Сорванный лотос

Слышится жалобный зов гуциня. Кажется, свет свечи начинает отгонять тьму. Цзян Чэн щурится, молча разглядывая обстановку. Это его покои. Здесь как будто ничего не изменилось, как будто пожар не поглотил Пристань Лотоса, как будто не было кровавого дождя. «Очередная иллюзия? — Цзян Чэн обречённо сводит брови у переносицы. — Сколько можно…» Цзян Чэн лежит на своей кровати, укрытый тёплым одеялом. В воздухе стоит тяжёлый запах трав. Какая у Цзян Чэна роль на этот раз? Что сегодня будет уничтожать его изнутри? Картина, похожая на ту самую, подаренную Лань Сичэнем, висит на стене. Цзян Чэн невольно останавливает на ней взгляд. Всё точно так же, как он помнит. Он смотрел на неё, когда засыпал и просыпался. «Тьма отобразила всё в мелких деталях… Я не поверю, — Цзян Чэн мысленно обращается к силе, которая сотворила всё вокруг. — В это невозможно поверить». Комната точно такая же, как и была в его воспоминаниях. А гуцинь как будто тихо плачет. Его мелодия медленная, измученная, отчаянная. Но не такая, какая была в предыдущем видении. Цзян Чэн не понимает её языка. «Кто зовёт меня?» Цзян Чэн пытается проморгаться, но глаза никак не привыкнут к свету. Цзян Чэн видит лишь силуэт. Рядом со столом, на котором располагается гуцинь, есть ещё один стол побольше. На нём и расставлены множество склянок, ступки с размолотыми в порошок сухими травами, какие-то вещи, которым Цзян Чэн не может дать названия из-за того, что не разбирается в лекарском деле. Осанка человека пряма и величественна. На нём тёмное, совсем чёрное ханьфу. На голове нет заколки, волосы собраны в лёгкую причёску, будто человек почти приготовился ко сну. Да только Цзян Чэну почему-то кажется, что уже глубокая ночь, и этот человек не идёт спать. Свеча на столе почти догорает. «Это не оригинально, — Цзян Чэн пытается вспомнить кого-то, кто носит тёмные одежды, да ещё и на гуцине умеет играть. — Я не знал этого человека при жизни». Цзян Чэн вспоминает, как горели тела Цзян Усяня и Лань Ванцзи. Смерти Цзинь Цзысюаня, Цзян Яньли и Сюэ Яна. Всё это он прокручивал в голове сотни, тысячи раз. Он помнит, не принимает произошедшее. Отказывается принимать, хотя уже ничего не исправить. Но он точно знает, что всё, что происходит сейчас — неправда. Мира, что окружает его, не существует. «Я не поверю, что это — реальность. Слишком глупые декорации, слишком реалистичные ощущения, всё слишком хорошо». Человек берёт новую свечу и лёгкой вспышкой ци зажигает её. Глаза Цзян Чэна распахиваются. Он узнаёт лицо этого человека. Измученный скорбью и несчастьем, Лань Сичэнь осунулся. Даже как будто постарел. Не лицом, не телом — выражением потухших глаз, слегка сведёнными бровями, губами, в которых нет и намёка на улыбку. Что-то в нём увяло. Что-то, чему Цзян Чэн не может дать описания. Весь его стан говорит о достоинстве, вся его душа, не имеющая масок в тишине ночи, не скрывает необъятной грусти. Цзян Чэн забрал тех, кто был дорог ему. Цзян Чэн сделал Лань Сичэню больнее всего. Ударил так, как жизнь никогда не била Лань Сичэня. И исчез. «Так вот оно что, — Цзян Чэн слегка сводит брови у переносицы. — Ты явился мне снова, как напоминание о том, чего я никогда не буду иметь». Цзян Чэну становится так