Сорванный лотос

В воспоминании земля в Пристани Лотоса дрожит, воды выходят из берегов. Потоки тьмы, вьющиеся вокруг Цзян Чэна, яростны и беспощадны. Он не контролирует их. Его тело является всего лишь сосудом. Цзян Чэн, будто сторонний наблюдатель, видит, как тьма ранит адептов, которые пытаются защитить свой орден, своих друзей, братьев по оружию. Их глаза полны животного страха. Да и как ему не быть? Цзян Чэн, который сам же отстроил Пристань Лотоса, сам денно и нощно разгребал дела своего ордена. Однако, он же, обезумевший, грозится погубить свой дом. Им приходится сражаться против своего господина, который имел строгий и вспыльчивый, но справедливый характер. И всё же, они уважали его. Тьма не щадит их. Это они будто боятся повредить тело Цзян Чэна. Цзян Чэн уже слышал эти панические, неконтролируемые крики. Они уже выбивали из него разум, доводя до сумасшествия. Цзян Чэн снова переживает то, что заставляло его тело бесконтрольно выгибаться. Он уже слышал этот хруст ломающихся костей, звук брызжущей крови и рвущейся плоти. Цзян Чэну кажется, что он уже видел это, просто забыл об этом. Откуда же Цзян Чэн помнит всё это…? Да, Цзян Чэн мог бы поверить, что он здесь сторонний наблюдатель, что всё это — промыслы тьмы, всего лишь иллюзии в его персональном бесконечном мучении. Мог бы, если бы не наблюдал своими глазами за происходящим с перспективы того самого существа, из-за которого погибло столько людей. В его ногах уже валяются несколько трупов, из которых тёмная ци охотно высасывает кровь. «Нет!!! — Цзян Чэна трясёт от ужаса. — Я не убивал их! Не убивал!» Цзян Усянь, судя по движению его губ, что-то говорит. Только что? Наверное, пытается управлять адептами в этой неразберихе. Цзян Чэн из-за криков адептов не может ничего разобрать. Он напрягает слух, как может. — Не навредите ему! Не навредите! Внутри Цзян Чэна всё переворачивается. «Не вредить мне? — глаза Цзян Чэна обжигают слёзы. — Что ты такое говоришь?! Зачем ты велишь не навредить мне?! Разве моя жизнь стоит дороже их жизней?!» Град разорванных клочков талисманов, успокаивающих нечисть, перед глазами так реален. Адепты пытаются прикрепить хоть один из них к телу Цзян Чэна, да только тщетно — тьма уничтожает их. Как и адептов, которые приближаются слишком близко. Душа Цзян Чэна извивается в неизмеримой муке. Он, потеряв грань между воспоминаниями и реальностью, пытается командовать тьмой, пытается защитить адептов. Цзян Чэн забыл, что они уже мертвы, что он уже видел их тела, омытые ливнем. — Не навредите ему! — крики Цзян Усяня теперь выходят на первый план. — Не смейте навредить! Тьма не подчиняется. Цзян Чэн вынужден наблюдать смерть каждого адепта. Видеть, как надежда гаснет в их глазах, как они падают наземь, как ломаются их мечи. А тьма издевается, будто вспомнив военное время. Она играет с каждым из адептов по отдельности, для каждого выбирая своеобразный и жестокий способ смерти. Цзян Чэн слышит всплески гуциня, так похожие на те, что ранее пробивались сквозь гул голосов. Лань Ванцзи пытается сдержать тьму, но у него мало что получается. «Не убивал я никого! Не убивал! Не убивал!!!» Цзян Усянь на мгновение отворачивается, защищая какого-то адепта. В его спину тут же врезается поток тьмы. Цзян Усянь, до этого парящий в воздухе, срывается вниз. «Нет!!! — для Цзян Чэна время будто замедляется. — Это