Сорванный лотос

Холод пробирает до костей, по телу пробегают мурашки. Цзян Чэн стоит по пояс в воде и не понимает, как оказался здесь. Промёрзлая морось неприятно окропляет лицо. Цзян Чэн оглядывается и понимает, что он находится в одном из прудов Пристани Лотоса. Он не помнит, чтобы вообще выходил из своих покоев. «Что происходит? — Цзян Чэн разворачивается, ёжась от холода. — Нужно выбираться отсюда, пока никто не увидел». — Куда же вы, молодой господин Цзян? — за спиной раздаётся мелодичный голос. — Погода вам не по вкусу? Цзян Чэн резко оборачивается. Цзинь Гуанъяо, сидя в лодке с навесом, распивает вино. Цзян Чэн угрожающе скалится. — Если я узнаю, что ты во сне докучаешь ещё кому-то, я тебя из ада достану, — его тон не предвещает ничего хорошего. Он делает шаг к берегу, собираясь как можно быстрее вылезти из воды. — О нет, молодой господин Цзян, — Цзинь Гуанъяо опускает пальцы в воду, стопы Цзян Чэна застывают во льду. — С вами вести беседы занимательнее всего. Цзян Чэн делает рывок, но понимает, что ему не удастся выбраться. Лёд, по ощущениям, как камень. Он прикладывает все силы, чтобы выбраться, да только толку ноль. Он так и останется стоять здесь? «Издеваться вздумал, тварь?!» — Пошёл вон из моего сна, сукин сын! — Цзян Чэн пытается вытащить, вырвать ноги, но лёд слишком крепок. Даже такой, казалось бы, тонкий слой ему не по силам разломать. — Какого хрена ты творишь?! Что тебе от меня нужно?! Цзинь Гуанъяо мило — искусственно — улыбается. Его лодка медленно двигается по направлению к Цзян Чэну. Цзинь Гуанъяо как будто цветёт: его кожа выглядит мягкой и ухоженной, губы блестят от вина, ткань ханьфу кичится дорогой вышивкой. Цзинь Гуанъяо демонстрирует ямочки на щеках, не переставая улыбаться. Цзян Чэну блевать хочется от его вида. Ему самому приходится щуриться, чтобы дождь не застилал взгляд. Но волосы из-за дождя всё равно прилипают к лицу, капли неприятно проникают за ворот. Сразу понятно, почему Цзинь Гуанъяо не выпускает его из воды — приятно наблюдать за человеком, которого, мягко говоря, недолюбливаешь, в его невзгодах. — Молодой господин Цзян, вы и так одной ногой в могиле. Какая вам разница, что и кто вам снится? — речи Цзинь Гуанъяо очень вежливы и спокойны, но режут получше ножа. — Великий герой, проявивший себя на войне за счёт тёмной ци, разве может остаться в живых? Ваша участь была предрешена ещё в тот момент, как вы ступили на путь тьмы. Да и ядра у вас нет. Пустышка. Цзян Чэн недобро смотрит на него, сцепив челюсти. Как же унизительно смотреть на Цзинь Гуанъяо снизу вверх! Как он смеет возвышаться над Цзян Чэном после всего?! Как он смеет докучать своим присутствием?! «Только подплыви ближе! — Цзян Чэн не упускает ни единого движения Цзинь Гуанъяо из виду. — Я тебе покажу, какая участь предрешена тебе!» — Что тебе нужно?! — Цзян Чэн не распинается на любезность. Он всё ещё пытается вырваться изо льда. С его подбородка льётся вода, одежды стали тяжелее от дождя. Цзян Чэн злобно зыркает на Цзинь Гуанъяо, который выглядит так, будто чувствует себя очень комфортно. А вот Цзян Чэну просто омерзительно собственное положение. «Решил устроить себе представление, шлюхин выродок? — Цзян Чэн ждёт, когда лодка Цзинь Гуанъяо подплывёт достаточно близко, чтобы перевернуть её. — Что ж ты никак не сдохнешь окончательно?! Как же ты уже достал!» — Ничего, молодой господин Цзян, — Цзинь Гуанъяо расслабленно поправляет широкие рукава. — Всего лишь хотел пообщаться с человеком, который так пришёлся по нраву Не Минцзюэ, что он подпустил настолько близко. Как думаете, почему он принял вас? — Заткнись, — приказывает Цзян Чэн. Ему совсем не интересны размышления Цзинь Гуанъяо. Не Минцзюэ был первым человеком, который узнал о потере ядра. Был тем, кто своими мудрыми напутствиями повлиял на Цзян Чэна, который потерял ориентиры и безрассудно кидался в бой, как будто ища смерть и искупление своей вины. Вины в том, что остался жив. Они с Не Минцзюэ уважают и ценят друг друга. Они дружат, потому что они во многом похожи: характером, повадками, ходом мыслей. Не Цзинь Гуанъяо рассуждать обо всём. — Ну что вы, молодой господин Цзян, — Цзинь Гуанъяо отпивает вина. — Взгляд со стороны бывает очень полезен. И вот что я вам скажу: вы горды и высокомерны, так же вспыльчивы, как и Не Минцзюэ. И понадобились ему лишь потому, что он хотел вырастить из Не Хуайсана версию себя. Но у него ничего не получилось. И под руку подвернулись вы. Вот и всё. Этот нетерпимый глупец просто помешан на том, чтобы иметь возле себя достойных людей. Только вот интересно, как он смог оправдать для себя ваш выбор тёмного пути? Не представляю, как Не Минцзюэ, столь ярый противник тьмы, соблаговолил вам. Я вот долго