Сорванный лотос

Цзян Яньли постоянно находится с Цзинь Цзысюанем. Она упрямо не выходит, когда ему меняют повязки. Её, стоящую выше по статусу, никто насильно не выпроводит. Ничто ей не мило, ничто не интересно. Сидит она возле Цзинь Цзысюаня и весь мир не замечает. То что-то читает, то что-то рассказывает, тихо шепча. Иногда молчит, задумавшись. В такие моменты она неосознанно касается живота. Цзян Чэн и Цзян Усянь стараются находиться рядом. Поэтому они прекрасно знают, как Цзян Яньли, опомнившись, отдёргивает руку от живота, как склоняет в тот момент голову, как прячет лицо. — Цзецзе, нужно будет сходить в храм, помолиться Богам за удачное перерождение ребёнка… — советует Цзян Усянь. — И за здоровье Цзинь Цзысюаня тоже. Цзян Чэн согласен с Цзян Усянем. Это поможет не только карме Цзян Яньли и Цзинь Цзысюаня, но и карме нерождённого ребёнка. Они оба ждут её ответа. Да, никто ничего не знает, но и нет ничего странного в том, что они прибудут в храм. Можно ведь прийти и после его закрытия, чтобы уж точно никто не заметил.  — Пойти в храм помолиться…? — Цзян Яньли не вкладывает никаких эмоций. Цзян Чэн встречается с Цзян Усянем напряжённым взглядом. Цзян Яньли сама не своя из-за горя. — Боги могут повлиять на судьбу…? — всё так же вопрошает она. Цзян Усянь кивает в подтверждение. — А-Сянь, если они могут помочь, так что же они не повлияли на то, чтобы он был жив, чтобы мне не нужно было никого хоронить? Цзян Чэн даже рот приоткрыл — настолько подобные речи нетипичны для Цзян Яньли. Понятно, что у Цзян Усяня нет ответа на этот вопрос. Ни у кого нет ответа. — Почему Цзинь Цзысюань нездоров? — в её голосе прослеживаются и разочарование, и горечь. — Они же Боги. Как они допустили это, если могли сразу уберечь нашу семью? «Потому что… Потому что, Цзецзе, им всё равно, — Цзян Чэн не говорит этого вслух. Он не обвиняет Небеса, но в то же время он понимает, принимает реальное положение вещей. — Если бы Богам было не всё равно, то пожара в Пристани Лотоса не было бы, наши родители бы не умерли, у меня бы не забрали ядро. Но жизнь, Цзецзе, несправедлива. Очень несправедлива». Неожиданно Цзян Яньли ахает. Цзинь Цзысюань открыл глаза. Они все замирают на мгновение. Кажется, даже дышать перестают — будто боятся спугнуть момент. — А-Сюань… — Цзян Яньли нежно обхватывает ладонями его лицо. — А-Сюань, ты слышишь меня? Цзян Чэн, сидящий ближе всего к дверям, подрывается, распахивает их и, не зная, где искать Вэнь Цин или ещё кого-либо, просто громко зовёт. — Цзинь Цзысюань очнулся! Вэнь Цин не заставляет себя долго ждать. Она тут же прибегает, проскальзывает мимо Цзян Чэна. Цзян Усяню едва удаётся отвести Цзян Яньли в сторону, чтобы она не мешала Вэнь Цин. Цзян Чэн ждёт вердикта с замиранием сердца. Как и любой в этом помещении. Цзян Чэн наблюдает за всеми манипуляциями Вэнь Цин. Цзинь Цзысюань не шевелится, не издаёт звуков. Внутри просыпаются паника, отрицание происходящего, неверие. Цзян Чэн не знает, что и думать. Он подходит к Цзян Усяню и Цзян Яньли в мучительном ожидании вердикта. Входят госпожа Вэнь и Вэнь Нин, они тоже спешат к Цзинь Цзысюаню. — Он не реагирует на внешние раздражители, — голос Вэнь Цин подрагивает. Она тоже переживает. — Вэнь Нин, иглы, — госпожа Вэнь даёт чёткие указания. Вэнь Нин тут же бросается за дверь, чтобы принести всё необходимое. Госпожа Вэнь смотрит в глаза Цзинь Цзысюаня. В них не