не я его ранил! Не я!!!» Лишь всплеск энергии гуциня хоть как-то уберегает его от того, чтобы сломать шею от столкновения с землёй. Лань Ванцзи тут же кидается к Цзян Усяню. Адепты, до этого боявшиеся нападать, тут же с криками всей толпой кидаются к Цзян Чэну. Их бесконечные атаки загораживают собой Цзян Усяня и Лань Ванцзи. Но они не подготовлены сражаться с той силой, что обладает Цзян Чэн. Тьма убивает по несколько за раз. Цзян Чэн понимает, что уже поздно. На него снова обрушиваются проклятия, обвинения, злость за Цзян Усяня, за то, что им приходится сражаться с Цзян Чэном. Адепты больше не щадят Цзян Чэна, в их глазах загорается ненависть, страх же растворяется без следа. Они теперь не просто защищаются — они бьются насмерть. Неожиданно один клинок ранит Цзян Чэна. Больно! Всех тут же откидывает назад потоком тьмы. Да только это — не Цзян Чэн. — Не смейте вредить Учителю! Внутри Цзян Чэна всё содрогается. Он знает этот голос. То, во что превратилось тело Цзян Чэна, поворачивается. Сюэ Ян уже стоит в стойке. Одна его рука направлена точно на Цзян Чэна, другая — на небо. Он пропускает сквозь себя тьму, ослабляя Цзян Чэна, пытаясь вырвать из него тёмную ци. — Учитель, — Сюэ Ян, заметив, что Цзян Чэн смотрит на него, разговаривает с ним, как с живым. — Не оставляйте меня. В Сюэ Яна устремляется поток тьмы. «Я не убивал его… — По лицу Цзян Чэна начинают катиться слёзы. — Не убивал…» Цзян Чэн снова на арене. От такой резкой перемены он не сразу осознаёт, где он. Люди вокруг, притаившись, ждут окончания наказания. — А может, Цзян Фэнмянь поэтому и недолюбливал своего младшего сына? — предполагает женщина. — Он же с детства гадкий был, верно? И характер был ужасный. — Что уж там, характер! — Цзян Чэн слышит смешок мужчины. — Характер… Одним характером на тёмный путь не свернёшь, да дом родной не погубишь! Видно, душа была чёрная, как ночь! После погасшего пожара в Пристани Лотоса только пепел остался от того, что раньше звалось резиденцией ордена Юньмэн Цзян. Все его надежды на счастье Юньмэна размыла вода. Он так отчаянно, так сильно хотел защитить то, что осталось от его семьи, что в конечном итоге всё погубил. «Так значит, это я убил всех, кто жил в Пристани Лотоса? — Цзян Чэн дрожит всем телом, боясь осознать всё до конца. — Это я убил всех, кто был так дорог мне?! Это я обрёк Юньмэн на вечный позор и скорбь?! Это из-за меня они все погибли?! Это я виноват?!» Да только воспоминания, теперь так живо витающие в сознании, не оставляют для Цзян Чэна никаких сомнений. «Пожалуйста, убейте меня! — Цзян Чэн чувствует полное отчаяние. — Я не хотел… Не хотел! Не хотел! Не хотел!» Неужели пожар в Пристани Лотоса случился из-за него? Неужели взбунтовавшаяся тьма, которую он копил в себе, погубила всех и вся? Так это правда? Это Цзян Чэн принёс беду в родной дом? «Мне нужно было умереть ещё тогда, на Луанцзан, — думает Цзян Чэн. — Лучше бы я тогда умер! Война бы и без меня закончилась бы, просто длилась бы дольше! Но у других всё было бы точно хорошо». Только теперь уже ничего не исправить. Цзян Чэн перечеркнул все свои старания своим же выбором. Если бы он знал, что все его амбиции приведут к подобному. Цзян Чэн лишь хотел отомстить за родителей, укрепить Юньмэн и сделать свою семью счастливой. «Я виноват! Это я во всём виноват! Боги, пожалуйста, покарайте меня!» Цзинь Цзысюань