размышлял над этим, но ничего так в голову и не пришло. Как вам удалось закрыть ему на это глаза? Поделитесь секретом? Цзян Чэн молчит, игнорируя фальшивые слова. Его тошнит от того, как Цзинь Гуанъяо откровенно наслаждается собственным превосходством. Лодка Цзинь Гуанъяо находится ещё недостаточно близко, чтобы схватиться за её борт. Никто не сказал, что у Цзинь Гуанъяо не припрятано ещё каких-то фокусов, но попытаться стоит. Цзян Чэн успокаивает себя фантазиями о том, как приятно будет сворачивать шею сыну шлюхи. — Нет? Жаль, — Цзинь Гуанъяо хмыкает, без проблем продолжая монолог. — Мне вот он не смог простить смерти парочки лицемеров. Или это из-за того, что вы разгадали секрет зачарованных стрел так быстро? Похвально, я не ожидал, что с этим изобретением возникнут проблемы. А вы что скажете, молодой господин Цзян? Вы же понимаете, что вас держат рядом только для того, чтобы вовремя усмирять? Иначе зачем бы вы сгодились? А может… Цзинь Гуанъяо делает многозначительную паузу: — Может, вы умеете доставлять ему удовольствие? — ему доставляет истинное наслаждение думать о подобном: будоражит сама фантазия Цзян Чэна, как чьей-то подстилки. — Не вижу причины, по которой вы давным давно не придушили друг друга. О, у Не Минцзюэ такой характер, что никто не посмеет противостоять ему во время его вспышек ярости. А вы справляетесь? Цзян Чэн зеленеет от направления мыслей Цзинь Гуанъяо. «Ты — такой же извращенец, как и твой отец! — Цзян Чэн готов плеваться на месте. — Представлять меня и Не Минцзюэ вместе — нужно иметь очень больную фантазию!» — Не думай, что если ты лизал задницы всем подряд, то и все люди поступают так же, — Цзян Чэн ядовито усмехается. — Как бы ты ни наряжался, собачья кровь Цзинь Гуаншаня течёт в тебе. Впрочем, как и твоей матери-шлюхи. Цзинь Гуанъяо меняется в лице на пару мгновений. Дёргает бровью, когда слышит от Цзян Чэна подобные речи. Укол в сторону его матери знатно его разозлил. Однако, Цзинь Гуанъяо усилием воли возвращает улыбку на лицо. — Как вы самоуверенны, достопочтенный молодой господин Цзян, — его тон становится ещё более вежливым, чем до этого. — Но я хочу задать вам ещё один вопрос: вам удобно на чужом месте? Если бы не вы, сейчас третьим названым братом был бы я. Думаю, Лань Сичэнь бы заступился за меня. Если бы не вы, всё было бы хорошо, не думаете? А то такой никчёмный калека, как вы, только тяготит окружающих. Всё-таки, прав был ваш покойный батюшка: вы никогда не превзойдёте Цзян Усяня. Даже сдохнуть достойно не можете. Он-то наверняка умрёт, как герой, в отличие от вас. От столь небрежного потока мыслей Цзян Чэн впадает в раж. Его не злит то, что Цзинь Гуанъяо напоминает ему о постыдной слабости. Его ужасно бесит тон, в котором Цзинь Гуанъяо упоминает его братьев. Цзян Чэну ничего не остаётся, как ругаться. Он, даже погружённый в полнейшую беспомощность, будет держать подбородок так же высоко, как и всегда. — Как ты смеешь звать их по имени?! — он вскидывается, испытывая ярость. — Ты предал доверие Не Минцзюэ и Лань Хуаня! Ты предал их, как друзей и соратников! Лань Хуань защищал тебя! Не Минцзюэ тоже доверял тебе! Так чем ты им отплатил?! Ты воспользовался своими друзьями! Цзян Чэн делает выпад, но его рука проходит сквозь лодку. Цзинь Гуанъяо вздрагивает, но, поняв, что всё в порядке, быстро возвращает самообладание. — О, вы пока не можете касаться призраков, — он усмехается. — Как интересно. Лань Сичэнь действительно постарался ради вас. Он склоняется к краю лодки, неестественно улыбаясь. Цзян Чэн настороженно следит за каждым его действием. — А как вы, молодой господин Цзян, смеете пользоваться ими? — лицо Цзинь Гуанъяо искусственно становится невинным. — Закрываете с их помощью ваши ощущения одиночества, тревоги и опустошённости. Ваши отношения с братом потерпели крах, так вы переключились на других людей. Однако, вы настолько неполноценны и нетерпимы, что вряд ли сможете оставить в памяти хоть какого-то человека хорошие воспоминания. Даже Лань Сичэнь, добрый и наивный по натуре, быстро найдёт замену третьему звену, которому суждено скоро отколоться. Цзян Чэн звереет из-за повторного упоминания Лань Сичэня: — Да как ты…! Неожиданно Цзинь Гуанъяо пускает в ход тьму, что облизывает зажившую рану на груди Цзян Чэна. — Лань Сичэню двадцать один год от роду, а вам — девятнадцать, — Цзинь Гуанъяо внимательно смотрит в глаза Цзян Чэна, его голос вмиг стал очень серьёзным. — Лань Сичэню будет двадцать два, а вам будет всё ещё девятнадцать. Цзян Чэн не верит, отказывается верить. Разве может быть, что ему осталось меньше года? Разве может быть, что он оставит дорогих людей так скоро? Менее года — это может быть и месяц, и полгода. Но сколько именно