Сорванный лотос

Перед глазами стоит горящая Пристань Лотоса. Кровавый ливень не в силах прибить тёмно-серый, смолянистый дым к земле. Цзян Чэну мерещатся крики. Хоть они давно затихли, хоть обгоревшие трупы не могут кричать, Цзян Чэн всё равно слышит их. Ужас интонаций прошибает Цзян Чэна насквозь. Они неутихающим эхом живы в сознании. Цзян Чэн видит Лань Ванцзи, трепетно прижимающего труп Цзян Усяня к себе. Как оплакивает свою погибшую любовь. Внутри Цзян Чэна всё скручивается, переворачивается, завязывается в плотный узел. — Не надо!!! — Цзян Чэн в отчаянии срывается с места. — Не надо!!! Цзян Чэн всем телом подскакивает на кровати, просыпаясь от собственного душераздирающего крика. Он распахивает глаза, в приступе паники впиваясь руками в одеяло, натягивая его до скрипа. В нём бьётся истерика. Даже в антураже собственных покоев мираж полон голосов. Гул громких проклятий бесконечен. «Не надо…» К нему подбегает Цзян Яньли. — А-Чэн, А-Чэн, — она крепко обнимает его. — Всё хорошо, А-Чэн. Всё хорошо. Цзян Чэн трясущимися, непослушными руками старается аккуратно обнять её в ответ. Он и сказать-то ничего не может — настолько нет контроля над собственным телом и духом. Воздуха будто нет, совсем нет. Липкий ужас перекатывается по конечностям. Цзян Яньли гладит его по голове, как в детстве. У неё нет сил, чтобы помочь Цзян Чэну сесть, поэтому ей приходится склоняться самой. — А-Чэн, ты дома, всё хорошо, — её голос как всегда мягкий и ласковый, успокаивающий. — Всё хорошо. Почему ты так рано проснулся? Тебе нужно отдыхать, набираться сил. По голосу слышно, как она старается улыбаться, чтобы Цзян Чэн быстрее успокоился, перестал трястись. Она нежна к нему, как к маленькому ребёнку. «Они все живы, живы, живы…» — Цзян Чэн насилу берёт себя в руки. — Цзе… Цзе… Цзян Яньли тут же отвечает ему: — Я здесь, А-Чэн. Я всё время была здесь. Он отпускает Цзян Яньли, но она не уходит и садится на кровать, держа его за руки. — А-Чэн, тебе приснился кошмар? — она спрашивает очень ненавязчиво. — Может, поделишься? От этого становится легче. «Легче? — Цзян Чэн угрюмо молчит. — Мне не будет легче, если ты узнаешь, что я слышу и вижу во снах». Он переводит тему: — Цзецзе, почему ты здесь? Сейчас же раннее утро. Разве это будет хорошо для ребёнка, если ты не будешь высыпаться? Цзян Яньли мягко улыбается: — А-Чэн, я сама сегодня рано встала и захотела посидеть с тобой, — в её глазах появляются задорные огоньки. — Разве твоя Цзецзе недостаточно хороша, чтобы охранять твой сон? Она не настаивает. Если Цзян Чэн намеренно избегает этой темы, значит, не хочет об этом говорить. Цзян Яньли всегда старалась понимать и оберегать Цзян Чэна в меру своих возможностей. Цзян Чэн привычно хмурится: — Цзецзе, я уже вырос и больше не маленький. Взрослые нуждаются в меньшей заботе, чем дети. «Если у Цзецзе родится мальчик, обязательно научу его стрелять из лука… И драться, — уверенно решает Цзян Чэн. — А если девочка… то тоже научу! Только б дожить». — Да? — Цзян Яньли легонько щипает его за щёчку. — Мне кажется, что в каждом возрасте человек нуждается в этом. Цзян Чэн ведёт плечом. Он не привык к такому повышенному вниманию к себе. Цзян Яньли встаёт и наливает ему воды. Цзян Чэн с благодарностью принимает пиалу. — А-Чэн, я подумала… — неуверенно начинает Цзян Яньли, снова усаживаясь рядом. — Может, ты… В покои врывается растрёпанный Цзян Усянь: — Что случилось?! Я слышал крик. Цзян Яньли манит Цзян Усяня к себе: — Всё