горько, так невыносимо. Он не хотел такой жизни для Лань Сичэня: одиночество, пропитанное вечной скорбью. В сухом горле появляется комок. Цзян Чэн не хотел умирать, не хотел уходить, не хотел терять. А руки Лань Сичэня всё так же перевязаны. — Прости меня… — тихо-тихо говорит Цзян Чэн. Игра прерывается. Слёзы щиплют глаза Цзян Чэна. Он знает, что Лань Сичэнь ничего не слышит. У Цзян Чэна нет сил ни чтобы подняться, ни чтобы дотянуться до гуциня. Но пока у него есть голос, Цзян Чэн будет молить о прощении. — Прости меня… Лань Сичэнь поднимает голову и смотрит прямо на Цзян Чэна. Лань Сичэнь растерянно замирает, приоткрывая рот. Взгляд его вспыхнувший, неверящий, почти безумный. Цзян Чэн видит, как в свете свечи блестят его внезапные слёзы. «Ты видишь меня? Слышишь? …Так вот, какова эта иллюзия». Больно! — Ваньинь… Цзян Чэн и надеяться не смел бы. Мечта — услышать своё имя из уст Лань Сичэня вновь. Брови Цзян Чэна болезненно изламываются. Лань Сичэнь всё так же не проклинает его, не ругается. Зовёт трепетно и нежно. Будто ничего не изменилось, будто ничего не произошло. Лань Сичэнь всё ещё смотрит на Цзян Чэна, будто на целый мир. В чём подвох? Откуда ждать удар? «Пожалуйста, пусть эта иллюзия никогда не заканчивается…» Цзян Чэна переполняет тоска. Ему мало видеть Лань Сичэня. Он хочет коснуться его, он хочет снова услышать его голос. Немыслимые чувства сжимают его душу. Как жалко желать такого, когда понимаешь, что это всё — нереально. Но как же тянет Цзян Чэна к Лань Сичэню! Если бы не огромная слабость во всём теле, то Цзян Чэн бы уже встал и подбежал в нему, прижался бы всем телом и не отпускал, пока тьма снова не разлучила бы их. Но это тоже невозможно. Лишь фантазии. — Я тогда хотел сказать… — Цзян Чэн запинается, горло дерёт от сухости. Трудно говорить. — Чтобы ты отпустил себя. Ты ни в чём не виноват… Лань Сичэнь судорожно всхлипывает и рывком подрывается на ноги, будто сам не до конца верит в реальность происходящего. Но он не спешит подбегать к Цзян Чэну. Он, почти не глядя, берёт со стола пиалу с чем-то и только тогда неровным шагом подходит к Цзян Чэну. Они не могут оторвать взгляда друг от друга, жадно запоминая каждое мгновение. Лань Сичэнь становится на колени у изголовья кровати, едва дыша. — Ваньинь, это вода, — он подносит пиалу к губам Цзян Чэна. Лань Сичэнь аккуратно приподнимает голову Цзян Чэна. В глазах Лань Сичэня разливается нежность, ресницы трепещут от чувств, которые переполняют его. Цзян Чэн жадно пьёт. «Я хочу запомнить это, чтобы вспоминать потом, когда это всё закончится». Его организм нуждается в воде. Одна капля лекарства срывается с уголка его губ и скатывается за ворот. Лань Сичэнь кончиками пальцев завороженно стирает с лица Цзян Чэна мокрый след. — Ваньинь… — с глаз Лань Сичэня срываются слёзы. Цзян Чэн слышит нотки отчаяния, которые не удаётся скрыть. Он не может больше сдерживать себя. Даже если это — иллюзия… Пусть. Кто знает, как скоро тьма заберёт — его — Лань Сичэня вновь. Цзян Чэн обхватывает руками шею Лань Сичэня, притягивая его всего к себе. Каждое движение отдаёт болью в груди. Лань Сичэнь едва успевает отставить пиалу. Цзян Чэну нужно сказать вслух то, что раздирало его сердце долгое время. — Ты