Сорванный лотос

Слуга заходит в комнату, кланяясь: — Сюэ Яна привезли. В душе Цзян Чэна трепещет волнение. Он поправляет ханьфу и только потом кивает Цзян Усяню, сидящему подле. Слуге подают знак впустить. Цзян Чэн с замиранием сердца наблюдает, как Сюэ Яна заводят в покои несколько человек. Его руки не связаны, но всё равно напряжённо держатся по бокам. Голова опущена, брови сведены у переносицы. Адепт ордена Гусу Лань подталкивает его в спину. Сюэ Ян нервно дёргает головой, тихо бурча ругательство, и совсем невзначай смотрит на Цзян Чэна. Когда их взгляды пересекаются, Сюэ Ян в то же мгновение застывает в дверях, весь подбирается. Он смотрит на Цзян Чэна покрасневшими, чуть прищуренными глазами, судорожно вдыхает ртом, отводя взгляд. Он сначала кланяется Цзян Чэну, опуская голову почти до земли, и лишь потом — Цзян Усяню. Сердце Цзян Чэна сжимается, чувствуя что-то неладное. Сюэ Ян не выглядит несчастным или печальным. Отрешённый, гордый, насмешливый. Он проходит внутрь с поднятой головой, но Цзян Чэн замечает, что жилы на шее Сюэ Яна очень напряжены. Сюэ Ян сонно моргает, под его глазами залегли тени. «У него плохой сон?» Один из адептов подходит к Цзян Чэну и, кланяясь, протягивает Цзянцзай. — Зачем он мне? — Цзян Чэн опасно сверкает глазами. — Это — мой меч?! Ему тут же растерянно отвечают: — Нет, молодой господин Цзян. Цзян Чэн цыкает: — Тогда отдай его владельцу. Адепт в нерешительности оглядывается на Цзян Усяня, сжимая меч сильнее. — Ты слышал, что тебе приказали, — говорит Цзян Усянь. Хоть его голос и спокоен, звучит он неестественно. — Отдай меч тому, кому он принадлежит. Адепт кивает. Сюэ Ян смотрит на свой меч как-то загипнотизированно, а потом и вовсе ехидно ухмыляется. Прежде, чем взять Цзянцзай в руки, он достаёт из-за пазухи мешочек-цянькунь. Тот самый, вместе с которым Цзян Чэн и подарил ему меч. Сюэ Ян прячет в него Цзянцзай. Его глаза смотрят куда угодно, но не на Цзян Чэна. Цзян Чэн не понимает, что не так. Но неспокойное состояние Сюэ Яна напрягает. — Оставьте нас, — не своим голосом приказывает Цзян Чэн. У Сюэ Яна дёргаются уголки губ. — Цзян Чэн, хоть его духовные силы и запечатаны, не стоит оставаться с ним наедине, — Цзян Усянь, видно, не собирается выполнять его просьбу. — Пошли вон! — рявкает Цзян Чэн, выказывая раздражение, чтобы никто не догадался, какая тревога плещется внутри. — Сколько раз мне повторять?! Цзян Усянь недовольно хмыкает, но поднимается со своего места. Следом за ним выходят все остальные. Они остаются вдвоём. Ресницы Цзян Чэна дрожат. Его захватывают воспоминания о том, как к ногам Сюэ Яна привязывали верёвки, как его избивали. И это так всё живо, что в какой-то момент Цзян Чэну кажется, что мучения Сюэ Яна всё ещё продолжаются. Горечь от того, что никогда не происходило, охватывает душу. — Подойди, — единственное, что Цзян Чэн может выдавить из себя. Сюэ Ян на негнущихся ногах приближается к Цзян Чэну. Как только он оказывается у кровати, он со стуком валится на колени. Цзян Чэн испытывает смешанные чувства. — Ну и что ты делаешь? — усмехается Цзян Чэн, пытаясь подавить свои чувства. Слёзы начинают душить горло. — То сигнальные огни забываешь, то на колени падаешь, хотя твой учитель запретил тебе становиться на колени перед кем попало, особенно без крайней нужды. Сюэ Яна склоняется до земли. — Этот… — он хрипит, а потом сжимает кулаки, пытаясь взять себя в руки. — Этот презренный босяк готов стоять на коленях только перед Этим Достопочтенным Господином. «Что это за