Сорванный лотос

— Раз. Адепты становятся в первую стойку. Цзян Чэн молча наблюдает за тем, как они держат мечи. Цзян Чэн скупо поджимает губы. — Два. Адепты делают выпад и, не слыша следующего приказа, застывают на месте. Многие из них излишне напряжены под скрупулёзным взглядом Цзян Чэна. Им приходится крепче сжимать мечи, чтобы не выронить их из вспотевших ладоней. Цзян Чэну это не нравится. Кто бы ни наблюдал за ними, в какой бы ситуации они ни оказались, эмоции в бою — первое, что заберёт твою жизнь. — Три. Сейчас будет труднее. Цзян Чэн помнит эту тянущую боль в руках. Знает, как во время этой, казалось бы, простой проверки на выносливость, горят мышцы. Ноги некоторых начинают дрожать, пока они стараются удержать равновесие. Юй Цзыюань изнуряла адептов в своё время не просто так, и Цзян Чэн тоже не из прихоти пристально наблюдает за каждым. Он намеренно тянет время. Кто уже начал намеренно замедлять дыхание? У кого уже начал подрагивать кончик меча? Кто из них умер бы первым? Техника боя в ордене Юньмэн Цзян подобна потокам воды: без резких замахов Цинхэ Не, без бесконтактного боя Гусу Лань. Она не подпитывается гневом, как это делали в Цишань Вэнь, не разделяется между человеком и собакой. Плавная, быстрая, сильная. Как у воды есть разные состояния, так и у боевой техники Юньмэна есть разные методики. Иногда вода должна течь быстро и свирепо, подобная горному водопаду, что не щадит ни одну жизнь. Это у молодой, горячей крови, получается легко. Адепты обычно овладевают этим подвидом боевого искусства быстрее, чем остальными. В молодых людях всегда много энергии, которая подпитывается и чувствами, и возрастом. Приёмы техники могут быть отточены в бою, этому адептов научат и без Цзян Чэна. Он же пришёл проверить иные вещи. — Продолжайте. «Четыре, пять, шесть, семь». Но так же, порою, вода должна замёрзнуть, заледенеть, практически превратившись в камень, выждать наилучший момент, чтобы продолжить течь своим необузданным потоком. Чтобы научиться «замиранию» в любой момент, обрушив удар на врага с достаточной мощью, нужно тренироваться долгие годы. Цзян Чэн считает вслух не просто так. Он проверяет и дисциплину, обеспечивающую точное выполнение приказов, и стойкость, показывающую безупречное владение собственным телом. Увы, ни в одном адепте пока не проглядывается что-то особенно выдающееся. Даже Сюэ Ян, что так хорош в битвах с противниками, сейчас напряжённо и медленно дышит, хоть и продолжает, нахмурившись, стоять в стойке, даже не пошатываясь. Цзян Чэн часто останавливает на нём взгляд, оценивая точность позиции. — Восемь. Поза сменяется на менее устойчивую, тяжёлую для сохранения равновесия. Если адепты думают, что Цзян Чэн не будет проверять все грани умений, то они заблуждаются. Цзян Чэн будет требовать ещё больше, чем требовала Юй Цзыюань. Он тоже когда-то проходил эти тренировки. Он знает, где тяжелее всего, а где можно схалтурить. «Когда-то и я ленился делать многие вещи правильно, — Цзян Чэн ни за что не допустит повторения своих ошибок другими людьми. — И к чему это привело? Пристань Лотоса сгорела». — Никакого прогресса, — сурово подмечает Цзян Чэн, даже не закончив упражнение до конца. Некоторые вздрагивают, собираясь выполнить следующую стойку, но тут же, опомнившись, застывают. Сюэ Ян остаётся стоять на месте, даже не шелохнувшись. Но от слов Цзян Чэна его брови ещё сильнее сходятся у переносицы. Не то чтобы прогресса совсем не было. Однако, Цзян Чэн отсутствовал несколько лун. И что он видит по прибытии? Да, адепты научились многому, но вот уровня, который ожидал увидеть Цзян Чэн, они не достигли. Подобное упражнение заставляет слышать и слушать чёткие приказы. Одна мелкая деталь способна повлиять на сражение. Не подгадаешь с временем и силой удара — умрёшь. «А-Ян не тренировался, лечился в Гусу, — Цзян Чэн не замечает, как даёт поблажки Сюэ Яну, даже в этом негласном экзамене отдавая ему высший балл. — Но эти бездари чем здесь занимались?» — Цзян Чэн! Цзян Усянь налетает сзади, приобнимая за плечо. Он уже совершеннолетний, на нём уже другое украшение для волос. В волосы всё так же вплетена белая лента. Адепты немного оживают от его улыбки, хоть и неудобная поза наверняка доставляет им кучу неудобств. — Ай-а! Цзян Чэн, это