хорошо, А-Сянь. Тебе не о чем беспокоиться. Просто А-Чэну приснился кошмар. Цзян Усянь сразу становится более спокойным. Он, сонно потирая глаза, подходит, садится на пол и кладёт голову Цзян Яньли на колени. — А что за кошмар? Цзян Чэн, который теперь вынужден снова переводить тему, лишь огрызается: — Не твоё дело. Цзян Усянь на это лишь сладко зевает и позволяет Цзян Яньли приводить в порядок свою причёску. — Цзецзе, как ты себя чувствуешь? — тихо спрашивает Цзян Усянь. — Может, ты бы пошла и отдохнула? Я посижу с Цзян Чэном. Цзян Яньли отрицательно качает головой: — А-Сянь, я только недавно пришла к нему. Цзян Чэн, наблюдая за их милым взаимодействием, быстро придумывает план. «Если Цзецзе уйдёт, то можно вытрясти информацию из Цзян Усяня, — Цзян Чэн косится на него. — Пока Цзецзе здесь, он наверняка будет ускользать от вопросов». — Цзецзе, Цзян Усянь прав, — говорит Цзян Чэн. — Тебе нужно отдохнуть. Цзян Яньли внимательно смотрит на Цзян Чэна, о чём-то думая. Она нежно улыбается, кивает и неспешно покидает покои. Воцаряется молчание. Цзян Усянь медленно усаживается на кровать, занимая место, нагретое Цзян Яньли. Он рассеянно блуждает взглядом по комнате. Цзян Усянь первым подаёт голос: — Как ты себя чувствуешь? Тебе помочь сесть? Цзян Чэн же не намерен вести ненужные ему разговоры. Он отрицательно качает головой, самостоятельно принимая полулежачее положение. — Почему А-Ян всё ещё в Гусу? С Цзян Усяня будто стряхивают сон. Сам он подбирается, взгляд становится серьёзнее и осмысленнее. Цзян Усянь теперь прямо смотрит на Цзян Чэна. — А почему ему следует возвращаться? — с лёгким раздражением спрашивает Цзян Усянь. — Я хочу увидеть его, — тотчас отвечает Цзян Чэн. Цзян Усянь недовольно цыкает. — Ты чуть не умер из-за этого выродка, — он сжимает кулаки. — Тебе после всего ещё хочется видеть его рожу? Цзян Чэн тяжело вздыхает. «Я бы и хотел на него разозлиться, да выбить всю дурь. А толку?» Цзян Чэн мог бы наказать Сюэ Яна уже несколько раз. За дело. Было за что: за непослушание, за обман, за драки, за кражи, за неуважение к стоящим выше по статусу. Да только рука не поднималась. Цзян Чэн чувствует: каждый удар по Сюэ Яну будет ударом по самому себе. Даже если Сюэ Ян будет упрямо сдерживать крики, сердце Цзян Чэна всё равно будет разрываться на части. Наказать его за то, что произошло? За убийство Су Миншаня и Цзинь Гуанъяо? Надо бы. Цзян Чэн и сам недоволен этим поступком. Он знает, что правильно было бы наказать. Слишком уж много проблем он за собой потянул. «Я такой слабак, что не могу наказать провинившегося ребёнка. Какой из меня справедливый учитель? Выгораживаю Сюэ Яна где можно и где нельзя. Позорище, да и только! Никакой правды во мне нет! Что бы Матушка сказала?» Цзян Чэн запутался. До такой степени, что если бы ему сейчас кто-нибудь сказал, что на самом деле это не Сюэ Ян убил прихвостней Цзинь Гуаншаня, то Цзян Чэн бы поверил в тот же момент. «Я не справился с его воспитанием, я не справился с ролью учителя, я вообще ни с чем не справился». — Я хотел за него умереть, — говорит Цзян Чэн. Цзян Усянь дёргается, резко заглядывая Цзян Чэну в глаза. Он смотрит на Цзян Чэна, как на сумасшедшего. — Я хотел за него умереть, — повторяет Цзян Чэн. — Я закрыл А-Яна собой, потому что хотел это сделать. И не сожалею. Сожалел бы, если бы тогда не успел и не смог. Цзян Усянь сжимает челюсти. — Если в будущем нужно будет защитить его жизнь, я сделаю это ещё раз, — добавляет Цзян