осталось Цзян Чэну? — Ты не можешь знать, сколько мне осталось, — Цзян Чэн пытается скрыть своё напряжение за резким тоном. — Не думай, что напугал меня. Цзинь Гуанъяо лишь усмехается: — Я знаю, что вы не боитесь смерти, но призраки видят намного больше людей, — он наливает себе ещё вина. — Впрочем, скоро вы сами об этом узнаете. Цзян Чэну как никогда хочется врезать Цзинь Гуанъяо. Да, у него куча комплексов. Да, он не может, как нормальный человек, принять любовь Лань Сичэня. Да, у него порою случаются вспышки агрессии. Однако, это не значит, что он не пытается! Цзинь Гуанъяо подносит чашу, как бы объявляя тост: — За вас, молодой господин Цзян, — он льёт вино в воду перед Цзян Чэном. — Смерть не за горами — за плечами. Цзян Чэн вздрагивает, просыпаясь. Его ресницы дрожат, всё тело напряжено. Он слышит тихий шорох бумаг — Лань Сичэнь давно занят делами. За окном идёт дождь. В душе всё сжимается. Словам Цзинь Гуанъяо не хочется верить. Он — вечный лжец. Однако, Цзян Чэн не может выбросить его слова из головы. Цзян Чэн глубоко вдыхает, пытаясь успокоиться. Цзян Чэн ещё никогда по пробуждении не звал Лань Сичэня. Это довольно нетипичное поведение для него. Однако, сейчас он чувствует себя таким ничтожным, таким пустым, что не может оставаться в одиночестве. Вместо слов из его груди вырывается кашель. Он приподнимается на кровати, понимая, что нос с левой стороны заложен. Чёрт. — Доброе утро, — раздаётся звук поспешных шагов. Цзян Чэн угрюмо кивает, не в силах избавиться от ощущения грязи в душе. Лань Сичэнь садится совсем рядом, тянется обнять Цзян Чэна. Лань Сичэнь прижимает его к себе, гладит по спине. Цзян Чэн кладёт голову на его плечо. «Я не хочу уходить, — Цзян Чэн молчит, комкая в руках ханьфу Лань Сичэня. Если он произнесёт эти слова вслух, то Лань Сичэнь станет переживать. — Я хочу быть с тобой, хочу всегда быть с тобой». — Хочешь рассказать, что тебе приснилось? — Лань Сичэню ничего и говорить не надо. Он одной фразой попадает в причину плохого настроения Цзян Чэна. — Нет, — неожиданно начинает болеть голова. Цзян Чэн очень часто не подпускает Лань Сичэня к себе. Грубые слова и интонации не могут быть не замечены ранимой и чувствительной душой Лань Сичэня. А ссора, что произошла совсем недавно? А слова, направленные на то, чтобы сделать как можно больнее? Сколько раз Лань Сичэнь глотал обиду и маялся в неведении? «Что со мной не так? — Цзян Чэн сжимает челюсти, чтобы не издать ни звука. — Что со мной, демон побери, не так?!» — Тогда я расскажу, что мне снилось, — Лань Сичэнь одной рукой распускает причёску Цзян Чэна, зарываясь пальцами в пряди. — Мне снилось, что мы с тобою гуляем по Облачным глубинам. Ты мне что-то говорил, но я, к сожалению, не запомнил, что именно. Цзян Чэн внимательно слушает Лань Сичэня, отвлекаясь от своих тревог. В объятиях Лань Сичэня тепло и спокойно. Цзян Чэн чувствует себя полностью защищённым. — Во сне мы подошли к Ханьши, но не вошли внутрь, — голос Лань Сичэня успокаивает. — Возле Ханьши располагался пруд с лотосами, вот туда мы и направились. И я ещё подумал: как же красиво. — В Облачных глубинах едва ли можно вырастить лотосы, — замечает Цзян Чэн, сбивая романтический настрой. — Лотосы не растут в горах, там прохладно для них, да и земля не очень подходящая. Лань Сичэнь фыркает, коротко целует Цзян Чэна в щёку. — Кто знает, — он счастливо улыбается, смотря на Цзян Чэна. — Может, всё-таки хоть один лотос расцветёт? Он сейчас явно не о лотосах спрашивает. Но Цзян Чэн не в настроении отвечать на вопросы, поэтому он хмыкает, пряча глаза. Эта ночь была более чем тяжёлой. Никаких смертей, никаких битв. Один разговор, который оставил внутри мерзкое, гадкое ощущение. Цзян Чэн чувствует себя каким-то ленивым, обессиленным, невыспавшимся. А ведь нужно собираться и посетить тренировку адептов. Цзян Чэн не может понять, почему Цзинь Гуанъяо приходит к нему. С другой стороны, Цзян Чэн стал действительно лёгкой жертвой. Нет ничего, что могло бы его защитить: ни тёмной ци у него больше нет, ни золотого ядра. Они сидят и молчат. Молчат, пока Цзян Чэн снова не начинает кашлять. Лань Сичэнь тут же отстраняется: — Что это с тобой? — он внимательно смотрит на Цзян Чэна, проверяет лоб и прислушивается к пульсу. — Ты вчера много стоял на холодном ветре? Пил что-то холодное? Цзян Чэн отрицательно качает головой: — Ничего подобного. Не обращай внимания. Лань Сичэнь, судя по его выражению лица, не оставил свои мысли. Цзян Чэн упрямо встаёт и босиком идёт умываться, оставляя Лань Сичэня сидеть на кровати. В покоях тепло, очень тепло, но Цзян Чэну почему-то кажется, что могло бы быть и теплее. А, может, это просто дождь за окном даёт ощущение прохлады. Он хочет