слова ты подбираешь? Больше не зовёшь меня учителем? Мне не нужны эти жалкие выражения, которые подчёркивают разницу наших положений». Цзян Чэн хмурится: — Кто сказал тебе, что ты больше не мой ученик? Сюэ Ян иронично хмыкает: — Разве такой отвратительный до тошноты человек, как я, заслуживает называться Вашим учеником? — Чушь, — тут же отвечает Цзян Чэн. — Не тебе решать, кто будет моим учеником, а кто — нет. Сюэ Ян молчит и всё ещё не смеет даже взглянуть на него. — Поднимайся, — и, не видя никакой реакции, Цзян Чэн повышает голос. — Не слушаться меня вздумал? Лишь тогда, словно испугавшись собственного неповиновения Цзян Чэну, Сюэ Ян спешит встать на ноги. — Учитель, — Сюэ Ян криво, саркастично улыбается. — Вы не желаете узнать, что за отродье чуть не убило Вас? Цзян Чэн хмурится. Ему не нравится интонация Сюэ Яна. Есть в ней что-то отчаянное, решительное — язвительность не понятно зачем, неизвестно для кого именно. По телу пробегают мурашки. Как будто они вернулись во времена послевоенных дней. — Расскажешь, как отдохнёшь с дороги, — отвечает Цзян Чэн. Голова Сюэ Яна слегка наклоняется вбок: — Нет, сейчас, — он не обращает внимания на чужие слова, кажется, впервые за долгое время проявляя упрямство. — И только выслушав меня, Вы сможете решить, являюсь ли я всё ещё Вашим учеником или нет. «Что ты задумал?» — Цзян Чэн поджимает губы. — Вэнь Жохань очень хотел выиграть войну, — Сюэ Ян начинает издалека. — И поэтому он искал всевозможные способы, чтобы улучшить свою армию. Вэнь Жохань тратил много чуждой ци, чтобы экспериментировать. У него была куча изобретений, большинство из которых не работало или работало с переменным успехом. Цзян Чэн помнит, как столкнулся во время войны со стрелами, которые были способны заблокировать меридианы в организме заклинателя. Помнит, что для их создания требуется такое количество светлой ци, которой не обладают даже несколько заклинателей. Помнит, как на его глазах этой стрелой ранили Лань Сичэня. Цзян Чэн тогда едва не потерял его. Кажется, именно после этого момента Цзян Чэн потерял над собой контроль — тогда он впервые пустил себе кровь во время боя. До того события Цзян Чэн не испытывал ни разу настолько мощного, непоколебимого, холодного прилива жестокости. Да, именно тогда, когда Лань Сичэнь падал, улыбаясь, в Цзян Чэне расцвело желание жестоко убивать.  — Подсадка человеку какой-либо сущности, преимущественно демонической, являлась одним из таких экспериментов. От слов Сюэ Яна внутри всё каменеет. Цзян Чэн, кажется, понимает, к чему клонит Сюэ Ян. Понимает, что сейчас услышит. Цзян Чэн знал, что Вэнь Жоханю, в принципе, были чужды основы морали. Он не видел для своей цели преград. Если нужно было платить, он платил. Не важно, сколько жизней нужно было погубить. Для своих целей он не жалел средств. — Учитель, Вы никогда не спрашивали, как я за столь короткий срок подобрался к Вэнь Жоханю так близко, — его голос слишком заметно дрожит, чтобы не понять, насколько Сюэ Яну тяжело вспоминать прошлое. — Я был одним из добровольцев, что пришли испытать удачу. Цзян Чэн едва ли в силах держать себя в руках. Он знает, что будет дальше. Цзян Чэн даже не может представить, как это возможно. Ведь подсадка сущностей, вмешательство извне в организм — очень опасная затея. Нельзя просто взять и вживить в человека что-либо. От этого могут враз испепелиться меридианы, может вскипеть кровь. Возможно даже искажение ци. Цзян Чэн не уверен, что Сюэ Ян действительно морально готов, чтобы рассказать