защищался, ты не просто так уничтожил моё тело, — Цзян Чэн говорит тихо-тихо. — Ты должен перестать винить себя и жить дальше. Я всё равно уже мёртв. Меня не вернуть. — Что ты такое говоришь, Ваньинь… — Лань Сичэнь дрожит всем телом. Он несмело, рвано, спешно обнимает Цзян Чэна, прижимает к себе, как самое дорогое, как самое ценное, что у него есть. Он глубоко вдыхает, зарывается рукой в волосы Цзян Чэна, носом ведёт по виску. Дышит Цзян Чэном, как и Цзян Чэн дышит им. Они слишком сильно соскучились друг по другу. «Пусть эта иллюзия не заканчивается. Умоляю, — Цзян Чэн часто моргает, чтобы не заплакать. — Небеса, дайте мне остаться в его объятиях… Разве я многого прошу?» Цзян Чэн горько выдыхает: — Они погибли из-за меня, — его голос дрожит, слова застревают в горле. — Лань Ванцзи и Цзян Усянь, Цзинь Цзысюань и Цзецзе, Вэни… И… Его голос срывается. О последнем человеке говорить больнее всего. — И Сюэ Ян… — по щекам Цзян Чэна катятся горячие слёзы. Лань Сичэнь замирает в его объятиях. — Их кровь на моих руках… Из-за меня ты остался один. Я не заслуживаю прощения! Но мне очень-очень жаль! Я… — Ваньинь, перестань, — Лань Сичэнь впервые перебивает его. Он поднимает голову и хочет отстраниться от Цзян Чэна, но ему не дают это сделать. — Не уходи! — Цзян Чэн всхлипывает, пугаясь до помешательства. Он комкает в ладонях ханьфу Лань Сичэня. — Не уходи! Руки Цзян Чэна начинают дрожать. Что он будет делать, если он больше никогда не увидит Лань Сичэня? Что будет, если Лань Сичэнь уйдёт, а тьма снова выбросит его туда, где он был до этого? Пусть его протыкают мечом, пусть рассеют душу — Цзян Чэн не отпустит Лань Сичэня. Он хочет посмотреть на него хоть немного. Пока иллюзия реальна настолько, что Цзян Чэн может касаться Лань Сичэня, пока он видит его, дышит им, он не хочет упускать ни одного мгновения. — Побудь ещё немного со мной! — Цзян Чэна погребает волна истерики. Он захлёбывается от слёз, дышит ртом, умоляюще сводит брови. — Не хочу возвращаться туда! Не хочу! Лань Сичэнь слышит слёзы в его голосе, не может не слышать. Теперь его движения более плавные. — Я здесь, — Лань Сичэнь приподнимается, чтобы опереться на локти и не давить весом своего тела на Цзян Чэна. Он как будто и себя успокаивает этими словами. — Я с тобой. Он тоже плачет. Их лица слишком близко, чтобы Цзян Чэн не видел его слёз. «Я такой жалкий слабак, — Цзян Чэн хотел бы спрятать заплаканный взгляд, да только оторвать его от глаз Лань Сичэня не может. Гордость, наверно, осталась во тьме. — Какое позорище». — Ваньинь, — Лань Сичэнь ласково вытирает подрагивающими пальцами слёзы Цзян Чэна. — Я не знаю, что ты видел до этого. Я не знаю, какие страдания принесла тебе тьма, но всё, что было до этого — ложь. Цзян Чэн насмешливо дёргает бровями: — Не верю. Лань Сичэнь горько вздыхает. В его глазах на мгновение мелькает страх. — Да, Ваньинь, все, кого ты перечислил, находятся в добром здравии, — Лань Сичэнь нежно улыбается сквозь слёзы. — Никто не умер. Это была лишь иллюзия, которая мучала тебя, пока тело несколько лун очищалось от тёмной ци. — Несколько лун? — иронично цепляется Цзян Чэн, ухмыляясь. — Ты хотел сказать, меня не было несколько лет. Он ни за что не поверит, что это — реальность. Что его спасли, что все живы и счастливы, что он не совершал тех ошибок, что не является проклятьем, что это тьма сводила его с ума. Невозможно. Скорее всего, то, что происходит сейчас — хитрая иллюзия, которая закончится, как только Цзян Чэн поверит во всё по-настоящему. Лань Сичэнь отрицательно качает головой. Он начинает неосознанно гладить щёку Цзян Чэна. — Я слышал, как пронзительно ты кричал. Я видел, как твоё тело искажалось, ибо тьма не хотела отпускать тебя. Как я хотел бы прекратить твои мучения быстрее, — Губы Лань Сичэня дрожат. — Ваньинь, как бы я хотел разделить их с тобою. — Не верю, — Цзян Чэн горько усмехается. Слёзы продолжают предательски катиться по его щекам. — Всё это когда-нибудь закончится. Я снова окажусь во тьме. Сичэнь, просто побудь со мной ещё немного. Цзян Чэн говорит, что думает. Он слишком отчаялся, чтобы строить предположения о последствиях своих действий или слов ещё и в иллюзии. — Я был с тобой всё время, пока ты лечился, — Лань Сичэнь по-доброму улыбается, да только слишком много душевных страданий таится в его улыбке. — Даже если бы ты прогнал меня, я бы не мог уйти. Цзян Чэн понимает по выражению лица Лань Сичэня: был. В этой иллюзии Лань Сичэнь был, заботился, не спал, тратил ци, чтобы помочь Цзян Чэну, чтобы до конца выгнать из него тьму. — То, что происходит сейчас — настоящая реальность? — недоверчиво спрашивает Цзян Чэн. Лань Сичэнь легко кивает: — Совсем скоро снежные цветы покроют землю. Лань Сичэнь делает паузу, осматривая лицо Цзян Чэна. Его руки ласкают кожу Цзян Чэна. Лань Сичэнь часто моргает, не давая слезам размыть его взор. Как будто он не может насмотреться на очнувшегося Цзян Чэна. — Ты был в забытьи так долго, — слова Лань Сичэня так отчаянны, так трепетны, что сердце Цзян Чэна сжимается. — Но я верил, что ты вернёшься… … Ко мне. Лань Сичэнь смотрит с такой мольбой, с таким благоговением, с такой любовью, что Цзян Чэну хочется раствориться в этих чувствах. Нельзя. — Как мне жаль… — раскрытая ладонь Лань Сичэня ложится на середину груди Цзян Чэна. Туда, где раньше было золотое ядро. Лань Сичэнь прикрывает глаза, чтобы не показывать всего горя, что переполняет его. — Что я не мог защитить тебя. «Как долго эта иллюзия будет мучать меня…?» — Это Лань Ванцзи про ядро рассказал? — Цзян Чэн скупо поджимает губы. — Он про всё рассказал, — голос Лань Сичэня леденеет. Каждое последующее слово даётся с трудом. — И про ваш разговор рассказал… Про оба разговора. Прости меня. «Надеюсь, в реальности ему хватило мозгов сохранить всё в тайне». Лань Сичэнь снова пытается отстраниться, только Цзян Чэн держит крепко: — За что прощать? — Ваньинь, ты… — Лань Сичэнь закусывает губу с такой силой, что она белеет. — Позволь мне быть твоим другом. Позволь мне быть твоим названным братом. Клянусь, я никогда не хотел тебе ни о чём рассказывать, не просил бы никакой взаимности. Цзян Чэн хмыкает. «Тьма так изобретательна, — ему почему-то становится смешно. — Просить прощение за подобное действительно только Лань Сичэню под силу. Можно было бы даже поверить, если бы я не помнил правды». — Ваньинь, не злись на меня, — Лань Сичэнь панически смотрит в глаза Цзян Чэна, вылавливая каждую его эмоцию. Его взгляд