Чэн. — Ты совсем рехнулся?! — не выдерживает Цзян Усянь. — От него было столько проблем! Я знаю про то, что он учудил в военном лагере с талисманом! Доложили! Но стерпел, ведь ты всё-таки взял его в ученики! Я решил, что ты волен в своём выборе! Что он будет слушаться тебя, как ученик должен слушаться учителя! В голосе Цзян Усяня слышны слёзы несправедливости. — Ты подумал о нас?! Ты подумал про нас с Цзецзе? Мы, твои брат и сестра, как бы жили с этой потерей?! Решил защитить этого сукиного сына?! За какие такие блага?! — Цзян Усянь забывается в своей злости. — За кражи?! За постоянные драки?! За тёмную ци?! За монстра?! За то, что чуть не погубил тебя?! Цзян Чэн начинает нервно прокручивать Цзыдянь. Только теперь это действительно просто кольцо. Нет ничего: ни блеска молний, ни накопления энергии. Цзыдянь мертвенно тих и пуст. Снова. — И как удобно он убил сына шлюхи, который что-то говорил про службу Сюэ Яна у Вэней! — Цзян Усянь достаёт из-за пазухи кинжал с вэньской эмблемой, демонстрируя его Цзян Чэну. — И вот, что мы нашли у него! Какая верность хозяину! Какое лицемерие! Подумай, Цзян Чэн: за кого ты чуть не отдал жизнь?! Цзян Чэн неверяще тянется к кинжалу. Цзян Усянь охотно отдаёт его. Цзян Чэн острым, болезненным взглядом осматривает клинок. Видно, что за ним хорошо ухаживали: протирали, полировали маслом. Нет на ножнах ни одной царапины, ни потёртости. Будто Цзян Чэну дали новый, едва выкованный клинок. «Неужели… Неужели А-Ян до сих пор хранит его? Зачем? — Цзян Чэн вытягивает лезвие. Так и есть. Наточенный металл блестит даже в слабом утреннем свете. — А-Ян…» Сердце Цзян Чэна щемит. Ком появляется в горле. Почему Цзян Чэн чувствует, что его в любой момент могут начать душить слёзы? Из-за расшатанных нервов? Из-за лавины чувств? Из-за чего? — Это я дал ему этот кинжал когда-то, — неживым голосом говорит Цзян Чэн. — Что? — бестолково спрашивает Цзян Усянь, хотя всё прекрасно слышал. — Это мой первый военный трофей, — поясняет Цзян Чэн, вертя кинжал в руках. — Как-то на войне я уничтожил большой отряд Вэней. Выживший командир, оставшись без меча, попытался этим кинжалом пронзить моё сердце. Того Вэньского пса я убил. Кинжал же забрал. А потом я отдал его А-Яну, чтобы он мог защитить себя. У Цзян Усяня озадаченное лицо. Он молча смотрит на то, как Цзян Чэн прячет кинжал под подушку. Цзян Чэна интересует ещё один вопрос: — Что-то стало известно про ту тварь, что ранила меня? — Едва ли, — недовольно тянет Цзян Усянь. — От твоего ученика единственное, что удалось узнать, так это то, что он виноват и заслуживает наказания. Больше из его завываний даже Лань Чжань ничего не смог понять. Цзян Чэн подозрительно косится: — Так что он в Гусу забыл? — А куда ещё его было деть? — возмущается Цзян Усянь. — Вэнь Цин только и смогла определить, что с физической точки зрения с ним всё хорошо. А вот глава Лань смог нащупать при помощи техник своего клана какую-то странную сущность. Цзян Чэн ахает: — В А-Яне? Цзян Усянь кивает. — И что за сущность? — спрашивает Цзян Чэн. Что-то здесь определённо не так. Что-то, что не даёт Цзян Чэну покоя. Он никогда не слышал о сущностях, живущих в людях. Да ещё и столько времени оно скрывалось внутри. — А мне почём знать? Что-то демоническое. Неизвестно подсадили ему это или имел с рождения. Забрали твоего Сюэ Яна в Гусу для изучения. И поделом! — Цзян Усянь кривится, верно, от воспоминаний об Облачных Глубинах. — Пусть поест их травы и овощей! Посмирнее