мелькает ни одной эмоции. Как он смотрел прямо перед собой, так и продолжает смотреть. — Пульс? — Без отклонений, — тут же отвечает Вэнь Цин. Госпожа Вэнь собирает на указательном пальце немного ци и проводит им перед лицом Цзинь Цзысюаня. Никакой реакции. Абсолютно. Зрачки сокращаются, но за светом не следуют. Взгляд Цзинь Цзысюаня всё так же застыл на какой-то невидимой точке. Он вроде бы и в сознании, но будто и не в этом мире. «Как будто он потерял рассудок», — с ужасом думает Цзян Чэн и тут же гонит от себя эту мысль. — Яд постарался, — госпожа Вэнь качает головой. Вэнь Нин, запыхавшись, вбегает, садится около госпожи Вэнь и подаёт ей набор игл. Она начинает ощупывать тело Цзинь Цзысюаня и вставлять иглы, стимулируя работу организма. Цзян Чэн стоит будто в бреду. Просто дышать уже становится сложно. Будто он находится под водой. Будто всё, что окружает его, давит на голову и плечи, тянет вниз, тянет на дно. С каждой новой попыткой госпожи Вэнь вызвать у Цзинь Цзысюаня хоть какую-то реакцию, крупицы надежды ускользают. В комнате образуется гробовое молчание. — Его тело восстановится, — госпожа Вэнь начинает доставать иглы. Эти заученные движения обваливают стену, которая сдерживала эмоции. — Золотое ядро помогает исцелению. «А разум… — Цзян Чэна начинает мелко потряхивать. — А разум придёт в норму? Или он всю жизнь будет просто существовать?!» Цзян Яньли отстраняется от Цзян Усяня, подходит к Цзинь Цзысюаню и буквально валится на колени. Никто её не обнадёживает, никто не уверяет, что всё наладится. Даже госпожа Вэнь молчит. Цзян Яньли начинает громко, безутешно плакать, гладить лицо Цзинь Цзысюаня. — А-Сюань, А-Сюань… — она зовёт его. Зовёт, потому что, кажется, это — единственное, что может помочь. Больше способов нет. — А-Сюань, посмотри на меня… На неё смотрят все. Все, кроме Цзинь Цзысюаня. Она обливается горькими слезами, всё продолжая звать. Цзян Чэну больно. Больно вспоминать, как в Нечистой Юдоли Цзинь Цзысюань подарил Цзян Яньли гребень, как Цзинь Цзысюань смотрел на неё на свадьбе. Больно осознавать, что счастье оказалось недолговечным. Цзян Чэн так и не отдал Цзян Яньли украшение, найденное в лесу — духу не хватило. Теперь оно, будто огромный камень, давит грудь. Но самая непосильная ноша свалилась на плечи Цзян Яньли. — А-Сюань, посмотри же на меня… Никому такой жизни не пожелаешь. Никому. Цзян Чэн не знает, что хуже было бы для Цзян Яньли: стать вдовой или быть замужней женщиной с таким мужем. Мужем, который ни поможет, ни приласкает, ни слова ей больше не скажет. Цзинь Цзысюань ни разу не пошевелился за всё то время, что Цзян Яньли звала его. Он не узнаёт её, не откликается на её мольбы. Цзинь Цзысюань и сам себя не осознаёт. Мир теперь не существует для него. Как и он не существует для этого мира. — А-Сюань, А-Сюань, А-Сюань… «Всё равно, что мёртвый», — думает Цзян Чэн и сам страшится того, о чём подумал. Он, будто завороженный, смотрит на Цзян Яньли, смотрит на неподвижное тело Цзинь Цзысюаня. Ему не хочется верить в то, что всё будет вот так. Но и от реальности не убежать. Само время будто остановилось, будто сама жизнь предпочла утечь отсюда. — Оставьте нас, — голос Цзян Яньли хоть и негромкий, но непреклонный. Цзян Усянь дёргается: — Цзецзе… — Оставьте. Цзян Чэн упускает момент, когда он оказывается за дверью. Он вышел первый. Вроде бы и пусто внутри, но в то же время и трясти