болезненный и отчаянный. — Просто позволь мне быть рядом, умоляю тебя. Только другом, только братом. Я тебя уверяю, я не претендую на большее! Теперь уже Лань Сичэнь цепляется за Цзян Чэна так, что ткань трещит, не выдерживая его силы. Думает, верно, что Цзян Чэн прогонит его. Только вот Цзян Чэн замирает, растеряв все слова. Он — давно знает — понимает, что Лань Сичэню «здесь» всё равно на отсутствие ядра, на ужасный характер Цзян Чэна, на следование тёмному пути. Лань Сичэнь всеобъемлющ в своей любви, готов принять все невзгоды ради Цзян Чэна. Ни одной преграды нет между ними. Цзян Чэн по глазам видит: любит его Лань Сичэнь, до смерти любит, ещё больше, чем раньше. Давит в себе надежду на большее, сам себе не признаётся, что хочет быть с Цзян Чэном. Любит до дрожащих губ, до застывших слёз, до рези в сердце. Так любит, что даже сейчас, умоляя о дружбе, не может в себе сдержать эту самую любовь. Лань Сичэнь, сам того не замечая, вплотную прижимается к Цзян Чэну. Все правдивые чувства плещутся в его глазах, все они не могут скрыться от Цзян Чэна. Лань Сичэнь может обмануть самого себя в том, что не претендует на большее. Цзян Чэна он обмануть не в силах. Почему же…?! Сейчас кажется, что нет ничего важнее, нет ничего желаннее, любимее Лань Сичэня. Так больно видеть его отчаяние. Даже здесь, в иллюзии. Так сложно, как же всё это сложно. Даже в иллюзии Лань Сичэнь действует на Цзян Чэна, как успокаивающее, как вода для умирающего от жажды. Почему же так больно даже сейчас?! Разве Цзян Чэн уже не настрадался вдоволь? Разве не пролил реки слёз, не закрыл своё сердце, только чтобы оно не выпрыгнуло из груди? Сколько ещё страдать ему? Сколько держать себя в руках? Сколько заставлять самого себя смиряться? Цзян Чэн начинает смеяться. Только не от облегчения. Это больше похоже на завывания раненого, бешенного животного. — Хватит… — Цзян Чэн жалобно скулит. Цзян Чэн смеётся и смеётся, смотря на Лань Сичэня. Цзян Чэн был уверен, что его не проймёт иллюзия, что он закроет своё сердце, и ни одна ложь не заставит его снова чувствовать боль. Однако, тьма так жестока. Цзян Чэн знал, что заплатит за тьму, знал. Но эта цена… Слишком высока! Как смешно, как больно, как отвратительно. — Вань… Инь… — глаза Лань Сичэня полны ужаса и непонимания. Цзян Чэном овладевает помешательство. Он дико воет, безутешно плачет, одержимо смеётся над самим собой, не в силах сдержаться. Цепляется за Лань Сичэня изо всех сил, что у него есть. Цзян Чэну казалось, что он выплакал все свои слёзы. Оказывается, в нём слёз хватит на бездонное озеро. — Хватит издеваться надо мной… — он начинает дрожать всем телом. Всю жизнь он притворялся, что у него нет чувств. А единственная эмоция — высокомерная, хищная злость. Всю жизнь он делал правильно, всю жизнь жил, как следует. Старался угодить близким людям, старался быть первым, старался быть лучшим. Не смирялся даже с тем, что было неизбежно, безрассудно, совсем отчаянно рвался вперёд и не прекращал сражаться. А что в итоге?! Он хватается за мираж человека, сердце которого разбивал при жизни, следуя навязанным убеждениям! Он — ничтожество с клеймом поверженного! Цзян Чэн до сих пор не научился проигрывать! Нет у него ничего и не будет! Всех, кого