будет! А то бешеный какой-то совсем. — В смысле бешеный? — пугается Цзян Чэн. — Не в смысле на людей кидается, а… — Цзян Усянь поднимает взгляд вверх, пытаясь подобрать верное слово. — Жуткий? Странный? Дикий? Эээ… Сам увидишь, как привезут его. Цзян Усянь мнётся, перебирая складки своего ханьфу: — Это ты велел ему пойти служить Вэням? Цзян Чэн отрицательно качает головой: — Я никогда не спрашивал его о причинах. Но благодаря ему Не Минцзюэ выжил. И я благодарен. — Именно поэтому ты принял его в ученики? Чтобы отплатить за жизнь Не Минцзюэ? Цзян Чэн невесело усмехается: — Нет. Конечно нет. Цзян Усянь не унимается: — А почему тогда? «Разве была какая-то конкретная причина? — думает Цзян Чэн. — Демон дёрнул — вот и объяснение». Цзян Чэн долго молчит. Он действительно не может найтись с ответом. Цзян Усянь тоже молчит. Наверно, размышляет о чём-то. «Когда-то Сюэ Ян рассказал мне свою историю, — Цзян Чэн вспоминает их давнишний разговор. — Мне тогда показалось, что я смогу показать ему иную жизнь, без горя и лишений. Не думаю, что я справился». — Тогда я задам тебе другой вопрос, — задумчиво тянет Цзян Усянь, прерывая мысли Цзян Чэна. — Тогда… Это был ты? Цзян Чэн ведёт бровью: — Что «я»? Цзян Усянь встряхивает головой, понимая, что выразил не всю свою мысль. — Когда-то, во время битвы, когда мы с Лань Чжанем ещё не нашли тебя, мёртвые вэньские псы неожиданно восстали и начали убивать своих же, — скомканно поясняет Цзян Усянь. — Это был ты? Это же ты их поднял? Цзян Чэн отводит взгляд. Он смотрит в окно, наблюдая, как Пристань Лотоса просыпается. — Это был ты? — повторяет Цзян Усянь. — Нет, — скупо отвечает Цзян Чэн. — Не ври мне, Цзян Чэн, — Цзян Усянь невесело усмехается. И снова повисает тяжёлая тишина. Каждый из них боится её прервать. — Почему… — Цзян Усянь запинается. — Почему ты не присоединился к нам сразу? Цзян Чэн хмыкает. Слишком сложно признаваться в былых ошибках. «Почему? Потому что я не мог принять тот факт, что впредь не знаю своего будущего, — он вспоминает, как из-за завистливой ярости валил деревья. — Когда ты стал главой, передо мной открылась неизвестность. Мне ничего не принадлежало, мне никто не принадлежал. Подле меня никого не было. Лишь тьма, что пожирала меня изнутри. Может, я и А-Яна взял в ученики лишь из-за того, потому что не хотел быть один. Может, я хотел, чтобы во мне кто-то нуждался. Приятно быть кому-то нужным». Цзян Чэн ведёт бровью, смотря на Цзыдянь. Раньше ему казалось, что это Сюэ Ян нуждался в нём. Сейчас же ему кажется верной мысль, что это он в первую очередь нуждался в Сюэ Яне. Когда Цзян Чэн потерял ядро, он быстро нашёл смысл жизни — месть. Смысл разрушающий, истощающий, ломающий суть человека. Он наполняет его злостью, затмевает разум. Жестокость кажется оправданной и сладкой. Хочется напитывать землю кровью врагов снова и снова. Да только… Он не вечен. Вот и Цзян Чэн после смерти Вэнь Жоханя был разочарован. Он не познал удовлетворения. Ему не было достаточно пыток, смертей и сожжённых селений. Хотелось большего. Да только безнаказанно убивать уже было нельзя. А потом… Появились Сюэ Ян, Вэнь Юань, Лань Сичэнь, Не Минцзюэ, госпожа Вэнь. Появился новый смысл. «Я — эгоист, который прикрывался благими намерениями, который пытался всем угодить лишь для того, чтобы возле меня кто-то был. Может, я и помогал тем, кому считал нужным, потому что хотел, чтобы меня оценили по достоинству. Кто знает. Хотелось ли, чтобы все знали, что я