берёт Цзян Яньли за руку и помогает ей лечь на землю. Места осталось совсем немного. Цзинь Цзысюань ложится совсем рядом с Цзян Яньли. Они ничего не говорят, ни плачут, ни молят о пощаде. Лишь только смотрят друг другу в глаза. Они не могут оторвать взглядов друг от друга. Весь мир с его злобой, ненавистью и завистью остаётся где-то далеко. «Пожалуйста, убейте меня! Убейте так, как только захотите! Только не их! Пожалуйста, не их! Не их!!! — Цзян Чэн, едва ли помня себя, может только мысленно умолять Небеса о милости. — Они ничего не сделали! Они не виноваты! Я виноват!!! Это я во всём виноват!!! Они не виноваты! Они не сделали ничего дурного! Совершенно ничего!!!» Верхняя часть начинает давить на тела Цзинь Цзысюаня и Цзян Яньли. Из их ртов начинает идти кровь. Цзян Чэн слышит, как ломаются их рёбра, как тихо всхлипывает Цзян Яньли. Видит, как крепко сжимает её руку Цзинь Цзысюань. Их тела плющатся и плющатся. Кожа лопается, оголяя мышцы. «Умоляю!!! — из горла Цзян Чэна не доносится ни одного звука, хотя от крика, от того воя, коим переполнена его душа, могли бы порваться голосовые связки. — Умоляю, лучше убейте меня!!! Меня!!! Меня!!!» Вскоре и их черепа лопаются, пачкая волосы мозгами. Но пытка не прекращается. Верх барьера всё опускается и опускается. Становится непонятно, где чей силуэт. Кровь, рваные куски плоти и вылезшие через рот кишки выглядят единым месивом. И всё это сдавливается и сдавливается, пока под «прессом» совсем не остаётся воздуха. Золотые одежды полностью напитались кровью. «Убейте меня!!! — Цзян Чэн, будто в бреду, может думать лишь об одном. — Убейте меня!!! Убейте!!! Убейте меня!!!» Цзян Чэн совсем забывает, что он и так уже… Ему просто хочется спасти свою семью. Это невыносимо! Всё, что происходит — просто невыносимо! «Убейте меня… — Цзян Чэн застывает, смотря на то, что осталось от Цзинь Цзысюаня и Цзян Яньли. — Убейте меня… Убейте меня…» Их голоса, смех, мысли, сердца, души навек замолкли. А люди всё ещё не расходятся. «Это ещё не закончилось?! — Цзян Чэн зол на весь мир. — Вам, подонкам, так нравится смотреть на то, во что вы превратили ни в чём неповинных людей?!» На арену выводят ещё одного человека. «Жив… — Цзян Чэн не верит своим глазам. — Но… Но зачем он здесь… Зачем…» — Чудовище! — кричит кто-то из толпы. — Смерть чудовищу! И вот теперь Цзян Чэну кажется, что он поистине чувствует боль. То, что он чувствовал от клыков змеи, что переживало его духовное тело немногим ранее, в кромешной темноте, — ничто, по сравнению с этим моментом. — Монстр! — плюётся кто-то другой. Толпа начинает ругать и поносить Сюэ Яна на все лады. — Теперь понятно, почему Цзян Ваньинь взял его в ученики! Может, он сам и сделал из мальчишки демонёнка! Толкнул ребёнка на тёмный путь! Как жаль, что его душу теперь не спасти! К рукам и ногам Сюэ Яна привязывают верёвки. По бокам от него в землю вбивают два обтёсанных столба, заострённых на концах. Ноги Сюэ Яна привязывают к основанию столбов, руки — к их вершинам. Теперь ноги Сюэ Яна не касаются земли, его тело держится только на натяжении верёвок. Сюэ Яна практически распинают в воздухе. «Умоляю!!! Не надо!!! Только не его!!!» Цзян Чэн ничего не может сделать! Цзян Чэну кажется, что он не выдержит. Просто не выдержит больше. За что ему всё это?! За что?! Он не хочет смотреть! Не хочет! Но и трусливо закрыть глаза