надеть сегодня две пары носков. — Сегодня теплее, чем вчера, — замечает Лань Сичэнь. — Надеюсь, — отзывается Цзян Чэн, то сжимая, то разжимая пальцы ног. — Вчера ноги замёрзли на морозе. Лань Сичэнь ведёт бровью: — На морозе? — у него в голове мелькают догадки. — В Юньмэне ведь даже снега нет. Лань Сичэнь тянется к сапогам Цзян Чэна, стоящим у кровати. — Лань Хуань, не трогай их. Они конечно близки, но обувь, да ещё и ношенная много раз, — не то, что следует вертеть в руках Верховному заклинателю. Даже взять, к примеру, характерный запах. Если Лань Сичэню может не казаться это чем-то отвратительным, то Цзян Чэн нервничает даже из-за таких вещей. Лань Сичэнь засовывает руку внутрь, прощупывая стельку, осматривает обувь со всех сторон. — Лань Хуань. — Подошвы треснули, ты знал? — по выражению лица видно, что Лань Сичэнь расстроен. — В двух сапогах сразу. Цзян Чэну почему-то становится стыдно, хотя в интонации Лань Сичэня нет ни капли укора. — Я скоро приду, — Лань Сичэнь поднимается на ноги. Лань Сичэнь выходит из покоев с сапогами, оставляя Цзян Чэна сидеть в одиночестве. Цзян Чэн задумчиво прочёсывает волосы пальцами, как будто позабыв о существовании гребня. Он старается думать и поступать, как взрослый человек. Но такая глупость, как невнимательность к собственной обуви, заставляет чувствовать себя жалким, не способным позаботиться о себе. Раньше он думал, что сильно мёрзнет из-за тьмы и отсутствия золотого ядра. Теперь же в голову закрадываются мысли и о других причинах. Визуально сапоги выглядят вполне хорошо. Цзян Чэну никогда не пришла бы идея о том, чтобы проверить их. Цзян Чэн отмахивался от неудобств. У него были другие приоритеты, заботы и стремления. Жизнь ни на миг не останавливала свой бесконечный поток событий, с которыми нужно было разбираться. Холодные стопы казались мелочью, до сих пор кажутся. Вот если представить, если только представить, что Цзян Чэн был бы внимательнее к своим ощущениям, если бы хоть немного думал об этом, то он бы сейчас имел те же проблемы со здоровьем? Если бы не отнекивался от всего, то он бы смог прожить дольше? Что, если все проблемы, что он имеет сейчас, происходят из-за его невнимательности? «Да гуль дери, — Цзян Чэн устало ругается на себя. — Когда уже я стану по-настоящему взрослым? Когда перестану быть причиной беспокойства для всех вокруг?» Цзян Чэну обидно не за себя, но за других. Каков шанс, что его всенощная работа с документами, его наплевательское отношение к самому себе, его рывки с преодолением всех невзгод в одиночку принесли свой негативный эффект сейчас? Стыдно перед Лань Сичэнем, ведь Цзян Чэн изо всех сил старался показать свою состоятельность, отказываясь от помощи. А сейчас, чем больше они сближаются, тем больше подводных камней вылезает. Оказывается, Цзян Чэн не настолько взрослый и самостоятельный, каким хочет казаться. Двери открываются. Слышатся глухой стук дерева о дерево и всплеск воды. Взор Цзян Чэна ограничивает ширма, которая уже несколько раз спасала от неловких ситуаций. — Свободны. Цзян Чэну так странно слышать голос Лань Сичэня, лишённый мягких интонаций. Лань Сичэнь заходит за ширму, держа широкую кадку с водой. — Давай на всякий случай попарим ноги? — Лань Сичэнь ставит кадку перед Цзян Чэном и снова скрывается за ширмой. — Ладно, — Цзян Чэн приподнимает полы ханьфу, закатывает штанины. Лань Сичэнь уже спешит к нему с полотенцем и какими-то баночками. Цзян Чэн медленно опускает ноги в горячеватую воду, а Лань Сичэнь закатывает рукава, опускаясь перед ним на колени. — Не нужно, — Цзян отодвигает ноги как можно ближе к себе, вполне понимая, что Лань Сичэнь собрался делать. — Это грязно. Лань Сичэнь нежно улыбается: — Что грязно? — Мои ноги, — тут же отвечает Цзян Чэн. — Ты не слуга, чтобы делать это. В Цзян Чэне сидят чёткие понятия об иерархии. И он прекрасно знает, в чьи обязанности входит мытьё ног. Цзян Чэн настроен очень серьёзно. Он испытывающим взглядом наблюдает, как Лань Сичэнь отсыпает горсть морской соли на дно кадки, опускает руки в воду. –Я сказал: не надо, — Цзян Чэн сводит брови у переносицы. Лань Сичэнь неожиданно склоняется вперёд и кусает Цзян Чэна за коленку, тут же горячо целуя след от зубов. Мышцы на ноге непроизвольно напрягаются, жар расходится к бёдрам. У Цзян Чэна теряется дар речи, приоткрываются губы — настолько он не ожидал подобного. Он думал, что Лань Сичэнь послушается, сядет рядом, возможно, их ноги поместились бы, не расплескав воду по полу. Однако, нет. Лань Сичэнь в глубине души непокорный, непокладистый — хищник. Он предпочитает запретный плод тому, что предлагают. — Я впервые прислуживаю кому-то, — Лань Сичэнь широко, игриво, довольно улыбается. Он говорит это, смотря