начинает. Трясти от ужаса происходящего, от того, что с каждым днём становится всё хуже и хуже, катится по наклонной, только набирая скорость. Нужно на свежий воздух, но Цзян Чэн сворачивает вглубь здания и идёт, не разбирая дороги. Если он сорвётся, то хотя бы не на глазах Цзян Яньли и Цзян Усяня. Он старается дышать медленно и глубоко. «Спокойно, нужно просто успокоиться, — Цзян Чэн пытается совладать с собой. — Никому моя истерика сейчас не нужна. Мне тоже». Цзян Чэн сворачивает в другой коридор. Здесь прохладно, и царит полумрак. Ноги едва держат. Он опирается о стену, надеясь, что никто не увидит его в таком плачевном состоянии. Цзян Чэн дрожащими руками оттягивает ворот ханьфу. За пазухой лежит заколка Лань Сичэня. Та самая, что была негласной защитой, хоть и не могла полностью справиться с напором тьмы,– тогда ничего с тьмой, живущей в Цзян Чэне, полностью справиться не могло. Последней нитью, что держала Цзян Чэна над пропастью. Он не сошёл с ума от тьмы, и это — её главная заслуга. Цзян Чэн почему-то достаёт её, вертит в руках, рассматривает. Цветок лотоса, так великолепно сделанный каким-то мастером, выглядит совсем живым, будто вот-вот сорванным в подарок кому-то. «Лань Хуань, что мне делать? — Цзян Чэн часто моргает. — Что мне, чёрт побери, делать, если я сейчас ничем помочь не могу? Что делать, если нет надежды?!» Цзян Чэн — не лекарь, не Бог. Цзян Чэн — никто. Всё, что он делает в последнее время, не имеет эффекта. Цзян Чэн прикрывает веки. На душе паршиво. Множество мыслей смешиваются в один огромный ком. «Где она, надежда?! — Цзян Чэну хочется рвать волосы на себе, но он лишь сильно-сильно жмурится. — Где надежда на то, что Цзинь Цзысюань поправится, даже если Вэни разводят руками? Ребёнок? У Цзян Яньли может быть ребёнок?! От Цзинь Цзысюаня?! От этого Цзинь Цзысюаня, который лежит весь ломаный-переломаный и не понимает, где он и кто он? От него?!» Одна из самых тяжёлых вещей в жизни — неопределённость будущего. Очень сложно соблюдать спокойствие, когда жизнь не то что может перевернуться в любой момент, она постоянно переворачивается. Ни один день не приносит хоть толики спокойствия, ни одно утро не начинается с хороших событий. Вокруг лишь одна безысходность. «Может, всё это — нереально? — Цзян Чэну даже думать тяжело. — Ну не должно было такое произойти с Цзецзе. Не должно…» — Цзян Чэн. Цзян Чэн вздрагивает от голоса Цзян Усяня. Он быстрыми, резкими движениями приводит себя в порядок и прячет заколку. — Что-то ещё случилось? — он старается принять серьёзный вид. Цзян Усянь качает головой: — На тебе лица не было, когда ты вышел, — он тоже опирается о стену спиной. — Подумал, что тебе стало плохо. Цзян Чэн совсем теряется. Цзян Усянь беспокоится о нём. Простое человеческое внимание, ненавязчивая забота, безмолвная поддержка. Нет, у Цзян Чэна не выбита земля из-под ног, он не сказать, что не ожидал подобного от Цзян Усяня. Они всё-таки братья. Но всё-таки это… … бесценно. — Где купил такую красивую заколку? — спрашивает Цзян Усянь, пытаясь завязать разговор. — Лань Хуань подарил, — Цзян Чэн не таится. И они снова замолкают на некоторое время. Раздаётся голос: — Как думаешь, есть ли шанс, что Цзинь Цзысюань придёт в норму? Цзян Усянь поднимает голову и смотрит на него. Его взгляд тяжёлый, напряжённый, безысходный — такой же, как и у Цзян Чэна. Цзян Чэн только сейчас понимает, что это был его