всё. Но он явно хочет это сделать. Сюэ Ян усмехается: — Знаете, в Безночном городе было целое здание… Нет, скорее, комплекс зданий, где пытали людей и проводили над ними исследования, — его руки сцепляются в замок, а выражение лица становится более кровожадным. — Знаете, сколько трупов было? Не успевали закапывать! Вы бы видели! Там можно было бы сделать целую армию лютых мертвецов. Большинство умирало в начале ритуала. Но я выжил. Повезло. Внутри Цзян Чэна всё скручивается. Он не спрашивает, было ли больно Сюэ Яну. Конечно же было! Наверняка люди зачастую не выдерживали такой колоссальной нагрузки на организм и умирали от болевого шока. — Кто-то ещё выжил? — тихо интересуется он. Цзян Чэну становится не по себе. Если по свету бродит много тех, кто является носителем созданий тьмы, то это повлечёт за собой множество проблем. Где теперь их всех искать? Цзян Чэн не слышал, чтобы что-то подобное было замеченным. — Конечно, Учитель. Не только мне благоволила тьма, — он поднимает голову, на губах Сюэ Яна расцветает кровожадная улыбка. — Но я избавился от них. «Что...» — Учитель, — улыбка Сюэ Яна становится шире, загораясь совершенно нечеловечным и кровожадным бахвальством. — Я избавился от всех, кто стоял на моём пути. Или Вы думали, что меня встретили в Знойном Дворце с распростёртыми объятиями? Цзян Чэн ничего не отвечает. Из сердца Цзян Чэна пропадает нежность, взамен приходит боль. Он хочет как-то утешить Сюэ Яна, но знает, что прежде нужно дать высказаться. — Нужно было сражаться. Тех, кто не выдерживал жёстких тренировок, казнили, чтобы мир до поры до времени не узнал о всей мощи ордена Цишань Вэнь. Кого-то мне удалось устранить самому. Знаете, я был хорош, очень хорош. Меня заприметил Мэн… Цзинь Гуанъяо. Я стал ему прислуживать, чтобы приносить ещё больше пользы, — Сюэ Ян усмехается. Он и не ждёт, что Цзян Чэн что-то ответит. — Втёрся ему в доверие. Некоторых своих соперников я убил способами, что он меня обучил. Трупный яд, например. Вы слышали о таком? Можно его усовершенствовать, и тогда люди моментально превращаются в живых мертвецов. То, что рассказывает Сюэ Ян — довольно складно. Однако, есть некоторые несостыковки. — И что, тебя не вздёрнули за то, что ты спутывал планы Вэнь Жоханя? Никто и не заметил, что ты их убивал? — Учитель, я же всё-таки что-то умею: не оставлять следов и обрывать нити, уводя их к другим. Вы могли догадаться, что я не просто так оказался у Вэнь Сюя, — саркастически отвечает Сюэ Ян. «Я и без твоего подтверждения знал, что ты не за красивые глаза у той твари оказался. — Цзян Чэн серьёзно смотрит в глаза Сюэ Яна. — И что? Поэтому я, может, должен был оставить тебя в горящей крепости? Или кинуть тебя в лесу одного и без оружия?» Цзян Чэн молчит, даже не думая улыбаться в ответ. Он, сказать честно, поражён. Наивно было предполагать, что Сюэ Ян — просто ребёнок, но Цзян Чэн был склонен часто так думать. Перед ним Сюэ Ян зачастую был послушным, в меру ревнивым ребёнком, от чего сердце Цзян Чэна неизменно смягчалось. Оказывается, этот ребёнок способен на большее, чем мог предположить Цзян Чэн. Его натренировали убивать людей и драться так, чтобы не проиграть противнику старше и опытнее, наверняка поощряли самосовершенствование на тёмном пути. — Цзинь Гуанъяо заметил, но ничего не сказал Вэнь Жоханю, — бурчит Сюэ Ян после паузы. — Наверно, решил использовать это против меня чуть позже, при случае. Но этого сукиного сына, на счастье, сначала продырявил Не Минцзюэ, а потом уже я доделал начатое. Цзян