тоже не может… К Сюэ Яну подходят двое слуг с увесистыми палками. Один становится перед Сюэ Яном, другой — сзади. Они замахиваются одновременно. Цзян Чэна оглушает вопль. «Не надо!!! — Цзян Чэн снова начинает остервенело вырываться, сумасшедшими глазами смотря на Сюэ Яна. — Пожалуйста, не надо!!! Накажите меня!!! Меня!!! Только не Сюэ Яна!!!» Сюэ Ян извивается, подсознательно пытается уйти от ударов, да только верёвки крепко его держат, фиксируя в одном положении. Палачи не жалеют его. Бьют со всей силы. «Он — всего лишь ребёнок! Он не сделал ничего дурного! Не сделал!!! Не сделал!!!» Цзян Чэн ослеплён такой болью, что даже не может понять, что с ним происходит. Судя по ощущениям, его душа ломается и плавится воедино одновременно. В его душе разливается океан горечи. Цзян Чэну так плохо ещё ни разу в жизни не было! «Только не его!!! Умоляю!!! Меня!!! Мучайте меня!!! Только не его!!! Не надо!!! Не надо!!!» Цзян Чэн достаточно близко, чтобы увидеть все ужасы, происходящие с Сюэ Яном. Цзян Чэн лицезреет, как из уголка рта Сюэ Яна начинает литься кровь, как ненависть наполняет его глаза. Но недостаточно близко, чтобы защитить, чтобы избавить от мучений, чтобы быть рядом по-настоящему. Цзян Чэн видит, как Сюэ Ян плачет навзрыд, слышит, как кости в его теле трескаются. Крики Сюэ Яна заменяют мир вокруг. Цзян Чэн больше ничего и никого не видит. Только Сюэ Яна. «Пощадите его!!! Умоляю!!! Пощадите!!!» Цзян Чэну кажется, что это не кости Сюэ Яна ломаются. Это он сам, Цзян Чэн, разбивается на множество мелких осколков с каждым последующим ударом. И нет и не будет ему утешения! Никогда не будет! «А-Ян!!! — безутешное горе обжигает Цзян Чэна. — А-Ян!!!» Один из палачей замахивается особенно сильно. По арене раздаётся душераздирающий детский визг. Все мысли Цзян Чэна замирают. Он с ужасом наблюдает, как слуги перерезают верёвки, а Сюэ Ян падает наземь. Он едва слышно стонет от боли. Сюэ Ян пытается ползти, но каждое его движение полно слабости. Сюэ Ян поднимает голову и замирает. Неожиданно гримаса боли и страданий оставляет его лицо. Кровавая улыбка Сюэ Яна разбивает сознание Цзян Чэна. — Учитель… — на его губах лопаются кровавые пузыри. Сюэ Ян смотрит прямо на него. Цзян Чэну кажется, что его сердце прямо сейчас вырвали из груди. Слёзы без перерыва льются из его глаз. Сюэ Яну больно, до ужаса больно, но он продолжает улыбаться. — У тебя ещё силы есть скулить?! — кричит один из палачей. Сюэ Ян даже не обращает на него внимания: — Учитель… Пожалуйста, не оставляйте меня… Он поднимает одну руку и тянется к Цзян Чэну. — Не оставляйте… Цзян Чэн начинает остервенело дёргаться. Он даже не замечает боли, которую он наносит сам себе. Будто молнии его пронзают, будто рубят на мелкие кусочки. Да только Цзян Чэн уже настолько перестал осознавать реальность, что буквально не ощущает боли. Ему кажется, что если он прямо сейчас не сорвётся на бег, не успокоит Сюэ Яна, не прижмёт к груди, не погладит по голове, то и сам умрёт. Цзян Чэн должен быть рядом с ним! Просто обязан! Голова Сюэ Яна падает лицом в песок, его тело обмякает. Сюэ Ян так и не дотянулся до Цзян Чэна. — Нет!!!!! — из глотки Цзян Чэна доносится лишь тишина, но там, где раньше билось сердце, всё сильно сдавливает и жжёт. Его лёгкие парализовало. Цзян Чэну так тяжело, что его начинает донимать головокружение. Внутри что-то