голос, это он задал вопрос. Цзян Усянь молчит. Цзян Чэн знает это молчание. С таким молчанием уходят с поля битвы поверженные. У Цзян Усяня пустой взгляд, за которым на самом деле скрывается ужасная боль, которую едва ли можно стерпеть. Он пытается убедить себя и окружающих, что ему всё нипочём, что он выдержит любое потрясение. Но нет. Ничего не проходит бесследно. Горе парализует настолько, что даже думать тяжело. И Цзян Чэн понимает его. Потому что он чувствует себя так же паршиво. — Как я могу помочь Цзецзе? — этот вопрос вырывается сам. Цзян Усянь ведёт бровью: –Что ты хочешь услышать? Ты уже помогаешь: находишься рядом. Цзян Чэн вздыхает: — Это не помощь. Мы просто сидим и видим, как она плачет время от времени и молчит. Цзян Усянь невесело усмехается: — Так и есть. Она плачет, потому что ей нужно выплакать своё горе. Но рано или поздно ей нужно будет выговориться. И тогда мы будем рядом, чтобы разделить с ней её проблемы. Цзян Усянь говорит уверенно, очень уверенно. Только вот Цзян Чэн сомневается. Если бы всё было складно, то, конечно, Цзян Чэн был бы готов сидеть около Цзян Яньли и день, и ночь. Да только всё становится всё хуже и хуже. Цзян Чэн не представляет, как Цзян Яньли выдерживает, как держит всё внутри. — А если Цзецзе не захочет говорить? — вся эта ситуация кажется безвыходной. — Я надеюсь, что захочет, — он кладёт ладонь на плечо Цзян Чэна и легонько сжимает. — Я надеюсь, что и ты когда-нибудь захочешь рассказать о том, что произошло за те три проклятых месяца… Голос Цзян Усяня срывается. Цзян Чэн резко поворачивается к нему и видит, что по лицу Цзян Усяня катятся слёзы. Он ещё на войне пытался добиться от него ответа. Бился о стену, что возвёл между ними Цзян Чэн, просил объяснить, в чём дело. Но нарывался на острые шипы. Последняя его попытка узнать о том, что произошло, закончилась угрозами смерти Лань Ванцзи. Больше Цзян Усянь не пытался. — Может, я — плохой старший брат, никудышный глава ордена, — Цзян Усянь слабо улыбается сквозь слёзы. — Но я постараюсь стать сильнее и лучше… И ты будь сильным, Цзян Чэн. Давай постараемся для Цзецзе, хорошо? Ей сейчас действительно очень тяжело. Если она сегодня нас прогоняет, это не значит, что она прогонит нас завтра… Знаешь, почему я постоянно говорю, чтобы мы были рядом с ней? Цзян Чэн сводит брови у переносицы — у самого щиплет глаза от эмоций, вызванных речью Цзян Усяня. — Потому что когда-то я оставил тебя, — Цзян Усянь кусает губы. — Ненавижу себя за это! Ненавижу! Я должен был понять, что что-то не так, должен был продолжать добиваться правды! Цзян Чэн распахивает глаза: он не знал, что в Цзян Усяне живёт столько сожаления. Он не знал, что Цзян Усянь до сих пор размышляет о том, что же случилось с Цзян Чэном. Цзян Усянь не забыл — никогда не забудет — этого. — Прости меня за то, что я не поддерживал тебя, что не старался понять, — Цзян Усянь проводит рукой по своим щекам. — Давай больше не будем ругаться? Давай будем героями Юньмэна? — Скоро мы будем принадлежать разным орденам, — возражает Цзян Чэн. Мечта о двух героях не может быть воплощена в реальность. Они больше не дети. Война забрала и планы, и мечты. А они только расширили пропасть, что разверзлась меж ними. Каждый из них виноват, каждый приложил руку к укреплению раздора. — И что? Я тоже забираю Лань Чжаня в Юньмэн, — Цзян Усянь задорно хихикает. — И всё равно про него будут