Чэн не может смолчать: — Ты убил Цзинь Гуанъяо, который знал твои тайны, чтобы сейчас признаться во всём? Сюэ Ян качает головой: — Я убил его и Су Шэ только потому, что хотел отомстить за Учителя. После того, когда Вы и Второй Нефрит ушли, я понял, что при любом раскладе не удастся сохранить тайну. Цзян Чэн задумчиво кивает. Он едва ли понимает, чем руководствовался Сюэ Ян в тот момент. В нём чётко прослеживаются две линии: какой-то странной то ли верности, то ли привязанности и своенравной непредсказуемости, побуждающей совершать необдуманные поступки. Безумно предполагать, что можно разобраться, где его настоящее «я», а где — выработанное. Кажется, всё изменилось, когда он потерял мизинец. Именно с того момента Сюэ Ян начал жить местью. — Эта месть принесла тебе удовлетворение? — Цзян Чэн спрашивает не для насмешки. Ему действительно интересно, есть ли в Поднебесной люди, которые чувствуют хоть какое-то облегчение после пролитой крови. Потому что когда Цзян Чэн понял, что война окончилась, он почувствовал пустоту. Он потерял свои цели, ради которых жил с момента потери ядра. Внутри были пустота и беспорядок. Сюэ Ян отводит взгляд, сводя брови у переносицы: — Учитель был прав... Месть принесла лишь некоторое удовлетворение. Было бы лучше, будь у меня время попробовать на этой падали некоторые интересные вещи... — он немного молчит и резко веселеет. — Но знаете, что приносило? Придумывание новых пыток! Знаете, Учитель, мне нравилось мучить неугодных Вэнь Жоханю людей. Из них потом пытались сделать лютых мертвецов, чтобы, как Вы, управлять ими. Но получалось очень редко. Но я считаю своим главным изобретением чай из человеческих языков. Мэн Яо один раз чуть его не попробовал, вы представляете? Цзян Чэн чувствует лёгкую тошноту, представляя чайник с розоватой водой, на дне которого лежит ошпаренный, тёмный язык. Сюэ Ян показал свою кровожадную сторону. Неизвестно, на что он рассчитывает. Что Цзян Чэн оттолкнёт его за расчётливость? Что станет презирать? Странно — страшно — слушать от ребёнка подобные вещи. — Ты помогал Не Минцзюэ, — Цзян Чэн пытается поменять тему. Ему тяжело слышать, как Сюэ Ян выплёвывает грязь из своего рта. Цзян Чэн знал, что Сюэ Ян — не образец чистоты и благодетельности, но чтобы в нём было столько… Столько всего. — Чтобы вы меня снова заметили, Учитель, — не таится Сюэ Ян. — Я слышал, как Вэнь Жохань злился на то, как быстро продвигается Северный фронт. Мэн Яо подговорил его выкрасть Не Минцзюэ, чтобы притормозить ваши силы. Разве я мог упустить такую возможность? На сердце с каждым словом Сюэ Яна будто камень накидывают. Раньше Цзян Чэн думал, что Сюэ Ян помогал Не Минцзюэ, чтобы хоть как-то выказать поддержку объединённой армии, чтобы хоть так сражаться на их стороне. Но нет. Оказывается, это были лишь пустые фантазии, идеализирование. Цзян Чэн никогда не мог поверить в то, что Сюэ Ян — плохой. Цзян Чэну всегда казалось, что Сюэ Ян стремится к лучшему. Однако, с каждым услышанным словом он убеждается в обратном. Сюэ Ян не тянется к свету. — Почему я? — Цзян Чэн насилу делает свой тон спокойным, почти безэмоциональным. — На кой тебе сдалось моё общество, если ты и сам мог убить главу Чан? Ты пришёл тогда в лагерь и сказал мне, что живёшь местью. Что мешало тебе сбежать, никем не замеченным, а чуть позже тихо отомстить? Сюэ Ян неопределённо ведёт плечом. Он гуляет взглядом по комнате, а потом резко переводит его на Цзян Чэна. — Я не знаю, правда, не знаю, — отвечает Сюэ Ян. — Почему-то тогда