Цзян Чэну в глаза и лаская губами его колено. — Душа моя, прояви уважение к моему выбору. Цзян Чэн медленно, тяжело дышит. Происходящее приняло неожиданный оборот. Лань Сичэнь тоже человек, тоже имеет свой характер, свои желания. Он не видит ничего такого в том, чтобы раздвинуть их границы, чтобы стать немного ближе. Возможно, Лань Сичэнь хочет показать, что это не стыдно: омывать ноги любимому человеку, принимать даже такую заботу, в которой, казалось бы, совсем нет необходимости. Цзян Чэн чувствует, что краснеет под взглядом Лань Сичэня. — Делай, что хочешь, — Цзян Чэн отводит взгляд в сторону. Лань Сичэнь выдыхает и начинает сосредоточенно массировать его ноги. Он касается аккуратно, но ощутимо. Массажирует каждый пальчик, прикладывает немного больше силы на пятках. Лань Сичэнь очень старается. Цзян Чэн же едва ли дышит. Он пытается отвлечься хоть на что-нибудь, чтобы не смутиться ещё больше. — Почему ты поссорился с Лань Ванцзи? Лань Сичэнь усмехается, не поднимая головы: — Глава Цзян рассказал? Цзян Чэн молчит. Лань Сичэнь при помощи своей ци постепенно нагревает воду. Ему не жалко своих рук. Кожа на них, как и на ногах Цзян Чэна, краснеет. — Он посмел обидеть тебя, — наконец отвечает Лань Сичэнь. Цзян Чэн невесело хмыкает: — Я не обижен на него. Лань Сичэнь ласково проходится по щиколоткам Цзян Чэна кончиками пальцев. — Я не о том, моя отрада. Едва ощутимая горечь проскальзывает в его интонации. Лань Сичэнь не делает воду слишком горячей. Он омывает ноги Цзян Чэна, гладит чувствительную, разгорячённую кожу стоп. — Когда он вызвался сопровождать тебя в Пристань Лотоса, я немного удивился, но подумал, что это к лучшему, — поясняет Лань Сичэнь. — Теперь, когда я знаю причину, из-за которой ты, приехав исцелить Не Минцзюэ, был сам не свой, я разочарован. Это — даже не удар в спину, это — хуже. Лань Сичэнь обхватывает ладонями стопы Цзян Чэна и поднимает их над водой, тут же заматывая в полотенце. Он старательно вытирает, промакивает полотенцем между пальцев ног. — Он пытался защитить тебя, — говорит Цзян Чэн. Хоть он и недолюбливает Лань Ванцзи, но вполне может его понять. Лань Сичэнь раскрывает баночку, что принёс, зачерпывая крем. Прекрасные девы мажут им лицо и руки, Лань Сичэнь — ноги Цзян Чэна. — Не-ет, — Лань Сичэнь разочарованно качает головой. — Он пытался защитить себя, свои отношения, своё спокойствие. Если бы он думал обо мне, он бы никогда не стал говорить тебе о моей любви. Он бы никогда не выступил против тебя, он бы никогда тебе дурного слова не сказал. Если бы он пытался защитить меня, то в первую очередь он защищал бы тебя. Цзян Чэну тяжело слушать Лань Сичэня. Он не злится на Лань Ванцзи, не кричит. Но в его интонации звучит столько глубокой обиды, столько горечи из-за несправедливости, что он даже в лице меняется. — Я закрывал глаза на его вольности с главой Цзян, я разрешил ему уехать на Южный фронт, я уговаривал дядю принять его выбор спутника на стезе совершенствования, — Лань Сичэнь надевает на Цзян Чэна тёплые носки и помогает ему укрыться под одеялом. — А что он сделал для меня? Лань Сичэнь помогает Цзян Чэну удобно сесть на кровати, подворачивает под ноги одеяло. — Как он посмел попробовать разрушить то, что было между нами? Как он посмел отнять у меня твоё внимание, твой голос, твою дружбу? — он напряжённо сжимает кулаки, садясь рядом. — Как он только додумался заговорить с тобой о какой-то невесте, сваливать на тебя ответственность за мои чувства? Я что, дурак, не способный контролировать себя? Я что, глупец, раз полюбил тебя всем сердцем и душой? А у него — хороший выбор? Подобающий? Зрелый? Достойный? Я не видел, чтобы глава Цзян, поддерживающий с Лань Ванцзи тесную связь, относился к нему с такой же заботой, с такими же пониманием и уважением, которые ты всегда демонстрировал в мою сторону. И взгляд у Лань Сичэня другой, и душа замирает. Лань Сичэнь не злится на Лань Ванцзи, нет. Ему больно понимать, что его родной брат поступил с ним подобным образом. Судя по его словам, он всегда поддерживал Лань Ванцзи. Но вот Лань Ванцзи не поддержал Лань Сичэня в его самом главном выборе. Судя по всему, Лань Сичэнь недолюбливает Цзян Усяня, но Цзян Чэн не будет сейчас лезть в это. — Как он посмел сравнить тебя с моей матерью? Как он только посмел сравнить её ситуацию с твоею? Как он мог приравнять её месть к твоему поведению? Что дурного ты совершил? В чём ты виноват? — он поднимает взгляд, а в глазах горькое, выплаканное, сильное. — Как он посмел сравнить меня и отца? Как он, не зная всего, посмел поставить меня в один ряд с этим человеком?! Цзян Чэн не знает, что произошло между Лань Сичэнем и его отцом. Судя по всему, предыдущий глава Лань не был таким