то, о чём я думаю? — Цзян Усянь не может не помнить утомительные тренировки, разработанные Юй Цзыюань. — Слушай, пойдём, возникли срочные дела. И тут же тише, шутливо добавляет: — Хватит мучить детей. «Мучить детей? Они — едва ли дети! — Цзян Чэн цыкает. — Пусть будут сильными, чтобы уметь защитить то, что им дорого!» — Цзян Чэн, мне очень нужна твоя помощь! — Цзян Усянь уже громко, со свойственным ему задором выделяет слово «очень», подмигивая адептам. Как будто Цзян Чэн не догадывается, что Цзян Усянь просто хочет увести его отсюда, как будто Цзян Чэн не видит ободрившихся адептов. «Ну что за ребячества, — Цзян Чэн смотрит на Сюэ Яна, видит, как ему тяжело. — Как будто никто ничего не понимает». Однако, возможно, хоть теперь удастся подловить Цзян Усяня и ознакомиться с отчётами. Цзян Чэн, хоть и не до конца восстановился, но может себе позволить присутствовать на тренировках адептов. Хотя, неприятно признавать, что ещё ни одну тренировку он не провёл сам, не выдержал до конца. — Учитель Чэнь, надеюсь на вас, — Цзян Чэн уверен, что не только он один заметил прорехи в технике адептов. Учитель Чэнь — великолепный воин, прошедший войну от начала и до конца. Достойный заклинатель, один из лучших воинов в армии Юньмэна. Хоть он и мягок сердцем, особенно к младшим. Однако, он прекрасно понимает, что даже малая ошибка может стать определяющей. Цзян Чэн вполне доволен результатами адептов, которые обучаются у него. — Благодарю, молодой господин Цзян, — учитель Чэнь глубоко кланяется. Цзян Чэн слегка кивает Сюэ Яну прежде, чем удалиться. Теоретические занятия уже закончились, так что после они вполне могут встретиться. Цзян Усянь утягивает Цзян Чэна с тренировки, но идут они совсем не в направлении рабочего кабинета. — Так что произошло? — Цзян Чэн не спеша идёт по тропе, пряча руки в рукавах. Цзян Усянь, улыбаясь, кладёт руку Цзян Чэна себе на предплечье, как бы предлагая опереться. — Произошло? — он хихикает, у него поистине хорошее настроение. — Разве я сказал, что что-то произошло? Цзян Чэн не понимает, почему Цзян Усянь юлит и не хочет отвечать прямо. Он отстраняет свою руку. Даже если этим утром он добирался на тренировку с помощью Лань Сичэня, это не значит, что он не способен ходить самостоятельно. Да, тяжелее, да, медленнее. Ну и пусть. Зато сам. — Ты сказал, что тебе нужна помощь с чем-то, — напоминает Цзян Чэн. Цзян Усянь отмахивается излишне довольный: — Разве? Ну, это подождёт, знаешь, — он делает паузу, взмахивая рукой. — В последнее время было так уныло! А сегодня солнце вышло. Цзян Чэн хмыкает. Сегодня даже ветер поутих, природа выглядит более-менее приветливо. Снаружи прохладно и свежо. Цзян Чэн сказал бы, что холодно. Особенно ногам и рукам. Вот уж что мёрзнет в первую очередь, так это стопы. — Цзян Чэн, ты соскучился по мне? Цзян Чэн закатывает глаза: — Размечтался. Цзян Усянь картинно расстраивается: — Твой гэгэ весь в делах, едва может вырваться, чтобы проведать тебя! — Цзян Усянь по старой памяти зовёт себя «гэгэ», хотя у Цзян Чэна есть и названые братья. Хоть Цзян Усянь и глава, но всё же ведёт себя вольно. Адепты не чувствуют напряжения в его присутствии, улыбаются ему в ответ, не боятся подойти. Так же, как и в старые времена, Цзян Усянь умеет завладевать всеобщим вниманием и доверием. Цзян Чэн в некоторой мере завидует, но всё же, это даже хорошо, что Цзян Усянь имеет такой лёгкий характер. Таким образом он создаст прочную связь между собой и своими подчинёнными. — Я хочу просмотреть отчёты за последние месяцы, — Цзян Чэн не даёт менять тему, если не хочет поменять её сам. Цзян Усянь фыркает: — Цзян Чэн, ну зачем тебе эти бумажки? Я тебе и так скажу, что всё хорошо, уж я постарался. Неужели ты думаешь, что я не справляюсь? Разве я не самый сильный и находчивый в клане? «Сильный-то сильный, — Цзян Чэн поджимает губы. — А вот какая от меня польза?» Он переживает из-за того, что стал неповоротливым, как черепаха. Даже сейчас они едва плетутся. Цзян Усянь больше не силится помочь, а Цзян Чэн и не принял бы никаких услуг. Но оба они прекрасно понимают, что Цзян Чэн уже не тот, что раньше. Из того, кто вершил свою судьбу, он превратился в её раба. Цзян Чэн слегка хмурится: — Разве я не имею права узнать, как обстоят дела в моём