обрывается. Что-то насильно отнятое, что-то горячо любимое. Мир вокруг гаснет. Цзян Чэн понимает, что Сюэ Ян не очнётся. Теперь яркий свет его жизни покрыли тени. Цзян Чэн тонет в сожалении. Тёмные воды забирают его, окатывают своими холодными, безжизненными волнами. «Прости меня, А-Ян… Я не смог тебя защитить…» Цзян Чэна забирает тьма. «Прости меня… Прости меня… Прости меня…» Цзян Чэну сейчас кажется, что его жизнь была никчёмной и эгоистичной. Если бы у него был ещё один шанс, он бы всё исправил. Он бы вырастил из Сюэ Яна хорошего человека, он бы рассказал Лань Сичэню о своих чувствах, он бы позаботился о своей семье, он бы не позволил Вэнь Юаню остаться одному. Он бы не стал тёмным заклинателем. «Кто же знал… — Цзян Чэн усмехается. — Кто же знал, что мне, похоже, лучше было бы никогда не рождаться …» Его снова окружает тьма. Цзян Чэн снова сидит на холодном полу в полной неизвестности. Теперь Цзян Чэн не воспевает ночь, в которую появился на свет. Нет. Он её проклинает. Цзян Чэн чувствует, что устал. Не в физическом плане. В моральном. Внутри только пустота. Цзян Чэн сидит на месте, не желая двигаться и вставать, не желая идти дальше и сражаться. Но ради кого? Как? С кем? Вместе с дорогими людьми Цзян Чэн потерял смысл жизни. Ему не к кому возвращаться даже в виде призрака. И ни один призрак, ни один демон не найдёт его во тьме, что сейчас окружает Цзян Чэна. Вокруг никого и ничего нет. И если Цзян Чэн обречён на вечное одиночество в забытьи, то… То, значит, он заслужил это? Он устал. Он хочет домой. Он хочет побыть счастливым хоть мгновение. Все оставили Цзян Чэна. Он остался один. Его сердце не бьётся, но душа всё ещё чувствует боль. Цзян Чэн теперь всегда будет чувствовать всё это? Теперь он навечно останется один на один с той пустотой, что переполняет его? Тьма теперь вечно будет окружать его? Все его силы будто враз исчерпали себя. Даже слёзы не катятся из его глаз. «Не хочу существовать… — Цзян Чэн сидит на полу. Ему холодно, но и подняться сил нет. — Я не хочу существовать…» Неожиданно тьму над Цзян Чэном начинают покрывать звёзды. Полная луна освещает мокрые щёки заклинателя, играющего на гуцине. Почти все его пальцы перемотаны плотной белой тканью, однако, всё равно на самых кончиках виднеется впитавшаяся кровь. Видно, за ранами ухаживают чисто символически. Кожа, которую вечно тревожат, не может зажить. Взгляд у Лань Сичэня пустой, неосмысленный, потерявшийся, заплаканный, подавленный. Он будто в трансе от бесконечного горя. «Границы Облачных Глубин? — Цзян Чэн равнодушно осматривается. — Что Лань Сичэнь делает здесь?» Каким-то образом Цзян Чэн понимает язык музыки. Она без перерыва говорит одно и то же. — Ваньинь, Ваньинь, Ваньинь, Ваньинь, Ваньинь… Их личный, тайный, родной зов. Только их, только с Лань Сичэнем, только с ним одним. Всё внутри скручивается в тугой жгут. «Зачем ты зовёшь меня? — Цзян Чэн прикрывает веки. По щекам текут беспомощные слёзы. — Спросить, почему я убил нашу семью? Что же я смогу тебе ответить?» Ничего. Цзян Чэна бросает в мелкую дрожь. Цзян Чэн сжимает кулаки, пытается взять себя в руки, да не может. Вот перед ним Лань Сичэнь. Вот тот, кого он страстно желал в опьянении снов, от чьих рук тайно сходил с ума, от чьего голоса внизу живота разливалось тепло. Вот же он, Лань Сичэнь. Зовёт его отчаянно, от всего сердца горестно