говорить, что он — Второй Нефрит. Так что же мешает нам идти вперёд, следуя мечте и старым обещаниям? «Быть героями Юньмэна…? — Цзян Чэн пытается осмыслить сказанное. — Несмотря ни на что? Даже если мы будем в разных кланах? Даже если всё не так, как мы представляли себе? Это… это всё ещё возможно?» Он встревоженно выдыхает: — Давай. Цзян Усянь неожиданно крепко обнимает его. — Мы со всем справимся, Цзян Чэн, мы со всем справимся. Мы поможем Цзецзе, мы найдём способ помочь Павлину. И надаём по шее всем врагам! — он гнусавит из-за слёз. — О нашем братстве ещё легенды будут складывать, вот увидишь! Цзян Чэн хмыкает. У Цзян Усяня, как всегда, грандиозные планы на будущее. — Давай сейчас пойдём и постреляем из лука? — предлагает Цзян Усянь. — Нет. Не надо нам зарёванным на поле идти, на ветер. — Это кто ещё тут зарёванный? — Цзян Чэн закатывает глаза. Цзян Усянь тихо посмеивается: — Ну хорошо, хорошо, только я. Лань Чжань ещё не играл тебе сегодня Песнь очищения, так? Цзян Чэн молча качает головой. Когда Лань Сичэнь был в Пристани Лотоса, он играл её Цзян Чэну утром, когда тот ещё спал, чтобы днём Цзян Чэн мог заниматься тем, чем хочет, не тратя на подобное времени. Но с Лань Ванцзи, конечно, всё по-другому. — Ну тогда пусть сыграет, а потом мы пойдём и постреляем! — Цзян Усянь отстраняется с улыбкой. — А кто проиграет, тот покупает мясо! Цзян Чэн хмыкает: — Думаешь выиграть, Цзян Усянь? Хоть Цзян Чэн и гордо приподнимает подбородок, он всё равно раззадорен предложением Цзян Усяня. Он как может пытается приободрить Цзян Чэна. Они оба разбиты последними событиями. Но Цзян Усянь делает шаг к Цзян Чэну, пытаясь быть сильнее, взрослее, умнее. Он — старший брат. Он пытается не позволить Цзян Чэну снова закрыться в себе, снова проживать боль и горе в одиночестве. Цзян Усянь, как в детстве, во время ссоры Юй Цзыюань и Цзян Фэнмяня, пытается отвлечь внимание Цзян Чэна на какую-то забаву. — Конечно! — Цзян Усянь хмыкает, указывая рукой на выход. — Поддаваться не собираюсь. Цзян Чэн следует за ним. На душе как-то легче. Теперь он, кажется, понимает Цзян Усяня. Понимает, что он не злится на Цзян Чэна, не осуждает. Ему так же больно, он так же переживает о своей семье. Да, между ними возникают недопонимания, но они всё ещё семья. Они выходят из Лазарета, и улыбка спадает с лица Цзян Усяня. Им навстречу спешат Лань Сичэнь с Лань Ванцзи. Цзян Чэн порывисто вдыхает. Лань Сичэнь выглядит так, будто не спал с того момента, как покинул Юньмэн. Всё его лицо заледенело, на нём нет благосклонного выражения. Лань Сичэнь будто лишился всей человечности, став чистым нефритом, непробиваемым куском льда. — Подготовить главу Цзинь к перевозке, если дева Вэнь даст добро на это, — уже издалека доносятся указания, раздаваемые Лань Сичэнем. — Подготовлены два варианта объявлений? — Для предстоящего суда всё готово, Цзэу-цзюнь, — отчитывается один из адептов. — Если что-то пойдёт не так, как следует, вы будете наказаны, — кидает Лань Сичэнь напоследок. От тона его голоса даже у Цзян Чэна пробегают мурашки. Лань Сичэнь и Лань Ванцзи останавливаются около Цзян Чэна и Цзян Усяня. Адепты же заходят в Лазарет. Как только Лань Сичэнь смотрит на Цзян Чэна, нежность затопляет его взгляд. — Ты… — Да, — Лань Сичэнь отвечает Цзян Чэну, незаметно для других беря его за руку. Лань Сичэнь понимает его с полуслова. — Я нашёл того, кто отравил главу Цзинь.