клане? — он отбивает подачу вопросом на вопрос, совсем в стиле Цзян Усяня. — Цзян Чэн, давай сначала ты поправишься, потом Баошань Саньжэнь вернёт тебе ядро, а потом… — неожиданно Цзян Усянь становится серьёзным. — Я уверяю, ты будешь заниматься делами клана. «Как всё складно, — Цзян Чэн молчит, смотря на лазурные проблески в небе. — Я буду отдыхать, мне вернут ядро, всё будет великолепно, проблемы исчезнут… Ну что за бред?» — А что, если она не поможет? — он усмехается. — Я навсегда буду тем, за кем постоянно бегают лекари. Цзян Чэн замечает какое-то странное выражение в глазах Цзян Усяня. Оно появляется лишь на пару мгновений. То ли страх, то ли безумие. Цзян Усянь напряжённо смотрит Цзян Чэну в глаза. — Она вернёт! — Цзян Усянь кладёт руку на плечо Цзян Чэна и с силой сжимает. — Я знаю, что вернёт! Я даю тебе слово! Цзян Чэн лишь усмехается. Цзян Усянь так остро и сосредоточенно смотрит Цзян Чэну в глаза, будто готов голову положить за то, чтобы Цзян Чэну вернули ядро. — Пойдём лучше к Цзецзе, — Цзян Усянь спешит сменить тему, сворачивая на более узкую тропу и утягивая Цзян Чэна за собой. — А то ты всё время с Цзэу-цзюнем проводишь! О чём вы только говорите и днём, и ночью? Цзян Чэн напрягается от последних слов. Лань Сичэнь действительно слишком много времени рядом. С утра Лань Сичэнь отвлекается от документов вместе с пробуждением Цзян Чэна, днём и вечером — старается ему помогать настолько, насколько Цзян Чэн позволяет, ночью — играет на гуцине, чтобы Цзян Чэн быстрее крепко встал на ноги. И ведь верно же, зачем они столько времени проводят вместе? В этом нет необходимости. Лань Сичэнь же перерабатывает, вместо сна медитирует, ест только вместе с Цзян Чэном. И что, что у него есть ядро. Разве Цзян Чэн не должен заботиться о Лань Сичэне? Цзян Чэн окликает служанку, что проходила мимо: — Оповести Цзэу-цзюня, что я сегодня задержусь. Цзян Чэну кланяются и быстро уходят. Всё верно. Цзян Чэн тоже постарается быть внимательным к Лань Сичэню. — А что, глава Лань тебя ждёт? — Цзян Усянь озорно щурится. — А где Лань Ванцзи? — тон Цзян Чэна неосознанно стал резковат. — Что-то давно его не видел. Лань Хуань весь в делах, а где его братец прохлаждается? На Лань Сичэне лежит колоссальная нагрузка: дела не только своего клана, но и всей Поднебесной. На деле не всё так просто, как могло показаться с самого начала. За всей поддержкой Цзян Чэна и улыбкой скрывается тяжёлая умственная и физическая работа. То, что казалось простым разрешением наиважнейших вопросов, обратилось в то, что Лань Сичэнь отвечает за всю Поднебесную. На него равняется абсолютно каждый. И Цзян Чэн сейчас своей болезнью отвлекает Лань Сичэня от его прямых обязанностей. Так где же Лань Ванцзи? Что-то Цзян Чэн не видел, чтобы он так же, как и Лань Сичэнь, не жалея себя, разделял тяготы власти. — Как ты можешь такое говорить?! Лань Чжань даже Праздник середины осени со мной не встретил, сразу же отправился в Облачные Глубины! — в Цзян Усяне вспыхивает обида. — Видел его только на казни Цзинь Гуаншаня — и всё! И ты заявляешь, что он прохлаждается? Ты не прав! Не смей говорить о Лань Чжане в подобном тоне! Несмотря на ссору, Лань Чжань как раз-таки взял на себя главную часть обязанностей главы Лань, чтобы он мог быть здесь, с тобой! Цзян Чэн вздрагивает: — Какую ссору? — он приходит в замешательство от подобного потока информации. Цзян Усянь, опомнившись, закрывает рот ладонью, будто сказал что-то, чего говорить не имел права. Он смотрит на Цзян Чэна округлившимися глазами и застывает на месте. — Цзян Усянь, — Цзян Чэн с нажимом произносит каждое слово. — Что за ссора? Цзян Усянь не издаёт ни звука, словно на него наложили заклинание молчания. — Цзян. Усянь. — Цзян Чэн начинает злиться. — Ссора… — он, видно, понимает, что отвертеться уже нет шанса. — Ссора… Лань Чжаня и главы Лань. Цзян Чэн хватает Цзян Усяня за локоть: — Почему ты мне раньше не говорил? Почему они в ссоре? Цзян Усянь растерянно сводит брови у переносицы, бегает глазами по пейзажу за спиной Цзян Чэна, беспомощно разводит руками. — Вэнь Цин сказала, что тебя нельзя беспокоить. Из-за проблем с сердцем, — Цзян Усянь переминается с ноги на ногу. — Лань Чжань с главой Лань… Они даже не разговаривают, даже личная переписка прекратилась. Цзян