был бы хорошим главой? Что я понимаю свой долг? Чтобы за спиной не было осуждений и сплетен? Чтобы все понимали, что не только Цзян Усянь достоин? Что я тоже чего-то стою? Что я тоже достоин власти, внимания, любви? Хотелось! Ещё как хотелось признания! Подтверждения амбиций!» Правда в том, что Цзян Чэн никогда не признается в своей слабости Цзян Усяню. Стыдно. До ужаса стыдно, что и язык всё рассказать не поворачивается. Это его тайна, это его личное зеркало. Давний приговор: в конце концов проиграть, в конце концов возненавидеть себя ещё больше из-за осознания собственных слабости, порочности, несоответствия моральным принципам, что прививала Юй Цзыюань. «Я злился на тебя, потому что тебя и так все любили, — Цзян Чэну отвратно понимать, что в нём больше яда, чем он предполагал. — Я тоже так хотел. Я раньше думал, что наверняка смогу превзойти тебя, став главой. Но когда ты, Цзян Усянь, стал главой ордена, ты затмил меня навсегда. Я, ещё и без ядра, никогда бы не вырвался вперёд. То единственное, что поистине было моим, о чём я мечтал, к чему стремился, оказалось у тебя в руках. Как я мог присоединиться к тебе, когда я втайне от себя самого возненавидел тебя? Как я мог называть тебя братом, когда страшно завидовал?» — Меня наполнили три яда, когда я увидел тебя, — эти слова срываются с губ неожиданно даже для самого Цзян Чэна. — Я плохой брат. — Ты — плохой брат? — Цзян Усянь начинает нервно хохотать. — Плохой брат… — Я! Я — плохой брат! — Цзян Усянь срывается на крик, хватаясь за грудь. — Я обещал мадам Юй защитить тебя! Как же так случилось, Цзян Чэн… Цзян Усянь не сдерживается, неожиданно плачет в голос. Нутро Цзян Чэна содрогается от неожиданных перемен в его настроении. Таким он Цзян Усяня ещё никогда не видел: настолько забывшимся, настолько опечаленным, не скрытым под своими шутками и смехом. — Как же так случилось, Цзян Чэн, что я не уберёг тебя?! Скажи мне, как же я допустил это всё?! Цзян Чэн поджимает губы. — Я — придурок, раз не разглядел в твоём поведении ничего подозрительного! Я — придурок, раз не сообразил! Но не бойся, Цзян Чэн, — Цзян Усянь немного безумно улыбается. — Я верну тебе золотое ядро! — Тебе известен способ, как это сделать? — голос Цзян Чэна звучит хрипло, насмешливо. «Ну давай, удиви меня. Я искал так долго и не нашёл ничего, чтобы не принесло потерь другим». Цзян Усянь спокойно отвечает: — Известен. Ты же давно знаешь, что моя мать, Цансэ Саньжэнь, была ученицей Баошань Саньжэнь. Он произнёс короткую фразу в несколько слов, но она смогла разжечь огонь в безжизненных глазах Цзян Чэна. Баошань Саньжэнь, легендарная бессмертная наставница, прожившая много сотен лет, отшельница, которая, по слухам, способна оживлять мёртвых и наращивать плоть на кости! Цзян Чэн не верит, что это возможно. После стольких поисков, после всего, что с ним случилось… Губы Цзян Чэна начинают дрожать: — Ты имеешь в виду… То есть… «Существует способ вернуть ядро без пересадки?» Немыслимые чувства переполняют Цзян Чэна. От волнения ему кажется, что он ослышался, что Цзян Усянь имел ввиду что-то другое. Цзян Усянь отчётливо произносит: — Я имею в виду, что знаю, какую именно гору «объяла» Баошань Саньжэнь. А это значит, что я могу отвести тебя к ней. Цзян Чэн возражает: — Но… Но разве ты не говорил, что не помнишь своего детства?! Цзян Усянь отвечает: — Да, я забыл своё детство, но не полностью. Есть фрагменты, которые повторялись так часто, что я смог их запомнить. В моих