призывает. Зачем же? Для того, чтобы оправдать? Да только нет Цзян Чэну оправдания. Нет и никогда не будет. Незачем его оправдывать Лань Сичэню. Пусть лучше винит во всех грехах, проклинает, да и держит обиду до конца жизни. Но нет же. Всё неймётся ему, неприкаянному, всё жаждет встречи, всё молит Небеса ещё хоть раз, хоть один-единственный раз поговорить с Цзян Чэном. Сколько он тут уже сидит? Сколько времени зовёт? Перестанет ли звать когда-нибудь? — Лань Сичэнь. Цзян Чэн приподнимает веки. Лань Цижэнь стоит за спиной Лань Сичэня. — Дядя. — Лань Сичэнь, завтра тебя ждут дела в Цинхэ Не, — строго напоминает Лань Цижэнь. Лань Сичэнь отвечает, не переставая перебирать струны: — Дядя, я помню о всех своих обязанностях, — а голос совсем пустой, будто льдом покрытый. Лань Цижэнь недовольно дёргает уголком губ, но некоторое время ничего не говорит. Кажется, будто он слушает игру Лань Сичэня, но ведь… Он ведь точно понимает, что раз за разом отыгрывает Лань Сичэнь, кого же он зовёт. — Его душу пытались призвать сотни заклинателей, — как бы между делом говорит Лань Цижэнь. — Он не откликнулся. Лань Цижэнь не называет имени, но все прекрасно понимают, о ком идёт речь. Лицо Лань Сичэня мрачнеет: — Они — не я, дядя, — отвечает глухо, совсем безжизненно. — Он придёт ко мне. Глубокая складка постепенно появляется меж бровей Лань Цижэня: — Столько лет прошло после его смерти, а ты снова и снова тревожишь свои раны! Да и ради кого! Не пора ли прекратить это безумие? — Он придёт ко мне, — упрямо повторяет Лань Сичэнь. «Лет…? — Цзян Чэн непроизвольно отшатывается. — Разве с моей смерти могло пройти столько времени?» — Ты ведёшь себя неподобающе для мужчины в расцвете сил, — Лань Цижэнь повышает голос. Видно, что недовольство долго копилось в нём. — Ты понимаешь, что давно должен был связать себя узами брака? Мы уже об этом столько раз говорили! В чём проблема? Почему ты упрямишься? Лань Сичэнь слишком громко задевает одну из струн, уже более явно выдавая своё раздражение. Вся его спина напряжена до предела. Он молчит какое-то время. А по лицу видно, что мыслями он не здесь, не в этом времени. — Он придёт ко мне, — Лань Сичэнь грустно, едва заметно улыбается. На его глаза накатываются слёзы. — Он придёт ко мне. Цзян Чэну кажется, что он задыхается. Горло режет изнутри. Цзян Чэн всхлипывает громко и безутешно. Так, как не позволял себе при жизни. Лань Цижэнь возмущённо цыкает и резко разворачивается. Видно, он больше не видит смысла продолжать этот разговор. Лань Сичэнь остаётся в одиночестве. — Он придёт ко мне, — повторяет Лань Сичэнь, хотя возле него никого нет. — Он придёт ко мне. Его веки опухшие и покрасневшие. С глаз срываются бусины слёз. Его нервы совсем расшатаны, на пределе находятся. Ещё чуть-чуть — и срыв. Цзян Чэн начинает тихо выть, закрывая ладонями рот. Вся его семья мертва. Тот, кого он любил — никак не может пережить его смерть и отбросить все старые, вросшие чувства. В груди Цзян Чэна будто вырвали всё, выскребли до скрипа. Вот, что осталось после него: одно несчастье. — Он придёт, если я буду ждать. А выражение лица у Лань Сичэня такое, что прикажи ему чай пойти выпить или повеситься на струнах собственного гуциня, так он и слов не разберёт, не расслышит. Не здесь он находится. Не видит он ни ночи, ни пейзажа, не чувствует боли в руках, от которых почти вся кровь