Чэн дёргает Цзян Усяня, его начинает раздражать шатание из стороны в сторону. — Что, чёрт побери, произошло? Скажи прямо! Цзян Усянь мнётся, ему явно тяжело говорить об этом с Цзян Чэном. Он наверняка снова погружается в ту ситуацию. — Я не знаю из-за чего ссора, — он действительно расстроен. — Когда тебя… Ранили? Эм… Все приехали в Пристань Лотоса. Я сразу пошёл к тебе, они же остались на улице. А потом Лань Чжань пришёл сам не свой… Слова Цзян Усяня сбивчивы, невнятны. Он нехотя рассказывает Цзян Чэну, что всё не так радужно, как Цзян Чэну хотели преподнести. — Как это ты можешь не знать? — Цзян Чэн сильнее сжимает локоть Цзян Усяня. — Ты при желании выпытаешь всё на свете! Цзян Усянь вырывается: — Да не знаю я! Не разговаривают они уже долго! Вот как ты чуть не помер, так и не разговаривают! — он не от злости повышает голос, а потому что и его самого коробит от неведения. — Думаешь, я не пытался узнать?! Лань Чжань игнорирует расспросы! Цзян Чэн сжимает кулаки. «И Лань Хуань хорош! И словом не обмолвился о ссоре с Лань Ванцзи, — он хмуро смотрит на Цзян Усяня. — Ни намёка! И так долго не разговаривают. Что же между ними произошло?» — Чёрт побери, Цзян Усянь, — Цзян Чэн устало потирает переносицу. — Что ещё произошло из того, что мне не говорили? Цзян Усянь не подпускает Цзян Чэна к делам клана, ограждает бездельем. Наверно, хотел возвести вокруг Цзян Чэна мягкую ауру, чтобы Цзян Чэн не нервничал и восстанавливался в своём темпе. Вот до чего довела Цзян Чэна его тактика: хотел отдалиться, чтобы не было больно, а получилось, что ему теперь ничего не говорят. Глупо, пусто, не нужно. Цзян Чэн поступал не верно. Нельзя отдаляться от семьи, нельзя разрывать связи. Семьи бывают разные, всяко на свете бывает. У некоторых вообще нет родных. От семьи Цзян Чэна мало кто остался. Нужно уметь ценить то, что имеешь. Иначе, потом будешь нести в душе сожаление да ставить благовония у погребальных табличек. Каждое действие, даже кажущееся изначально правильным, имеет последствие, которое невозможно предугадать. Не нужно было так делать, не нужно было отдаляться и оставлять Цзян Усяня наедине с Лань Ванцзи, отталкивать от дел, молча наблюдая, как он купается в счастье и искусственно созданной беззаботности. Вот и Цзян Чэна сейчас погрузили в это болото. Нравится? Нравится жить в мире, где «всё хорошо»? Где держат за слабого, за того, кто не сможет справиться с какой-либо информацией? Лживо. Как будто слепой, всё в той же самой тьме блуждаешь. Только сейчас, увы, едва ли возможно определить, что вокруг вакуум. Цзян Усянь отрицательно качает головой: — Да ничего вроде. — Вроде? — недоверчиво переспрашивает Цзян Чэн. Цзян Усянь разворачивается и жестом предлагает продолжить путь: — Ничего. Цзян Чэн идёт за Цзян Усянем. Он не хотел злиться, не хотел. Вот уже который раз заводится с полуоборота. «А что, если я на А-Яна или А-Юаня сорвусь…?» — Цзян Чэна пугает эта мысль. — Только Цзецзе не говори, — негромко просит Цзян Усянь, вырывая Цзян Чэна из его мыслей. — Она не знает ни о чём. Цзян Чэн отмахивается: — Да знаю я, не дурак. Цзян Усянь кивает. Цзян Яньли носит наследника Ланьлин Цзинь. Ей незачем беспокоиться в этот момент. А их, оказывается, ждали. Хоть Цзян Яньли и ждёт ребёнка, но очертания её фигуры не очень изменились. Может, это из-за кроя ханьфу, а может, Цзян Чэн не настолько внимательный, насколько предполагал. Цзян Яньли как была миниатюрной, так ею и является. Возможно, если бы она ждала двойню, то животик был бы более заметен. Но Небеса решили дать Цзян Яньли одного ребёнка, а дальше дело касается лишь молодых родителей: захотят ли они ещё детей. — Проходите, проходите, а то всё остынет, — Цзян Яньли обнимает Цзян Чэна и треплет по голове Цзян Усяня. Цзян Чэн с удивлением замечает на столе сервировку на три особы. Цзян Усянь загадочно улыбается. «Суп из корня лотоса?» — как же давно Цзян Чэн его не ел! — Цзецзе, как твоё здоровье сегодня? — Цзян Усянь шустрый: уже успел снять и повесить накидку. — Ты хорошо себя чувствуешь? Цзян Яньли мило улыбается: — Больше не тошнит, и я очень рада этому, — она как бы невзначай берёт Цзян Чэна под руку и ведёт к столу. — Дева Вэнь сказала, что нормально, если немного тянет внизу живота. Нужно просто