он любил, он потерял! Всех! Да за что же?! За какие грехи?! Что он снова сделал не так?! Где нужно было постараться ещё больше?! «Если я не заслужил при жизни, то возьму после смерти! Плевать! Плевать на все запреты и предубеждения!» Смех резко прерывается. Цзян Чэн импульсивно притягивает Лань Сичэня за шиворот к себе. Их лица близко-близко. Лань Сичэнь замирает, ошарашенный. Цзян Чэн хрипит прямо в губы Лань Сичэня: — Хватит. Я уже сошёл с ума… Цзян Чэн неловко целует, причиняя немного боли от столкновения. Он крепко прижимается своими губами к губам Лань Сичэня, хмурится, запоминая ощущения. Если его прямо сейчас выкинет обратно во тьму, то он ни о чём жалеть не будет. Он хочет наконец запомнить — будь прокляты сновидения и иллюзии — каково это: целовать Лань Сичэня. Лучше всего на свете. Простое, тесное прикосновение губ, а Цзян Чэну кажется, что пустоты внутри стало меньше. Лань Сичэнь не отвечает ему, но Цзян Чэн и не ожидал подобного от иллюзии. Цзян Чэн заглядывает в распахнутые глаза Лань Сичэня, замечает растерянность и неспешно отстраняется, снова почему-то начиная смеяться. Он откидывается на подушку и закрывает глаза ладонью. По его щекам текут слёзы, но он ни о чём не жалеет. Он чувствует, как начинает задыхаться от сумасшествия. — Давай же! Рассеивайся! — Цзян Чэну уже настолько больно, что даже смешно. Пусть тьма отберёт и это. — Я ни за что не поверю тебе! Цзян Чэн задушенно хохочет. Он всё ещё держится одной рукой за Лань Сичэня. Пока Цзян Чэн здесь, он не отпустит. Лань Сичэнь, отмерев, склоняется к уху Цзян Чэна: — Это реальность, клянусь… Цзян Чэн начинает ещё громче и безумнее смеяться. Нервный, больной смех разрывается в горле. Ему нечего бояться, ему нечего терять. Только в груди щемит. — Посмотри на меня… — Лань Сичэнь обжигает кожу своим дыханием. Его голос растекается по Цзян Чэну сладкой негой. — Пожалуйста. Цзян Чэн не двигается. Он широко, неестественно улыбается, скорее скалясь. Его желваки напряжены до судорог. Он сипло дышит, вдыхая через рот. Нос заложен от рыданий. Голова слишком сильно болит. «Почему всё это не заканчивается?» Подбородка Цзян Чэна касаются пальцами, ненавязчиво гладят, ласкают. Лань Сичэнь исступлённо гладит его лицо кончиками пальцев. Его касания едва ли ощутимы, да только Цзян Чэну кажется, что они прожигают кожу. Внутри оживает что-то сладкое, томное, жаркое. Цзян Чэну хочется потянуться за касанием, но он держит себя в руках. — Счастье моё, посмотри на меня, — молит Лань Сичэнь. Цзян Чэн, потрясённый услышанным, дёргается: — Я не верю тебе. — Свет мой, пожалуйста, — Лань Сичэнь невесомо касается губами его щеки, из-за чего по телу Цзян Чэна пробегают мурашки. — Посмотри на меня, любимый мой. — Не говори… — тремор полностью овладевает руками Цзян Чэна. Слишком больно слышать такие слова сейчас, после всего. — Не смей говорить так… Лань Сичэнь видит, какой он слабак. Цзян Чэну стыдно даже перед иллюзией. Цзян Чэн пьян от слов Лань Сичэня, загипнотизирован ими. Цзян Чэн вжимает ладонь в свои глаза, пытаясь хоть как-то прекратить и дрожь, и слёзы. На сердце неподъёмная тяжесть. — Пожалуйста, радость всей моей жизни, посмотри на меня, — Лань Сичэнь просит отчаянно, горько. Сам дрожит, сам