идеальным человеком, как о нём писали. Лань Сичэнь криво хмыкает: — Зачем он напугал тебя? Зачем расстроил? Зачем он полез не в своё дело? — Лань Сичэнь расстроенно сводит брови домиком. — Я бы никогда не поступил с тобой, как он поступил с моей матерью. Я бы никогда не стал тебя стыдиться, я не стал бы запирать тебя, я не чувствовал бы растерянности или раскаяния. Цзян Чэн замирает от откровений Лань Сичэня. — Я бы сделал всё для тебя, я бы пошёл на всё, чтобы ты был счастлив, чтобы ты был в безопасности, я бы не отпустил тебя, я бы не требовал от тебя ничего, я бы не обошёлся с тобой так, как он обошёлся с мамой… — а голос у Лань Сичэня тихий-тихий, забывшийся, грустный. — Он сравнил меня с отцом… Мне всё равно на старейшин клана, мне плевать на весь заклинательский мир. Только ты имеешь значение. Лань Сичэнь поднимается, берёт кадку и выносит её за дверь. Слуги вскоре заберут. Цзян Чэн в растерянности. Сначала он всё это затеял, чтобы немного облегчить терзания Цзян Усяня. Однако, он понимает: ни слова Цзян Усяню не скажет. Это — слишком личное, глубокое, потаённое. Лань Сичэнь безумно любит Цзян Чэна, ничего для него не пожалеет — ни себя, ни весь мир. Пугает ли это? Заставляет ли насторожиться? Едва ли. Потому что ради Лань Сичэня Цзян Чэн бы поступил точно так же. Сам бы умер, убил, предал, разочаровал, но защитил Лань Сичэня. Цзян Чэн всю жизнь держался за устои, за долг, за обязанности. Презирал всякую слабость. Но теперь он не уверен, что Лань Сичэнь слаб в своём выборе. Ведь Цзян Чэн был готов на подобное ради Сюэ Яна. И ради Лань Сичэня он, если подумать, тоже на это готов. Хорошо ли это? Плохо? Безрассудно? Цзян Чэн не может ответить на этот вопрос. Лань Сичэнь садится рядом с гребнем и зеркальцем. А Цзян Чэн и не заметил, как Лань Сичэнь взял их. Он слишком отвлёкся на свои мысли. — Я помогу? Цзян Чэн кивает и берёт в руки зеркальце, но не смотрится в него. У него силы воли сейчас не хватит, чтобы отказать Лань Сичэню в его заботе. Он аккуратно расчёсывает волосы Цзян Чэна. Почему-то становится очень обидно за Лань Сичэня. Если бы Цзян Чэна приравняли к Цзян Фэнмяню, он бы очень сильно разозлился. Что бы ни случилось в семье Лань, он не вправе судить — ему практически ничего не известно. — Давай сегодня не будем заплетать пучок? — Лань Сичэнь всё ещё не пришёл в себя после разговора. — Сегодня тебе лучше никуда не выходить, чтобы не было осложнений. — Делай, что хочешь, — задумчиво отзывается Цзян Чэн, повторяясь. Лань Сичэнь заправляет волосы за уши Цзян Чэна, чтобы ему было удобнее. Его движения едва ли ощущаются. Цзян Чэна поразила честность Лань Сичэня. Не то чтобы они имели какие-то запретные темы или пытались врать друг другу. Нет, совсем нет. Просто Лань Сичэнь всегда приходит к Цзян Чэну с раскрытой душой. Какое бы у Цзян Чэна не было настроение. Просто он, как наивный, искренний, беззащитный ребёнок. Верит, что Цзян Чэн будет так же честен с ним. Цзян Чэн постарается тоже ничего не таить от Лань Сичэня. Тема ссоры с Лань Ванцзи для Лань Сичэня наверняка является тяжёлой. Однако, Лань Сичэнь поделился всем, что было у него на его душе. Как бы это ни звучало для Цзян Чэна, он рассказал всё. Цзян Чэн настолько ценит эту самую честность, что только сильнее проникается чувствами к Лань Сичэню. — Готово. Лань Сичэнь перекидывает волосы Цзян Чэна через правое плечо, приглаживает пряди. Он склоняется к Цзян Чэну, обнимает его за талию. Цзян Чэн тут же втягивает живот, немного стесняясь своего тела, неосознанно пытаясь убежать от прикосновений. То, что Лань Сичэнь обнимает его так, со спины — немного непривычно, но Цзян Чэн пытается преодолеть внутреннее чувство неловкости. Лань Сичэнь льнёт к его спине. В этом нет ничего необычного — он просто хочет быть ближе. Цзян Чэн кладёт руку поверх рук Лань Сичэня, то ли пытаясь убедить себя в правильности происходящего, то ли не давая Лань Сичэню спуститься ниже. — Тебе идёт, правда? — Лань Сичэнь опускает подбородок на левое плечо Цзян Чэна, смотря на его выражение лица через зеркало. Цзян Чэн улыбается уголками губ. Он осматривает себя в зеркале. Верхняя часть прядей убрана назад без каких-либо намёков на пробор и собрана в пучок, нижняя же свободно спускается к плечам. Цзян Чэн догадывается о выборе подобной причёски — по той же причине Лань Сичэнь прижимает его к своей груди. «Для полного сходства нужно забрать вперёд немного волос с каждой стороны». — Ты сделал мне свою причёску, — отвечает Цзян Чэн. Лань Сичэнь задорно улыбается: — Но тебе идёт, правда? Лань Сичэнь жаждет похвалы Цзян Чэна, намеренно заостряет внимание на причёске. Он как бы спрашивает Цзян Чэна: тебе нравится иметь частичку меня на себе? В этом, наверно, проявляется