отдохнуть. Они усаживаются за стол, и Цзян Яньли тянется открыть крышку большой глиняной кастрюли. — Цзецзе, я помогу, — Цзян Усянь тут же приподнимается со своего места. Цзян Яньли останавливает его жестом: — А-Сянь, А-Чэн, мы так давно не собирались втроём, — её голос мягок и ласков. — Позвольте мне позаботиться о вас хоть немного. Раз я приготовила, то должна и подать. «До войны, — Цзян Чэн наблюдает, как Цзян Усянь послушно садится на место. — Мы собирались вместе, вот так, ещё до войны.» А сколько воды с тех пор утекло: страшно подумать. Сколько всего произошло в жизни каждого, сколько всего поменялось. Сколько меж ними тайн сейчас? Сколько сокрытых печалей? Цзян Чэну обидно до рези в горле: он тоже приложил руку к тому, чтобы они стали чужими друг для друга. Тоже молчал о многом, тоже предпочитал отвлекаться на другие проблемы, забываться с другими людьми, убегая от самого важного, что он когда-либо имел. От своей семьи. Цзян Яньли сначала берёт тарелку Цзян Чэна и накладывает туда чаншоумянь, да побольше. Цзян Усянь сам протягивает Цзян Яньли свою тарелку. И горько Цзян Чэну, и сладко наблюдать за этим. — А-Сянь сказал, что хочет отпраздновать своё совершеннолетие, когда ты поправишься, — говорит Цзян Яньли. — Он очень хотел снова съесть с тобой лапшу. «Как в детстве…» — ком режет горло, в груди что-то давит. Цзян Чэн же делал всё правильно, правда? Он воспитывал Сюэ Яна как мог, как умел, восстанавливал орден и защищал его честь, следил за тренировками адептов, терпел присутствие Лань Ванцзи. Он ведь хороший сын и брат? Достойный наследник? Цзян Чэн подружился с новыми людьми, помогал тем, кого сначала ненавидел, но потом привязался всем сердцем. Он ведь уже выполнил свой долг? Он понял девиз ордена? Он ведь достоин того, что имеет? Он — эгоист или любить умеет? Не больно ведь? Не больно, когда дорогие тебе люди молчат о своих проблемах? Не больно знать о том, что Цзян Яньли не делится тяготами беременности? Не больно оставлять всю работу на Цзян Усяня, которому сложно сконцентрироваться на одной вещи подолгу? Они не знают друг о друге слишком много, чтобы не понимать этого. Они слишком далеко спрятали свои проблемы, чтобы суметь озвучить их. Не больно ведь, правда? Не обидно? «Возможно ли, что когда-нибудь всё станет так, как раньше? — Цзян Чэн смотрит на свою тарелку, но не может есть: ему жалко лапшу, что приготовила Цзян Яньли. — Возможно ли, что мы снова начнём говорить обо всё на свете с Цзян Усянем? Возможно ли, что Цзецзе снова погладит по голове?» И всё-таки, Цзян Чэн ошибался. Душевная боль от безвозвратно упущенного времени наполняет его душу. Наверно, нужно было поступать как-то по-другому. Цзян Чэну тогда было не до этого, не научен был, да и сейчас не умеет. А ведь если бы он умер, у него даже не было бы возможности понять, насколько он ошибался. Он бы так и думал, что на него всем всё равно: что о нём никто не вспомнит, что на него плевать, что его не ценят, не любят. — Цзян Чэ-эн, — Цзян Усянь шутливо тыкает его в плечо. — О чём ты задумался? О девушках? Цзян Чэн закатывает глаза, отгоняя от себя все мысли. — О Принцессе, Милашке и Жасмин, — он с усмешкой пугает Цзян Усяня. — Я скучаю. Хочу взять щенков. Цзян Усянь отшатывается, бледнеет, округляет глаза: — Цзян Чэн, что ты за ужасы мне рассказываешь! В Цзян Чэне просыпается иррациональная радость от их колкостей, от того, что он может отвлечься от сожалений. — Я тебе лучше вот что скажу, — Цзян Усянь достаёт из рукава свёрток, в котором звякает что-то металлическое. — Точнее покажу. Я кое-что раздобыл для тебя. Цзян Чэн со скепсисом принимает дар, настороженно разворачивает. Цзян Усянь выглядит слишком довольным. Цзян Чэн охает, когда обнаруживает золотую заколку с двойной парой шпилек — для устойчивости в причёске. С одной стороны дракон открыл пасть, как будто вот-вот низвергнет пламя, с другой — журавль взмахивает крыльями, готовясь к полёту. Заколка инкрустирована восемью большими жемчужинами, прекрасно дополняющими композицию. «Говорящее имя для А-Яна, да?» — Цзян Чэн не может не вспоминать своего ученика даже в такой момент. Цзян Чэн не может не восхищаться детальностью работы: — Боюсь, она мне не по статусу. Цзян Усянь, судя по взгляду, с ним в корне не согласен: — Пообещай надеть её, когда придёт время, когда взойдёт золотое солнце, — в его голосе слышатся и отчаянная решимость, и упрямая воля, и сокрушительное сожаление. — Ты достоин этой заколки, ты достоин намного большего. Цзян Чэн понимает слова о «золотом солнце» — о золотом ядре идёт речь, не иначе. Однако, поведения Цзян Усяня он понять не может. Цзян Усянь как будто не о заколке говорит, как будто не только Цзян Чэна убеждает в чём-то. С таким упрямством настаивает на своём выборе, с такой досадой, с таким раскаянием. — Цзян Чэн, я постараюсь вернуть всё, что задолжал, — голос Цзян Усяня дрожит, он ободряюще кладёт руку на плечо Цзян Чэна, хотя это Цзян Усяня здесь нужно успокаивать. — У Юньмэна ведь есть два героя. Цзян Чэн кивает, не в силах ничего ответить. Он сводит брови у переносицы, сильно сцепляет челюсти, чтобы не показать обуревающих его чувств. Даже если они уже не будут теми героями Юньмэна, которыми обещают быть, ничего страшного. Это не имеет значения, пока они будут сражаться плечом к плечу. — Ох, А-Сянь… — Цзян Яньли всхлипывает, вытирает слёзы платком. — А-Чэн… Цзян Чэн скидывает руку Цзян Усяня: — Ну и что ты наделал, олух? — ругаться всерьёз не получается, Цзян Чэн не может подавить свои эмоции. — Ты расстроил Цзецзе! Цзян Яньли улыбается, отрицательно качает головой: — Нет-нет, всё хорошо, — она поднимается и уходит к полкам. — У меня тоже кое-что для вас есть. Цзян Яньли подносит к столу два больших свёртка и садится между Цзян Чэном и Цзян Усянем. Они распечатывают свои подарки, находя по искусно расшитому поясу. Пояса полностью идентичны: на них вышит пруд с лотосами, в котором плывут два карпа. Цзян Яньли сшила для них одинаковые пояса, что значит, что её братья равны в её глазах. Она одинаково любит их, не обращает внимание на возраст и положение. — Вы всегда были теми, кто плыл против течения, — Цзян Яньли трепетно смотрит на них. — Я знаю, что вы преодолеете Драконьи врата. Цзян Чэн и Цзян Усянь практически одновременно, не сговариваясь, кидаются в её объятия. Давно у них не было такого единства душ, очень давно. Сейчас, в этих объятиях, особенно чувствуется их связь. И будто не было войны. Будто они — всё ещё дети, всё ещё не разбросаны по Поднебесной, всё ещё проводят каждый вечер вместе. Они долго сидят, преисполненные счастьем. Когда они приступают к еде, лапша уже остыла. Но даже такова она вкусна. Цзян Чэн уходит первым, сославшись на усталость. Он задумчиво несёт свои подарки, пребывая в лёгкости и радости. Цзян Чэн открывает двери и видит, как Лань Сичэнь устало потирает глаза. Цзян Чэн хотел с порога начать разговор о ссоре Лань Сичэня и Лань Ванцзи. Но утомлённый вид Лань Сичэня тут же заставляет его думать о более насущных проблемах. Например, о том, как бы Лань Сичэнь не загнулся, пока пытается вылечить Цзян Чэна. — Ты вернулся, — Лань Сичэнь тут же улыбается, поднимается с места, в его глазах загорается воодушевление. — О чём говорили с главой Цзян? «Он до сих пор занят? Разве большинство дел не оставляется на Лань Ванцзи? — Цзян Чэн с подозрением косится на свитки. Он уже начинает подвергать слова Цзян Усяня сомнению. — Это сколько же у них работы тогда? Лань Сичэнь что, решил умереть со мной в один день, сведя себя в могилу бесконечным трудом?!» — Мы были у Цзецзе, — отвечает Цзян Чэн, чувствуя, как на него накатывает усталость. — Они почему-то решили отпраздновать наши дни рождения. Подарили кучу подарков, а у меня ничего с собой не было. Вот же ж! Нужно срочно что-нибудь подарить Цзян Усяню! Только вот что ему могло бы понравиться… — Мы обязательно что-нибудь придумаем, — Лань Сичэнь спешит его успокоить. Он задорно усмехается. — В любом случае, всегда можно подарить «Улыбку Императора». Глава Цзян точно оценит этот подарок. Цзян Чэн посмеивается над шуткой Лань Сичэня. Вот уж точно: не знаешь, что подарить Цзян Усяню, дари алкоголь, да побольше. Ресницы Лань Сичэня вздрагивают, когда он видит улыбку Цзян Чэна. Лань Сичэнь забирает из рук Цзян Чэна свёрток и помогает снять накидку: — Почему ты не послал за мной? Ты шёл один? Цзян Чэн чуть хмурится: — У тебя работы непочатый край, ты и так слишком много носишься со мной. Лань Сичэнь только легко улыбается, аккуратно касаясь щеки Цзян Чэна. Его пальцы