отлила, от того они и стали нездорового фиолетового оттенка. А, может, ещё какие болезни у него. Если есть, то почему он не лечится? — Я буду всегда его ждать… Цзян Чэн больше не может на это смотреть. Он падает на колени напротив Лань Сичэня. Он готов говорить. Цзян Чэн не уверен, что у него получится, но другие духи, даже не заклинатели, как-то же справляются с этим. Цзян Чэн возносит руку над гуцинем. Коснуться струн так страшно. Но Цзян Чэн не вправе больше мучать Лань Сичэня. Пусть лучше сейчас оборвать эту нить, чем Лань Сичэнь будет продолжать мучать себя. У него впереди ещё целая жизнь. Цзян Чэн хочет коснуться его руки, но ничего не получается. Жаль. Очень-очень жаль. Попытаться всё-таки стоило. Цзян Чэн щурится, представляет, что кладёт руку поверх руки Лань Сичэня, но на самом деле касается струны. — «Сичэнь… Я здесь, Сичэнь». Глаза Лань Сичэня широко распахиваются. Он поднимает взгляд. Кажется, будто он смотрит на Цзян Чэна, да только, увы, нет. Лань Сичэнь смотрит сквозь, скорее куда-то вбок. — Вань… Инь… — его голос срывается. — Ваньинь… И больше ничего сказать не может. Им не дотронуться друг до друга. Как бы сильно ни хотелось им обоим, но жизнь не сжалится над ними. Никогда им больше не познать объятий друг друга, никогда не пообщаться напрямую. — «Скажи мне честно, — Цзян Чэн слегка сводит брови у переносицы. — Это — реальность?» Лань Сичэнь замолкает. Его ресницы дрожат. Он сильно сжимает челюсти, да только Цзян Чэн всё равно слышит его скулёж. Лань Сичэнь пытается спрятать взгляд, да только вот они — его нескончаемые слёзы, его невыносимые страдания, бездонная скорбь. Прямая осанка Лань Сичэня ломается, горбится. Он склоняет голову пред Цзян Чэном, не имея возможности вынести всё то, с чем жил столько времени. Оно взорвалось, снова полоснуло его своими лезвиями. Лань Сичэнь покорно закрывает глаза, чтобы Цзян Чэн ничего не увидел, чтобы ничего не заметил, чтобы не жалел его. Чтобы не знал, с каким на сердце камнем, Лань Сичэнь жил все эти одинокие годы. Да только не знает он, не слышит, как громко плачет Цзян Чэн. Сидя напротив, уже не выдерживает. Не таким он видел будущее Лань Сичэня, совсем не таким. И теперь осознание всего бьёт его, не жалея, калечит. — Ваньинь, прости меня… — Лань Сичэнь начинает рыдать ещё сильнее. — Пожалуйста, прости… Рука Цзян Чэна по инерции тянется утереть слёзы Лань Сичэня, но он останавливает себя на полпути. Он не способен сейчас даже на это простое действие. А так хочется коснуться… Но всё, что есть у Цзян Чэна — пустота. Цзян Чэн возвращает руку на гуцинь: — «Мне не за что тебя прощать». Плечи Лань Сичэня начинают крупно подрагивать: — Что же ты такое говоришь, Ваньинь? Разве ты не помнишь, кто уничтожил твоё тело? «Моё тело? — Цзян Чэн ведёт бровью. — Ах да… Я не видел своего тела, когда был в Пристани Лотоса». — «И кто же?» Лань Сичэнь сильно сжимает челюсти. Ему не сдержать свои рыдания, он задыхается от них. Он опускает голову, показывая полное раскаяние. Он мучится, ужасно мучится от того, что больше никогда не знать ему счастья. Лань Сичэнь хрипит из-за кома в горле: — Я… Цзян Чэн поджимает губы. Лань Сичэнь столько лет звал его только для того, чтобы попросить прощения. Ни призвать к ответу, ни обвинить в злодеяниях. Попросить прощения за то, что ему пришлось сделать. Попросить прощения у человека, которого не