Сорванный лотос

Лань Сичэнь не просто устал. В его глазах плещется молчаливая тоска, он часто моргает из-за усталости. Цзян Чэн стоит рядом с ним. И радостно на душе, и грустно. Лань Сичэнь общается с другими людьми, но на них практически не смотрит — едва ли может оторвать взгляд от Цзян Чэна. — Цзэу-цзюнь, — Вэнь Цин низко кланяется в приветствии. — К сожалению, перевозка главы Цзинь на данный момент невозможна. Пока его переломы не срастутся, перемещение его тела чревато последствиями. Лань Сичэнь кивает, но на самом деле он не доволен услышанным. С одной стороны, Вэнь Цин права, но с другой — глава ордена не может отсутствовать длительный срок. Будь он хоть болен, хоть при смерти. На то он и глава клана. Однако, в их случае придётся сделать исключение или хоть немного подождать. — Тогда суд будет проходить в Пристани Лотоса, а не в Башне Золотого Карпа, — Лань Сичэнь обращается к Цзян Усяню. — Глава Цзян, прошу, подготовьте всё к приезду глав как можно быстрее. Пленница прибудет сегодня. Всё-таки на суде должна присутствовать Цзян Яньли. Как бы то ни было, она — второй человек в ордене после Цзинь Цзысюаня. Пока Цзинь Цзысюань жив, конечно же. Все прекрасно понимают, что Цзян Яньли ни за что не покинет Цзинь Цзысюаня больше, чем на несколько часов. Лань Сичэнь щадит её чувства, понимает положение — сам почти не отходил от Цзян Чэна, когда тот был при смерти — и поэтому благосклонно переносит место суда. — Пленница…? — переспрашивает Цзян Усянь, не удержав своего удивления. Лань Сичэнь мрачнеет лицом: — Первая дева Цао. Цзян Чэн распахивает глаза, не ожидая услышать это имя. Одна из ближайших подруг Цзинь Цзысюаня. Дочь одного из генералов, чей род служит семье Цзинь уже долгие столетия. Цзян Чэн едва ли верит, что у этой добродушной, улыбчивой красавицы могут быть запятнаны руки. Хотя… Разве есть что-то невозможное для этого мира? — Это сделала Цао Сивэнь…? Цзян Чэн резко оборачивается. В дверях Лазарета стоит Цзян Яньли. Она впервые вышла к кому-то помимо семьи и лекарей со дня трагедии. — Цзэу-цзюнь, — она не может совладать со своим голосом. Цзян Яньли испытывающе смотрит на Лань Сичэня, её ладони нервно сжимают ткань ханьфу. — Каков же был её мотив? Зачем она так поступила с моим супругом…? Лань Сичэнь сокрушённо качает головой: — Яд предназначался вдовствующей госпоже Цзинь. Цзян Чэну становится дурно — сердце начинает болеть. Эти слова звучат, как удар гонга в ночи. Неожиданно, устрашающе, безжалостно. Каждый, кто присутствует здесь, застывает, неверяще взирая на Лань Сичэня. От лица Цзян Яньли отливает, кажется, вся кровь. Она сильно сцепляет челюсти. Цзян Чэн боится, как бы Цзян Яньли не упала в обморок. Но Цзян Яньли не падает. Она крепко стоит на ногах и держит прямую осанку. Оказывается, никто не хотел убивать Цзинь Цзысюаня. У Цзинь Цзысюаня нет таких врагов, что готовы избавиться от него. Лишь воля случая разрушила его будущее. Руки Цзян Чэна начинают подрагивать всё сильнее с каждым мгновением тишины. Лань Сичэнь в немой поддержке сжимает его ладонь, становясь совсем вплотную, поглаживая его кожу большим пальцем. — Госпожа Цзинь ещё до того, как Глава Цзинь зашёл к ней перед отъездом, приказала подать чаю, — видно, насколько Лань Сичэню тяжело говорить об этом. — Она так и не испила его. Больше ничего не нужно говорить. Все и так понимают, что случилось с Цзинь Цзысюанем. Он, сам того не зная, уберёг свою мать от смерти. Однако, какой ценой? Жизнью своего ребёнка, своим здоровьем и будущим Цзян Яньли. Даже не так. Невозможно подсчитать цену утраты, когда подкосить может целый орден. Великий орден, в чьём распоряжении бесчисленное количество людей и земель. — Почему же она хотела отравить госпожу Цзинь…? — Цзян Яньли понимает, но не осознаёт произошедшее. — Личная вражда, приведшая к мести. Цзян Яньли кивает, будто всё понимает. Буквально спустя мгновение в её глазах ясно читается ненависть, а лицо перенимает знакомые черты. Черты Юй Цзыюань, когда она была в ярости. Ни в злости, ни в недовольстве — именно в жгучей беспощадной ярости. Цзян Чэн знает, как выглядит