кажутся горячими. Лань Сичэнь смотрит так, будто налюбоваться не может, но это — не все его чувства. Лань Сичэнь чуть склоняется к его лицу. Совсем не заметно, очень медленно. — Давай я помогу тебе с делами? — предлагает Цзян Чэн. Лань Сичэнь ведёт бровью, по-доброму усмехаясь. — Зачем тебе забивать голову чужими проблемами? — Лань Сичэнь выпрямляет осанку и, не дожидаясь ответа, меняет тему. — Сюэ Чэнмей заглядывал пару раз. Разговор с Сюэ Яном подождёт до завтра. Если что-то важное, то он придёт ещё раз. Сегодня Цзян Чэн слишком устал. Да и голова почему-то побаливает. Ещё не поздно, но непонятная слабость распространяется по всему телу. Ноги замёрзли. Хочется быстрее спрятаться под одеяло и закрыть глаза. Цзян Чэн поджимает губы и отворачивается. Он направляется к кровати. Его расстраивает то, что Лань Сичэнь не хочет разделить с Цзян Чэном своё бремя. Цзян Чэн не хочет ждать полного выздоровления, чтобы быть полезным. Как же бесит собственная беспомощность. Цзян Чэн плюхается на кровать, свешивая ноги. Он сегодня совсем ничего не делал, но устал. Ноги немного ноют. Он задумчиво скользит взглядом по стене. Рядом с картиной Лань Сичэня висят рисунки Вэнь Юаня. Один под одним, создавая подобие вертикальной композиции, которая отображает персиковый сад. Цзян Чэн едва заметно, неосознанно улыбается. На душе становится спокойно. «Когда же приедет Не Минцзюэ? — Цзян Чэн скользит взглядом по искусно нарисованной листве. — У него же всё хорошо?» Кровать немного прогибается, Лань Сичэнь садится рядом. — Покажешь, что тебе подарили? — он примирительно протягивает Цзян Чэну свёрток. От него, вероятно, не скрылось недовольство Цзян Чэна. «Я знаю, что ты заботишься обо мне, — Цзян Чэн распечатывает свёрток, являя взору Лань Сичэня заколку и пояс. — Я знаю, что ты хочешь сделать так, чтобы у меня не было ни забот, ни проблем. Но я искренне хочу делить с тобой и тяжёлые, и радостные моменты». Лань Сичэнь берёт в руки заколку и аккуратно всаживает шпильки в пучок Цзян Чэна. Удивительно, как в тугой причёске ему удалось не потянуть ни за один волос. — Красивое украшение, правда? — Цзян Чэн довольно задирает подбородок. — Цзецзе подарила пояс. Лань Сичэнь склоняет голову то вправо, то влево, чтобы осмотреть Цзян Чэна со всех сторон. Однако, он лишь мельком смотрит на изделие из золота. Лань Сичэнь любуется Цзян Чэном. — О, как божественно соединенье извечно созданного друг для друга, — он расслабленно улыбается, кладя свою ладонь поверх ладони Цзян Чэна. — Пояс тоже выглядит прекрасно, госпожа Цзинь имеет поистине золотые руки. Цзян Чэн мгновенно вспыхивает румянцем и слегка сводит брови у переносицы. Хоть они уже и целовались, и держали друг друга в объятиях, трепет, как будто всё в первый раз, не оставляет Цзян Чэна. В груди щемит от ласки и искренности, которыми наполнены слова Лань Сичэня. Его взгляд соткан из любви, которая не тускнеет с течением времени и которая не подвластна смерти. Цзян Чэн смотрит на Лань Сичэня и будто под солнечными лучами нежится. Нежными, мягкими, тёплыми. Среди ночи, обволакивающей жизнь Цзян Чэна, засиял догложданный свет. Они прошли вместе через множество преград. Цзян Чэн привязался к Лань Сичэню, преодолел множество жизненных трудностей. В груди всё сжимается от непонятно откуда взявшейся нежности. «Я люблю тебя, — Цзян Чэн от смущения не сможет произнести этого вслух, но лишь эта фраза может описать его чувства. — Я так люблю тебя». Рядом с Лань Сичэнем, Цзян Чэн давно заметил, появляется такое приятное, неописуемое ощущение, что хочется остаться с ним как можно дольше. Он опускает взгляд на их руки. Невинное желание, что так легко спугнуть, завладевает разумом. Лань Сичэнь сделал столько шагов навстречу, столько раз проявлял внимание, говорил ласковые слова. Цзян Чэн не умеет красиво говорить, но он тоже хочет показать, что Лань Сичэнь дорог его сердцу. Цзян Чэн переплетает их пальцы и ещё сильнее хмурится, борясь с навалившимся смущением. Он на мгновение поднимает взгляд, замечает счастливую улыбку Лань Сичэня, и тут же прячет глаза. Его сердце громко стучит, жаждет большего. Но Цзян Чэн больше ни на что не способен. Вся смелость слетела с него в тот же момент, как Лань Сичэнь сжал его ладонь в ответ. Цзян Чэн чувствует такое