мне показалось, что вы сможете мне помочь. — С чем? — спрашивает Цзян Чэн. — С тёмной ци? С местью? С чем я мог тебе помочь? Сюэ Ян качает головой: — Я не знаю... Просто вы другой, — улыбка Сюэ Яна становится чуть мягче, теплее. — Сначала я думал, что это — глупо и наивно, что так быть не может, потом — захотел побыть с вами ещё немного. — Почему? — Цзян Чэн никак не может увидеть причину. — Почему? — Сюэ Ян смеётся. — А почему Вы столько раз помогали мне, не требуя ничего взамен? Учитель, Вам не кажется, что Вы сами виноваты в том, что я захотел стать Вашим учеником? Вот такого поворота Цзян Чэн точно не ожидал. Всё кажется настолько нелепым, что заводит в ступор и недоумение. Сюэ Ян не тянется к свету. Он тянется к ночи. — В любом случае, это не важно, — Сюэ Ян тянется за пазуху и выуживает из мешочка меч. — Я хотел ещё Вам кое-что рассказать, Учитель. Я хотел наложить на себя руки, чтобы больше никто в Поднебесной не ходил с подобным монстром внутри. Сердце Цзян Чэна падает куда-то вниз, отдавая режущей болью. Горло перехватывает. Руки начинают дрожать. Впервые за весь их разговор. Из головы вмиг вылетает всё, что он слышал до этого. «Наложить на себя руки…» — единственное, что крутится в голове Цзян Чэна. — Но потом подумал, что это Вы заслуживаете очистить эту землю, — Сюэ Ян двумя руками протягивает Цзян Чэну Цзянцзай. Его голос звучит ровно, слишком ровно, чтобы быть искренним. — Прошу, Учитель. Вы никогда не наказывали меня. На этот раз этот ученик действительно заслужил. Боль в сердце больше невозможно игнорировать. Цзян Чэн хватается за грудь. Ему настолько больно, что он не может вдохнуть. Сердце жжёт, его как будто сжали в тиски. Со лба катится холодный пот. — Учитель! — меч со звоном валится из рук Сюэ Яна. В его глазах оживает животный ужас. — Позови… — Цзян Чэн едва ли может пересилить себя. — Лекарей… Сюэ Ян не успевает среагировать. В покои врывается Цзян Усянь. Видимо, он находился совсем близко, раз услышал вскрик Сюэ Яна. — Беги за Вэнь Цин! — он кричит кому-то в коридоре. — Быстрее! Цзян Чэн чувствует, как холодеют руки. Ему по-настоящему трудно дышать. «Не могу же я сейчас умереть…» — Учитель, Учитель, Учитель…! — Сюэ Ян в ужасе хватается за его ладонь. Цзян Усянь отталкивает Сюэ Яна, помогая Цзян Чэну лечь. Цзян Усянь грозно зыркает на Сюэ Яна, отчего он ёжится. — Сюэ Ян… — из-за головокружения и подкатывающей тошноты Цзян Чэн едва ли может связать пару слов. — Сюэ Чэнмэй… Глаза Сюэ Яна широко распахиваются. Он цепляется за Цзян Чэна так сильно, что его руки наверняка поразили судороги. Цзян Чэн хотел бы тоже крепко сжать его ладони, да только резко навалившаяся слабость всё никак не отступает. Губы Сюэ Яна дрожат: — Вы… В комнату вбегает всполошившаяся Вэнь Цин. Она без лишних слов вырывает руку Цзян Чэна из захвата Сюэ Яна и прислушивается к пульсу. Она хмурится, тут же впускает несколько игл в акупунктурные точки запястья, точно зная расположение меридиана сердца. Боль притупляется. Вэнь Цин удаляется к столу с травами. — Что с ним? — Цзян Усянь стирает с лица Цзян Чэна пот. — Ничего хорошего, — отвечает Вэнь Цин, быстро что-то разбавляя в воде. — Я разве не говорила вам всем, что ему нужен покой? Пожизненные проблемы с сердцем вам, бездарям, ни о чём не говорят?! Цзян Усянь смирнеет, слушая Вэнь Цин. Если бы Цзян Чэн не чувствовал себя из рук вон плохо, то он бы захохотал: псина гавкает на хозяина. Но сейчас Цзян Чэну не до шуток. — Забери с пола свой меч! Чего он тут валяется?! — Цзян Усянь