не выдерживает происходящего. — Я так скучал по тебе. Цзян Чэн наконец пересиливает себя. Свои страх и отчаяние. Отстраняет ладонь. Они встречаются взглядами. Оказывается, Лань Сичэнь всё ещё плачет. Слёзы катятся из его глаз, только он совсем не обращает на них внимания. Не пытается их вытереть или спрятать. — Я клянусь, что это — реальность, мой дар Небес, — Лань Сичэнь всё гладит и гладит лицо Цзян Чэна. Всё, что копилось в его сердце, выливается наружу глуповатыми, но искренними словами. — Я так счастлив, что ты очнулся, что ты снова со мной, что смерть не отобрала тебя. Моё вечное проклятие, моя самая заветная мечта. Я не знаю, как, но я докажу тебе, что всё, что происходит — правда. Цзян Чэн забывает где он и кто он. Он слушает и не может поверить, что все эти слова — для него. Касания и речи Лань Сичэня чувственные, иступлённые, переполненные невыносимой жаждой. Лань Сичэнь оглаживает его подбородок, ласкает скулы, касается носа. Цзян Чэн мог бы фыркнуть, мог бы уклониться от этих телячьих нежностей, да только плавится всё внутри от речей Лань Сичэня, горит, голодно желает большего. «Это не правда… Не может быть правдой…» — И если ты, лотос мой, пожелаешь… Всё моё — твоё, я сам — весь твой, только твой, — Лань Сичэнь склоняется к Цзян Чэну. Его ресницы щекочут щёки Цзян Чэна. Они делят одно сорванное дыхание на двоих. — Не верю, — всхлипывает Цзян Чэн. Его сердце переполняет слишком много отчаяния. Лань Сичэнь же продолжает свою исповедь: — Я не отдам тебя никому, никакая сила тебя больше у меня не заберёт. Не бойся ничего, потому что я с тобой. Всё отдам, чтобы у тебя было всё хорошо. — Это когда-нибудь закончится… — хнычет Цзян Чэн. — Это всё когда-нибудь закончится… Слёзы Лань Сичэня падают на щёки Цзян Чэна: — Я никогда не перестану сражаться за тебя, я никогда не перестану быть на твоей стороне, — он совсем теряет контроль над собой. Цзян Чэн всхлипывает. Они касаются лбами. Коже не даёт соприкоснуться лобная лента. Цзян Чэна будто молнией прошибает, он захлёбывается дыханием, даже плакать перестаёт. Он никогда до этого не касался её. Лань Сичэнь начинает медленно бодаться, стягивая с себя ленту. Ткань скользит вверх. — Помоги мне, — всхлипывает Цзян Чэн. Он находится в таком состоянии, когда уже плохо соображает. Ему уже всё равно: настоящий перед ним Лань Сичэнь или нет. — Я больше не справлюсь один. Я — слабак. Я — ничтожество. Я больше ничего не стою, не умею, не могу… Он признаётся в том, что он — не каменный, не может выдержать всего. Ему станет легче уже от того, что Лань Сичэнь просто согласится ему помочь. Даже если этой помощи не будет, даже если это — иллюзия. Цзян Чэну важен сам факт поддержки. — Когда ты улыбаешься, весь мир замирает, — отвечает Лань Сичэнь. — Я вижу тебя во снах каждую ночь. Ты озаряешь мою жизнь. Небеса благословили меня тобою, твоим вниманием, твоею любовью. Лань Сичэнь целует Цзян Чэна. Целует нежно, трепетно, страстно. Цзян Чэну кажется, что душу свою на губах чувствует. Видно, взметнулась она, глупая, чтобы перелиться в Лань Сичэня, чтобы отдаться ему без остатка. Слиться, верно, хочет с душой Лань Сичэня, чтобы теперь уже навсегда остаться с ним, чтобы уже ничто никогда не посмело, не