суждено больше никогда увидеть, которого он любит, которого пришлось уничтожить. «Так вот что это тогда было… — Цзян Чэн всё постепенно осознаёт. — Вот почему тогда, среди тьмы, я неожиданно увидел твоё лицо… Ты убил то, что от меня осталось, и это дало моему сознанию проясниться». — «Я не помню этого, значит, мне не за что тебя прощать», — отвечает Цзян Чэн. Из горла Лань Сичэня доносится вскрик. — Ваньинь… Я… — он закрывает ладонями своё лицо, едва ли имеющий силы выговаривать слова. — Мне нет прощения… Цзян Чэн не хочет выпытывать у Лань Сичэня о возможных причинах своей судьбы, о том, почему он застрял во тьме. Что произошло, то произошло. В любом случае, он ни за что не будет винить Лань Сичэня. Цзян Чэн не хочет бередить раны Лань Сичэня или делать ему ещё больнее. Он не за этим здесь. Цзян Чэн спешит снова прикоснуться к струнам гуциня. — «Ты облегчил мои страдания, Сичэнь. Я бы мог навредить этому миру ещё больше, если бы ты пощадил меня и моё тело. Пусть лучше так. А там… Там мне хорошо, — он врёт без зазрения совести. — Не нужно винить себя, Сичэнь. Это я во всём виноват, ты же знаешь, что это моя вина». — Мир… Какой мир, Ваньинь? — Лань Сичэня отрицательно качает головой. — Какой мир? Твоя душа не сможет переродиться… — «Сичэнь…» Цзян Чэн чувствует, как тьма снова забирает его, погребает, будто последний вал. Он судорожно тянется к струнам. — «Си…!» Последний звук гуциня остаётся оборванным. Он не успевает «сказать» то, что хотел. Цзян Чэн так желал утешить Лань Сичэня и облегчить его страдания, а судьба снова посмеялась над ним. «… прости, что тебе пришлось это сделать. Прости, что я вынудил тебя защищать этот мир и самого себя таким способом». Эта невысказанная фраза тяготит Цзян Чэна. Глупо надеяться, что они ещё когда-либо встретятся. И сейчас это выглядит, будто Цзян Чэн оставил Лань Сичэня, будто действительно вспомнил, разозлился и обиделся. — Я не хотел уходить! — ревёт Цзян Чэн в неожиданной вспышке ярости, а из горла ни звука. — Не хотел уходить!!! Ему так жаль. Ему нужно было сразу заговорить с Лань Сичэнем, объясниться, чтобы не осталось спорных вопросов. Чтобы Лань Сичэнь больше не мучился, чтобы скорбь начала покидать его сердце. — Слышишь меня?! — Цзян Чэн давится словами, обращаясь к тьме. Горло сухое-сухое. — Я не хотел уходить! А всё гордость, неизмеримая гордость Цзян Чэна, которая всегда играла с ним злую шутку. Как жаль, что раньше её нельзя было вырвать, при жизни. А сейчас… Пусть растёт себе, ни на что не пригодная. — Не хотел!!! — ноги Цзян Чэна подкашиваются от бессилия. Он хватается за голову, с силой цепляясь ногтями за кожу, раня самого себя. Цзян Чэн падает на ледяной пол. Разбитый, незаслуженно прощенный и немощный. Ему не нужно прощение. Лучше пусть Лань Сичэнь забудет его! Или нет? Эгоистичное желание обжигает душу. Разве Цзян Чэн по-настоящему хочет, чтобы Лань Сичэнь забыл его? Или это снова слепой самообман во имя общего блага? Цзян Чэн будет помнить Лань Сичэня всегда. Что ему ещё остаётся в этой давящей тьме, как не поддаваться воспоминаниям и сожалениям? Как бы Цзян Чэн не хотел бы убедить себя в том, что «нужно, правильно» чувствовать, да не может. Ему не хочется, чтобы Лань Сичэнь забывал о нём. Хочется, чтобы именно Лань Сичэнь помнил вечно — так же, как и будет помнить, тосковать Цзян Чэн. «Ночь длинна, снов много…»