очень зол на Сюэ Яна. — Что ты вообще хотел сделать, выродок?! Сюэ Ян испуганно молчит. Разве он может рассказать Цзян Усяню то, что рассказал Цзян Чэну? Никогда. Он ни за что не откроется перед кем-либо настолько сильно, как перед Цзян Чэном. — Ничего… — Цзян Чэн отвечает за него. Цзян Усянь поджимает губы, больше ничего не говоря. Сюэ Ян молча забирает свой меч. Вэнь Цин тем временем подаёт Цзян Чэну какую-то жижу. Лишь от одного её запаха воротит. Цзян Чэн брезгливо хмурится. — Пей, — с нажимом говорит Вэнь Цин. Цзян Чэн пьёт, сильно хмурясь. Эта гадость настолько противная, что Цзян Чэн даже прокашливается. Однако, она быстро действует. Цзян Чэн теперь понимает, почему Вэнь Цин считается лучшим лекарем поколения. Цзян Чэн тяжело вздыхает: — Оставьте нас. Мы не договорили. — Это плохая идея, — говорит Вэнь Цин. — Молодой господин Цзян, вы притворяетесь или действительно не понимаете, что ваш организм едва ли сильнее, чем у годовалого ребёнка? Цзян Чэн смотрит на неё тяжелым взглядом. Он не может и не хочет передать словами то, что у него на душе. Когда-то у Сюэ Яна уже было подобное лицо. Тогда Цзян Чэн оставил его, улетев в Нечистую Юдоль. Сейчас же Цзян Чэн выберет Сюэ Яна. — Половина палочки благовоний в вашем распоряжении, — соглашается Вэнь Цин, доставая из запястья Цзян Чэна иглы и выходя вон. Цзян Усянь, цыкнув, тоже уходит за ней, закрывая дверь. Цзян Чэн улыбается уголками губ: — Я подумал, что, как твой учитель, я вполне заслуживаю дать тебе вежливое имя, — он глубоко вдыхает. — Негоже столько времени ходить без него. Сюэ Чэнмэй. Красиво, правда? Сюэ Ян, увидев эту улыбку, задрожал всем телом. — Почему, Учитель… — он давится собственными словами. — Почему Вы не ненавидите меня?! Цзян Чэн качает головой: — Глупый ребёнок… — Да, глупый! — восклицает Сюэ Ян, всё ещё держась от Цзян Чэна далеко. — Потому что я не понимаю! Сюэ Ян смотрит на Цзян Чэна. Его глаза и нос покраснели из-за сильных слёз. Ему настолько плохо, что он начинает тихо, задушенно смеяться. — Вы дали иное значение моему проклятому имени, а я принёс вам беду! Вы спасли меня из пламени, дали столько всего! А что я?! — он выглядит, как человек, которому нечего терять. — Я чуть не убил Вас, Учитель! Сюэ Ян начинает горько плакать. Слёзы катятся и катятся по его лицу, частыми каплями падая на пол. — Я обещал, что больше никогда не посрамлю честь ордена Юньмэн Цзян! И всё же, не сдержал своё слово! — его руки начинают дрожать. — Вы сказали, что месть не приносит удовлетворения, лишь пустоту. И были правы! А я снова не послушал вас! Цзян Чэну тоже хочется плакать, когда он видит слёзы Сюэ Яна: — Подойди. Сюэ Ян не слушается. Кажется, впервые за всё ученичество. — Учитель! Учитель, я не заслуживаю Вашего прощения! Такой дрянной человек, как я, не заслуживает ничего! — он завывает. — Я — ужасный человек! Я так виноват! Учитель! Я заслужил Вашу ненависть! Я заслужил того, чтобы Вы вырезали мне язык и выкололи глаза! Голос Сюэ Яна полон отчаяния, абсолютной потерянности. Всё нутро Цзян Чэна содрогается. Сколько боли в Сюэ Яне, сколько ненависти к самому себе. Не вырвать, не выкорчевать. Он валится под этим грузом, настолько тяжелым, что колени подкашиваются. Цзян Чэн видит его боль, пропускает сквозь себя. С глаз Цзян Чэна срывается слеза. Сюэ Ян замечает её и замирает. — Учитель… — Сюэ Ян едва выговаривает это слово. — Почему вы плачете? И вправду. Почему Цзян Чэн плачет? Разве не он ещё недавно считал слёзы слабостью? Почему же он сейчас не может