смогло их разделить. Цзян Чэн всем телом тянется к Лань Сичэню, обхватывает его руками, ласкает его шею, зарывается пальцами в густые мягкие волосы. Ничего он не может ответить Лань Сичэню. Он боится. До помешательства боится, что всё закончится. Только прижимается крепче, только всецело отдаётся Лань Сичэню, неуклюже тянет к себе. Делит приливы нежности и возбуждения. Цзян Чэн не думал, что он хочет Лань Сичэня так сильно: до напряженных до предела бёдер, до поджатых пальцев на ногах, до ярких вспышек в животе. Они отстраняются на мгновение — лишь вдохнуть и снова прижаться губами. — Люблю тебя, моя погибель, — Лань Сичэнь говорит это прямо в губы Цзян Чэна. — Люблю тебя, до бесконечности люблю. Цзян Чэна снова целуют. Вожделенно, неистово, безудержно. Поцелуй солёный от общих слёз. Лань Сичэнь облизывает, кусает его губы, а Цзян Чэну всё мало, всё недостаточно. Они не слышат теперь дыхание друг друга — только чувствуют. Они не пытаются раздеть друг друга, не пытаются окунуться в этот омут с головой. Они наслаждаются друг другом, этой ночью, своим счастьем. — Я не верю, что я жив, — признаётся Цзян Чэн. — Я не могу поверить. Это не может быть правдой. Всё это слишком хорошо. У меня так быть не может. Лань Сичэнь ластится к Цзян Чэну. — Ты со мной, больше ничто и никто не заберёт тебя у меня. Я клянусь всем, что у меня есть, что это — не проделки тьмы. Цзян Чэн сводит брови у переносицы и снова начинает плакать. Острая боль в сердце заставляет всхлипнуть и схватиться за грудь. Лань Сичэнь, бледнея, тут же считывает судорогу боли в лице Цзян Чэна. — Что такое? — его голос тут же становится серьёзным. — Что болит? Цзян Чэн качает головой: — Ничего, ничего… Просто сердце. А вот Лань Сичэнь наоборот отстраняется от Цзян Чэна и тут же идёт к столу со снадобьями. — Это из-за меня, дурака, — Лань Сичэнь спешно что-то смешивает и заливает тёплой водой. — Тебе нельзя волноваться. Нельзя. Цзян Чэн усмехается: — Ничего страшного. Лань Сичэнь угрюмо сжимает губы в тонкую полоску. Глубокие вдохи делают Цзян Чэну больно. Он старается дышать тихо, чтобы не спугнуть этот момент. Цзян Чэн всё ещё боится, что всё это исчезнет. «Пожалуйста, пусть это не заканчивается». Лань Сичэнь подходит к Цзян Чэну и помогает выпить лекарство: — Тебе нужно отдохнуть. Уже поздно. Завтра ты увидишь, что все живы и здоровы. Цзян Чэн горько вздыхает. Он прячет свой взгляд. Лань Сичэнь поклялся всем, чем только мог, чтобы убедить, что всё это — реальность, но… — Что, если «завтра» никогда не наступит? — тихо спрашивает Цзян Чэн. — Не наступит, если ты не заснёшь, — шутит Лань Сичэнь, улыбаясь уголками губ. Цзян Чэн пытается улыбнуться в ответ, но у него не получается. Он переплетает пальцы с Лань Сичэнем. От слёз Цзян Чэн чувствует себя ещё более опустошённым, чем до этого. Ужасно хочется опустить веки и отдаться сну. «Значит… Этому видению суждено кончиться…?» Он шевелит губами, едва слышно говорит, закрывая глаза: — К сожалению, я не заслужил, чтобы оно наступало. Лань Сичэнь горестно вздыхает, почти всхлипывает. Цзян Чэн чувствует, как целуют его пальцы. — Спи, моя ласковая луна. Спи, — Лань Сичэнь ощутимо, но не больно сжимает его руку. — Я сделаю всё, чтобы «завтра» наступило.