Цзян Яньли, когда злится — точно так же злилась Юй Цзыюань. Тогда Цзян Усянь с Цзян Чэном становились просто шёлковые, прикусывая свои языки и усмиряя характеры. Но сейчас… Сейчас он даже не уверен, что есть слово, способное описать такую ненависть, боль, гнев, что отражаются в лице Цзян Яньли. — Тогда, надеюсь, — Цзян Яньли глубоко кланяется Лань Сичэню, её голос сочится сталью, — Дева Цао получит кару достойную преступления. Лань Сичэнь кивает: — Не стоит сомневаться, госпожа Цзян. Цзян Яньли удаляется, возвращается к Цзинь Цзысюаню. Цзян Чэн поджимает губы — ему дурно. Что же за интриги творятся в Ланьлине? Семья Цао когда-то была во главе малого ордена — Таоцю Цао. Однако, почти три века тому назад клан Ланьлин Цзинь полностью уничтожил его, а бывший глава ордена Таоцю Цао, Цао Боян, был поставлен перед выбором: или смерть, или служба главе ордена Ланьлин Цзинь. Цао Боян выбрал смерть, не выдержав бремени поражения и позора. Однако, его сын выбрал службу и принёс нерушимую клятву верности, распространяющуюся на всех его потомков. С тех пор между семьями Цзинь и Цао не было разногласий. За добрую службу и множественные победы под их началом семье Цао были возвращены земли. Не достаточно, чтобы восстановить орден, но для семьи в целом — большой почёт, приносящий богатство и влияние. — Лань Ванцзи, проследи за тем, чтобы с девы Цао по её приезде не спускали глаз, — Лань Сичэнь, сонно моргая, продолжает раздавать указания. — Я отправлюсь с адептами в Ланьлин, — кротко отвечает Лань Ванцзи, мельком смотря на рукав Лань Сичэня, за которым спрятаны переплетённые руки. Цзян Чэн хмурится. Он не собирается демонстративно отпускать руку Лань Сичэня. Тем не менее, его грозный взгляд пронизывает Лань Ванцзи насквозь. Лань Сичэнь одобрительно кивает: — Позаботься, чтобы всё прошло, как подобает, пока я отдохну, — он обращается вполоборота к адептам своего клана. — Перепишите послания и разошлите их. К сегодняшнему вечеру вся Поднебесная должна узнать о произошедшем. — Цзэу-цзюнь, положитесь на нас, — Цзян Усянь закидывает руку на плечо Лань Ванцзи. — Мы с Лань Чжанем сделаем всё в лучшем виде. А вы отдыхайте и ни о чём не беспокойтесь. Лань Сичэнь вежливо улыбается: — Благодарю вас. — «Идём со мной», — Лань Сичэнь выводит это на руке Цзян Чэна прежде, чем отпустить его руку. И Цзян Чэн идёт. Идёт просто потому, что Лань Сичэнь позвал за собой. Потому что Цзян Чэн готов идти за Лань Сичэнем куда угодно. «И правильно, они разберутся без тебя. Ты и так слишком много сделал за последнее время, потратил слишком много нервов, — Цзян Чэн направляется в покои Лань Сичэня. — Ты должен хорошо отдохнуть». Как только Цзян Чэн закрывает за ними дверь, Лань Сичэнь обнимает Цзян Чэна со спины, оглаживает живот. От последнего Цзян Чэну становится неловко. Он спешит повернуться к Лань Сичэню лицом. Пусть уж он лучше трогает спину. Повернувшись к Лань Сичэню лицом, Цзян Чэн отпускает себя, отдаётся чувствам. Он обнимает плечи Лань Сичэня, притягивает за шею, зарывается пальцами в волосы — делает то, что не мог позволить себе делать на публике. Как же он соскучился по Лань Сичэню! Сердце внемлет чувствам и молит стать ещё ближе. Лань Сичэнь слегка отстраняется. Он касается щеки Цзян Чэна, с нежностью, с какой-то болезненной неизбежностью медленно проводит по скуле. Цзян Чэн застывает в его руках — внимательно наблюдает. Только сердце стучит громко. Почему-то кажется, что с глаз Лань Сичэня вот-вот сорвётся слеза. Но его глаза сухие. Однако, что-то есть в состоянии Лань Сичэня такое, что Цзян Чэн не может описать словами. Что-то тяжёлое, одинокое, тоскливое бродит в мыслях Лань Сичэня. — Что сказал учитель Лань? — Цзян Чэн обеспокоенно сводит брови у переносицы. Лань Сичэнь усмехается уголками губ, хотя видно, что ему совсем не смешно. Он старается улыбнуться, сделать выражение лица более бодрым и воодушевлённым. — Что бы он ни сказал и ни думал, ему придётся смириться с тем, что я хочу быть твоим мужем. Лань Сичэнь говорит это с безразличием, хотя Цзян Чэн прекрасно видит, что это не так. Лань Сичэнь явно