волнение, что едва ли верит в реальность происходящего. Они молчат, но как приятно, уютно, мило сердцу это молчание. Сейчас Цзян Чэн вообразить не может, чтобы его судьба складывалась бы как-то иначе, как-то без Лань Сичэня. Как будто ожил он, освободился от железных цепей, не дающих почувствовать жизнь в полной мере. Расцвело в нём что-то светлое, нежное, бесценное. Цзян Чэн хочет, чтобы Лань Сичэнь смотрел на него, звал по имени, касался его, улыбался ему, проводил с ним своё время. Цзян Чэн боится, что в любой момент всё это может закончиться. Но он сбережёт в сердце каждый момент, проведённый вместе. «Я люблю тебя», — впредь эти слова являются более осознанными. Ленивая нега не позволяет Цзян Чэну скрыть зевок. — Ты устал, — Лань Сичэнь большим пальцем поглаживает ладонь Цзян Чэна. — Хочешь лечь пораньше? Цзян Чэн кивает: — И ты долго не сиди, — он снимает с себя заколку. — И поспи уже нормально. Зачем себя так выматывать? Лань Сичэнь покорно склоняет голову: — Я сделаю всё так, как ты хочешь. Цзян Чэн почему-то не удовлетворён его ответом: — Почему ты постоянно остаёшься со мной? Со мной ведь всё в порядке. Лань Сичэнь неосознанно сжимает руку Цзян Чэна крепче, будто бы он собрался вырываться. Лань Сичэнь ведёт плечом, робко улыбается, облизывает губы. — Я не буду оставаться, если это доставляет тебе неудобства. Цзян Чэн не понимает, почему Лань Сичэнь не может внятно ответить на вопрос. — Я говорю об этом не потому, что мне это не нравится, — говорит Цзян Чэн. — Я просто хочу знать причину. Лань Сичэнь опускает взгляд: — Не могу спать, когда ты далеко, — он тихим голосом признаётся в своей слабости. — Не ругайся на меня, но я постоянно думаю, всё ли хорошо. Когда ты рядом, я всегда знаю, что смогу помочь, что бы ни случилось. Но когда ты далеко, я не могу уснуть. В голову лезут мысли одна хуже другой. Цзян Чэн быстро находится с решением проблемы: — Просто не думай обо мне. Лань Сичэнь поднимает голову, проникновенно смотрит в глаза Цзян Чэна: — Как я могу не думать о тебе? Никак. Цзян Чэн не считает поведение Лань Сичэня ненормальным, ведь он сам сидел у кровати Сюэ Яна, когда у него была лихорадка. Естественно, если беспокоишься за дорогого человека, то ты не сможешь, не захочешь отойти от него. Вот только Сюэ Ян болел лишь пару дней, для Цзян Чэна не составляло труда не отдыхать. Но «болезнь» Цзян Чэна длится не день и не два, даже не неделю. Цзян Чэн не может оставить всё, как есть, даже если чувства Лань Сичэня ему близки. Цзян Чэн тяжело вздыхает: — Вторую кровать для тебя здесь не поставят, — слыша слова Цзян Чэна, Лань Сичэнь понимающе кивает. — И в свою я тоже не пущу. Мы пока что не настолько близки. Лань Сичэнь — искусный заклинатель, который может позволить себе жертвовать удобством, при помощи медитаций восполняя силы. Но вот усталость, моральная усталость от практически походных условий, от сна в сидячей позе, от частого расходования ци до минимума, от бесконечной бумажной волокиты, не способствуют духовному и физическому развитию. Лань Сичэнь не истощён — пока не истощён –, да и Цзян Чэн не позволит Лань Сичэню довести себя до переутомления. — Но вот занять покои, что располагаются около моих, ты можешь, — продолжает Цзян Чэн, даже не думая разжимать пальцы. — И ты услышишь, почувствуешь, если что-то будет не так. Оставляй здесь, у меня, свои документы, музыкальный инструмент — всё, что хочешь. Но ты должен спать, Лань Хуань, ты должен нормально высыпаться. Иначе я запрещу тебе вход в свои покои. Лань Сичэнь знает, что угрозы и строгий голос Цзян Чэна — лишь прикрытие для беспокойства. Лань Сичэнь ощутимо, но не больно, сжимает его ладонь в качестве признательности. Цзян Чэн не гонит от себя, ему приятно общество Лань Сичэня. Однако, он поступает так, как считает нужным. Лань Сичэнь — искусный заклинатель, великолепный воин, один из талантливейших людей своего, да и не только своего, поколения. Техниками своего клана он способен оттягивать искажение ци, лечить тяжёлые физические раны, вытягивать закоренелую тьму. Только вот мир снов ему не подвластен. И, будь он хоть трижды Верховным заклинателем, он не властен над тем, что снится Цзян Чэну. Кошмары ли, убийства, или мертвецы с доброй — доброй ли? искусственной — улыбкой.