сдержать себя? Цзян Чэн невесело усмехается: — А-Ян, как я могу не плакать, переживая за тебя? Сюэ Ян срывается с места. Он подбегает к Цзян Чэну, но не знает, куда деть себя. — По... Почему… «Почему?» Цзян Чэн отчеканивает каждое слово: — Я никогда не оставлю тебя. На лице Сюэ Яна отражается полнейшее потрясение. Он со всей силы хватается за ладонь Цзян Чэна. Держится настолько мёртвой хваткой, что ладонь Цзян Чэна белеет. Только чтобы Цзян Чэн не отстранил её. Сюэ Ян, перепуганный тем, что произошло несколько месяцев назад, сейчас не может перестать реветь. — Почему, Учитель, когда все хвалили меня, вы остерегались меня? — он жалобно всхлипывает. — А сейчас, когда все даже смотреть на меня брезгуют, вы утешаете меня? Я не понимаю… Цзян Чэн не говорит Сюэ Яну, что умрёт за него. Но Цзян Чэн умрёт, если потребуется. Защитит, что бы ни случилось. Чем бы Сюэ Ян ни занимался у Вэнь Жоханя, какое бы не имел прошлое, Цзян Чэн заступится за него. Продолжит обучать и заботиться, ибо не желает видеть, как Сюэ Ян из-за своей импульсивности совершает необратимые ошибки, как сам, в одиночестве, разбирается со своими проблемами. Всё, к чему стремится Цзян Чэн — это чтобы Сюэ Ян был в добром уме и здравии, сильным, живым. Чтобы Сюэ Ян больше ни в один миг своей жизни не мог подумать, что он никому не нужен, что о нём никто не позаботится, что его никто не выберет. — Тебе было бы легче, если бы я тебя ненавидел? — тихо спрашивает Цзян Чэн. — Ты бы перестал винить себя? Цзян Чэн знает, что на его вопрос нет ответа. Он отнимает руку, а у Сюэ Яна выражение лица, будто Цзян Чэн снова умирает: такое же перепуганное, застывшее в своём горе. Но вместо того, чтобы прогнать, Цзян Чэн притягивает Сюэ Яна к себе, как можно сильнее прижимает его к своей груди. — Я знаю, что из полыни можно сделать лекарство, — едва ли слышно говорит Цзян Чэн. — Так будь же лекарством, Сюэ Ян. Будь лекарством. Сюэ Ян пытается глубоко вдохнуть, желая что-то сказать. Но, видимо, слова застревают в его горле. Сюэ Ян закрывает рот, так и не произнеся ни звука. Всё время, пока Цзян Чэн был в забытьи, Сюэ Ян не жил — существовал. Он не может жить с этой ношей. Не может жить с тем, что Цзян Чэн простил его. — Учитель… Я не заслужил… — говорит так, а отпустить Цзян Чэна не может. — Я монстр. — Монстр? — Цзян Чэн прижимается щекой к его макушке. — До недавнего им для всей Поднебесной был я. Думаешь, сможешь со мной сравниться? И это правда. Ни у кого не хватит наглости опровергнуть этот факт. «Маленький и глупый ребёнок, — думает Цзян Чэн. — Ничего ты не понимаешь, А-Ян. Ты слишком похож на меня, чтобы я не видел твоего смятения, твоей неопределённости. Если ты думаешь, что ты никому не нужен, ты ошибаешься». — Я тебе говорил, но ты слишком забывчив, так что я повторю ещё раз, — говорит Цзян Чэн. — Я не оставлю тебя. Что бы ни случилось, не оставлю. Сюэ Ян, не имея слов, чтобы выразить свои чувства, приподнимается и кидается Цзян Чэну на шею. Ведь нет ничего поистине более близкого между учителем и учеником, между родителем и ребёнком, нежели крепкие объятья. Только они могут передать всю гамму эмоций, мыслей и чувств. Цзян Чэн гладит Сюэ Яна по спине, начиная слегка покачиваться, чтобы успокоить. — С этого дня я посвящу свою жизнь, чтобы стать учеником, достойным Учителя! — неожиданно выпаливает Сюэ Ян. — Чтобы исполнять любой приказ, запоминать наизусть любой совет! Цзян Чэн гладит его по голове. — Учитель, — Сюэ Ян улыбается сквозь слёзы. — Клянусь, я буду лекарством!