некое собственничество. Цзян Чэн держит их отношения в тайне. С одной стороны, это — даже хорошо. Цзян Чэн даёт себе время найти правильный путь. Но с другой — он держит Лань Сичэня в напряжении, как будто на распутье. Неопределённость всегда страшила людей. Лань Сичэнь, как бы могущественен он не был, всё-таки достаточно чувствителен, чтобы терять из-за подобного душевное равновесие. Наверно, он и поговорить об этом хочет, да только способа никак не найдёт или боится, что Цзян Чэн снова вспылит. — Правда, — отвечает Цзян Чэн. Лань Сичэнь радостно щурится, тычется носом в шею Цзян Чэна, вдыхает его запах, ещё крепче прижимает к себе. Это малое согласие с точкой зрения Лань Сичэня, подтверждение, что Лань Сичэнь сделал всё хорошо, что Цзян Чэну нравится, пробуждает в нём бурю эмоций. Лань Сичэнь неожиданно целует Цзян Чэна в шею. Без зубов, без намерения оставить следы. Просто целует, а у Цзян Чэна по всему телу мурашки пробегают. Он даже руку с зеркалом опускает на колени — настолько инстинктивно пытается прочувствовать все грани ощущений. Лань Сичэнь, не видя никаких протестов со стороны Цзян Чэна, целует его уже чувственнее, дольше. Веки Цзян Чэна прикрываются, губы раскрываются в беззвучном вздохе. Он опускает плечо и доверчиво открывает шею, чтобы Лань Сичэню было удобнее. Цзян Чэн слышит, чувствует кожей, как шумно выдыхает Лань Сичэнь — его самого будоражит то, что происходит между ними. По ощущениям, каждое прикосновение губ Лань Сичэня прожигает кожу. Дыхание Цзян Чэна постоянно сбивается, он полностью склоняет голову к правому плечу, кусая губы. Волосы щекочут его щёки и нос, но то, что делает Лань Сичэнь, полностью отвлекает от таких мелочей. Зеркало соскальзывает с колен Цзян Чэна, он двумя ладонями обхватывает руки Лань Сичэня на своей талии. Лань Сичэнь сжимает, щупает его бока, но силу контролирует — Цзян Чэну не больно. — Ты всё ещё хочешь помогать мне с документами? — Лань Сичэнь произносит это перед тем, как жарко поцеловать Цзян Чэна снова. — Я послал в Гусу адепта, чтобы он привёз как можно быстрее соответствующую литературу. — Что? — Цзян Чэн от накатившего возбуждения едва ли понимает смысл услышанных слов. Лань Сичэнь отрывается от его шеи, и Цзян Чэн поворачивает к нему голову, пытаясь сосредоточиться на смысле слов. — Клан Гусу Лань немного отличается от Юньмэн Цзян, — вкрадчиво объясняет Лань Сичэнь. — Тебе нужно будет ознакомиться с некоторыми свитками, чтобы иметь возможность официально, не скрываясь иметь доступ к документам. Также после замужества ты сможешь присутствовать со мной на советах как ордена Гусу Лань, так и на советах кланов. Цзян Чэн уже и думать забыл о брошенных вчера фразах, а Лань Сичэнь до сих пор помнит. Подходит к желанию Цзян Чэна основательно, старается сделать, как лучше. «И чем я тебя заслужил?» — расслабленно думает Цзян Чэн. — Разве это не будет противоречить правилам? Цзян Чэн, конечно, не знает всех правил Гусу, но уверен, что там изобретено что-то и на этот счёт. Однако, консервативные старейшины клана Гусу Лань наверняка будут против подобного новшества. Даже Юй Цзыюань, которая имела огромное влияние, не могла иметь дело с подобным. — Разве это имеет значение? — Лань Сичэнь нежно улыбается, соприкасаясь с Цзян Чэном лбами. — Всё зависит от того, чего хочешь ты. Может, тебе надоест это море бумаг, и ты захочешь пойти на тренировочное поле погонять адептов или отдохнуть в источнике. Ты можешь вообще отказаться от этой идеи. Хочу сказать, что ты волен делать всё, что хочешь. Цзян Чэн не может даже опознать все чувства, что воспарили в его душе. Цзян Чэн лихорадочно целует губы Лань Сичэня. Это — совсем не благодарность за решение Лань Сичэня, это — искреннее желание поцеловать его. Цзян Чэн едва ли осознаёт в данный момент, какими привилегиями его сейчас одаривают. Он просто хочет поцеловать Лань Сичэня. Лань Сичэнь во всём поддерживает Цзян Чэна. Как же это может не затронуть сердце? Цзян Чэн, всё ещё тесно прижимаясь к груди Лань Сичэня, запрокидывает левую руку, чтобы положить её на шею Лань Сичэня. Да, поза неудобная. Однако, Цзян Чэну уже всё равно. Лань Сичэнь будто только и ждал этого. Он пылко впивается в губы Цзян Чэна, увлечённо закрывает глаза, чтобы полностью отдаться чувствам. Они бесстыдно возбуждены, среди бела дня занимаясь подобным. Лань Сичэнь иногда постанывает, мычит в поцелуе, Цзян Чэн — лишь шумно дышит. Когда Лань Сичэнь скользит своей ладонью по груди, Цзян Чэн приоткрывает рот от всплеска удовольствия в судорожном вздохе. Лань Сичэнь тут же пользуется моментом, скользит языком внутрь. Цзян Чэн резко распахивает глаза, отстраняется и сжимает губы. — Тебе не нравится? — Лань Сичэнь смотрит