воспоминаниях есть голос женщины, которая постоянно мне что-то повторяла, описывала место и множество других вещей. Этот голос говорил, что если я окажусь в безвыходном положении, то могу подняться на гору и попросить бессмертных, живущих там, о помощи. Цзян Чэн возбуждённо цепляется за одеяло: — Я… Сквозь чувство абсолютной, застарелой безысходности пробилась надежда на то, что всё ещё может обернуться иначе, что действительность всё ещё прекрасна. Нахлынувшие чувства поглотили Цзян Чэна подобно огню, так что он с трудом может спокойно усидеть на месте. Цзян Усянь продолжает: — Я отведу тебя туда, как поправишься. Цзян Чэн протестует: — Сегодня! Цзян Усянь качает головой: — Чего ты боишься? Что прожившие больше века бессмертные вдруг исчезнут за то недолгое время, пока ты поднаберёшь сил? Мы пойдём позже. Существует множество запретов, о которых тебе необходимо знать, прежде чем отправиться в путь. Иначе же, нарушь ты хоть один — разозлишь наставницу — и для нас с тобой всё будет кончено. Цзян Чэн испытующе смотрит на него, в надежде услышать что-то ещё. — Когда поднимешься на гору, нельзя открывать глаза и смотреть вокруг, — вкрадчиво рассказывает Цзян Усянь. — Тебе нельзя запоминать местонахождение горы, нельзя видеть живущих там людей. И помни, что бы тебе ни приказали делать, ты должен будешь подчиниться. Цзян Чэн живо отвечает: — Хорошо! Цзян Усянь дополняет: — И вот ещё что, самое важное. Если тебя спросят, кто ты, тебе нужно будет сказать, что ты — сын Цансэ Саньжэнь. Ни в коем случае не раскрывай, кто ты есть на самом деле! Цзян Чэн кивает: — Хорошо! Судя по всему, что бы ему ни сказал Цзян Усянь, Цзян Чэн просто согласился бы, глядя на него влажными глазами. Цзян Усянь заключает: — Восстанавливай силы и копи энергию. А я за это время всё подготовлю. Цзян Чэн ещё раз кивает: — Хорошо! — Эх, диди, — улыбается Цзян Усянь. — Если у тебя когда-либо будут проблемы, то ты должен говорить о них мне. Я обязательно что-нибудь придумаю. Цзян Чэн проявляет редкое послушание: — Хорошо! — Вот и правильно, — Цзян Усянь широко улыбается. — Впредь я буду защищать тебя, Цзян Чэн. Всегда и везде. В комнату заходит Цзян Яньли, а за нею — несколько слуг. Они кланяются в приветствии, спешно подставляют стол ближе к кровати Цзян Чэна и сервируют для двух человек. Перед Цзян Чэном ставят поднос с ножками, ведь у него ещё недостаточно сил, чтобы сидеть за столом. — Мы давно не завтракали вот так, втроём, — говорит Цзян Яньли, жестом приглашая Цзян Усяня приступать к еде. — Давайте вспомним старые времена? — Ах, Цзецзе, боюсь, и в этот раз ничего не выйдет. — Это почему это? — Цзян Чэн снова хмурится, чувствуя, что Цзян Усянь вредничает. — Просто сядь и поешь. Что сложного? Цзян Усянь заговорчески смотрит на Цзян Чэна и на Цзян Яньли: — Потому что завтракать в этот раз мы будем вчетвером. Цзян Яньли тихо хихикает. — Садись уже, — фыркает Цзян Чэн. Цзян Усянь подаёт руку Цзян Яньли, чтобы помочь сесть. Хоть срок у неё пока и небольшой, но Цзян Усянь, как и Цзян Чэн, очень обеспокоен состоянием её здоровья. И потом уже садится и сам. — Ну что, Цзян Чэн, — подмигивает Цзян Усянь. — Наперегонки? Кто быстрее съест кашу? Цзян Чэн закатывает глаза. — Никаких игр с едой, — Цзян Яньли легонько грозит пальцем. — Ешьте не спеша. Цзян Усянь широко, обезоруживающе улыбается: — Что ты, Цзецзе! Никто не собирался играться! Цзян Чэн фыркает, беря в руку палочки. Он тепло улыбается, смотря на свою семью.