на него дурным, опьяневшим взглядом, улыбается. Цзян Чэн не уверен, что способен разобраться во всех своих ощущениях. Это было слишком неожиданно. Не то чтобы он не знал о существовании подобного, нет, он просматривал вместе с Цзян Усянем книжки Не Хуайсана, вот только… Знать о существовании секса, представлять процесс — это одно. А вот когда в твой собственный рот проникает чей-то язык — это совершенно другое, особенно в первый раз. Цзян Чэн не умеет, Цзян Чэну немного страшно. Он не брезгует, он просто не представляет, как это должно быть, ужасно боится опозориться. — Я не был готов, — отвечает Цзян Чэн, пытаясь совладать с собой. Лань Сичэнь тяжело, возбуждённо дышит, облизывает губы: — А сейчас ты готов? Цзян Чэн сглатывает и кивает. Если Лань Сичэнь хочет поцеловаться с языком, если ему приятно, то Цзян Чэн тоже попробует. Он сам поддаётся Лань Сичэню. Правда, не знает, с чего начать. Да и Лань Сичэнь сам едва ли соображает, как правильно. Он уже не такой пылкий после неожиданной паузы. Цзян Чэн приоткрывает губы, но не широко — всё ещё немного боится, что Лань Сичэнь полезет с языком внутрь, а он ведь совсем не знает, что нужно делать в этом случае. Лань Сичэнь нежно целует его нижнюю губу, немного оттягивает. Действует медленно, интуитивно, внимательно наблюдает за реакцией Цзян Чэна. Лань Сичэнь начинает снизу касаться губы Цзян Чэна языком, как бы поглаживая её. Цзян Чэн не представляет, как Лань Сичэнь додумался до такого, но ему нравится. Он начинает повторять за Лань Сичэнем, несмело тренируясь на его верхней губе. Лань Сичэнь растягивает губы в смущённой, довольной улыбке. Они ненадолго отстраняются, чтобы понять ощущения и проследить за реакцией друг друга. Цзян Чэн глядит на Лань Сичэня затуманенным взглядом и понимает, что взгляд Лань Сичэня точно такой же. Но Цзян Чэну мало поцелуев. Он, разбалованный лаской, хочет больше. Цзян Чэн, шумно сглатывая, уже сам тянется к Лань Сичэню, прижимается к его губам, обнимает шею. Жарко, томно, волнительно. Кажется, будто температура поднялась, хочется отбросить одеяло и растянуть ворот, чтобы под одежду проник воздух. Да только из-за Лань Сичэня это всё происходит, из-за него одного. — Ты просто… — Лань Сичэнь глубоко вдыхает. — Сводишь меня с ума… Цзян Чэн лишь следит за тем, как красиво двигаются его губы. Собственное тело тянет к Лань Сичэню ближе, и смотреть не хочется ни на кого, и слушать не хочется никого. Цзян Чэн снова целует, действует смелее, осознаннее. Сжимает губы Лань Сичэня, ласкает, облизывает. Ему так сладко, так приятно целоваться с Лань Сичэнем, что он начинает иногда легонько покусывать его губы. Лань Сичэнь немного теряется, не ожидая, что Цзян Чэн тоже может быть чувственным, страстным, пленительным. Лишь дай ему немного ласки и любви — он отдаст в стократ больше. Взгляд Лань Сичэня темнеет. Он целует Цзян Чэна в уголок губ, в щёку, в ухо, которое дразнит, прикусывая и облизывая. Цзян Чэн отзывчиво запрокидывает голову. Лань Сичэнь спускается на шею, вылизывает, мнёт кожу губами. Цзян Чэн прикрывает веки — с закрытыми глазами прикосновения ощущаются острее. И хотелось бы что-нибудь сказать, да только в голову лезут какие-то глупые, нелепые фразы. Лань Сичэнь неожиданно отстраняется и поправляет ворот Цзян Чэна. Это действует на Цзян Чэна, как ушат холодной воды. — Давай посидим так, — Лань Сичэнь опирается лбом о плечо Цзян Чэна. — Почему? — Цзян Чэн не понимает. «Я сделал что-то не так?» — Потому что, если мы продолжим, мне придётся сменить одежды, — глухо, всё ещё возбуждённо отвечает Лань Сичэнь. Осознание слов Лань Сичэня вызывает ощутимый всплеск удовольствия в животе и груди. Лань Сичэню слишком нравится то, как действует и реагирует Цзян Чэн. Цзян Чэн заливается краской, несколько раз кивает и замирает. Если Лань Сичэня кто-нибудь увидит, пока он будет идти к своим покоям, то будет как минимум неловко. Цзян Чэн слышит, как он пытается усмирить свои тело и дух дыхательными техниками. Но и помочь Лань Сичэню он не может. Лишь мысль о том, что он мог бы дотронуться до Лань Сичэня, обхватить его член рукой, доставить удовольствие, заставляет его руки вспотеть. В горле неожиданно становится сухо. Он не сможет сделать это сейчас. Цзян Чэн абсолютно не готов к подобному развитию событий. Лань Сичэнь, скорее всего, догадывается об этом. Поэтому сидит, терпит, борется с болезненным возбуждением, смиряется с невозможностью получить разрядку. Цзян Чэн даже не шевелится, чтобы не дразнить, не делать ему ещё хуже. Лань Сичэнь крепко держит его, чтобы Цзян Чэн не оборачивался. Цзян Чэн даже не попытается — Лань Сичэнь и так имеет огромнейшую силу воли, если не настаивает на развитии событий. «Я люблю тебя».