хочет, чтобы в его семье были мир и покой, чтобы никто не ругался и не строил интриг. Он так устал заниматься чужими делами, так устал отвечать за всех и вся. Ему хочется покоя, простого человеческого счастья. Сердце Цзян Чэна сжимается. Он полюбил очень чуткого человека, которому приходится изо дня в день в одиночку нести все тяготы Поднебесной на себе самом. Справедливо относиться к главам орденов, чьи гордость и амбиции достигают таких масштабов, что Цзян Чэну порой думается, как хорошо было бы выпороть этих зазнавшихся наглецов. Однако, Лань Сичэнь терпеливо разбирается с их надуманными проблемами. И на самом деле грамотно делает. Благодаря такому подходу большинство уважает его. А некоторые, что пытались залезть ему на шею, но были скинуты наземь, недовольны. Однако, это — всего лишь незначительное меньшинство. И даже с ними Лань Сичэнь предельно вежлив. — Поцелуй меня, — Лань Сичэнь просит ласки. Несмотря на то, что он улыбается, он в то же время устало и часто моргает, не имея сил сдержать свою усталость. — Поцелуй так, как хочешь. Он хочет, чтобы Цзян Чэн не стеснялся и проявлял инициативу. Предлагает не только открываться, но и задумываться о том, чего хочет именно он сам. Легко сдаваться на чью-то волю. Однако, Лань Сичэнь приглашает Цзян Чэна в отношения, где партнёры не просто удовлетворяют себя, но также делают приятно друг другу. Лань Сичэнь хочет знать, как нравится Цзян Чэну, как он может доставить ему удовольствие. У Лань Сичэня достаточно терпения, чтобы ждать того момента, когда Цзян Чэн пойдёт на этот, казалось бы, незначительный шаг. — Поцелуй. Лань Сичэнь спускает руки ниже талии и сжимает ягодицы Цзян Чэна. Их бедра теперь соприкасаются так тесно, что Цзян Чэн чувствует каждый изгиб тела Лань Сичэня. Цзян Чэн тихо охает. Лань Сичэнь ещё никогда не трогал его там. Внутри просыпаются и удовольствие, и стыд. Сердце подскакивает куда-то к горлу, дыхание сбивается. Постыдное возбуждение отдаёт жаром по всему телу. — Ты сказал всем, что будешь отдыхать, — Цзян Чэн спешит отстраниться от Лань Сичэня. Цзян Чэн хмурится, старается выглядеть строго, чтобы Лань Сичэнь больше не предпринял попыток близости. Лань Сичэнь как-то разочарованно отводит взгляд и начинает развязывать пояс. Цзян Чэн не готов к тому, что будет, если они продолжат. И это кажется Цзян Чэну странным. Они скоро поженятся, образуют новую семью. А Цзян Чэн всё ещё чувствует страх и неуверенность, когда думает о близости с Лань Сичэнем. — Только побудь со мной, хорошо? — Лань Сичэнь скидывает верхний слой ханьфу. — Хочу видеть тебя, когда буду засыпать. Цзян Чэн ничего не отвечает, но остаётся. Лань Сичэнь снимает слой за слоем. В какой-то момент Лань Сичэнь снимает нижнюю рубаху, оголяя верхнюю часть тела. Цзян Чэн чувствует, как на щеках появляется румянец. Правила Гусу Лань запрещают подобное. Вся кожа должна быть закрыта, то есть, нижний слой ханьфу должен быть надет полностью. Взору Цзян Чэна открывается налитое здоровьем тело. Даже его силы воли не хватает, чтобы перестать смотреть. Он в жизни не видел тела идеальнее. Твёрдые мышцы кажутся высеченными из камня. У Лань Сичэня нет даже намёка на лишний вес. — Ты всегда спишь в таком виде? — спрашивает Цзян Чэн. Лань Сичэнь усмехается: — Всегда. «Это сколько же нужно тренироваться…» Когда Лань Сичэнь двигается, мышцы завораживающе перекатываются под кожей. У Цзян Чэна даже в его лучшие времена не было очерчено столько мышц, сколько имеет Лань Сичэнь. Если у Цзян Чэна всегда было подтянутое, крепкое тело, то у Лань Сичэня оно доведено до совершенства. Цзян Чэн не может не поразиться его прессу. Он пропускает момент, когда спускается по нему взглядом, прослеживает от пупка полоску коротких волос, которая скрывается в штанах. И только потом Цзян Чэн как-то заторможенно понимает, что штаны не стесняются чётко очерчивать член Лань Сичэня. Цзян Чэн поспешно отводит взгляд. — Тебе нравится то, что ты видишь? — от Лань Сичэня не укрывается смущение Цзян Чэна. — Ложись уже, — Цзян Чэн теперь вообще отказывается смотреть на него. Лань Сичэнь слушается Цзян Чэна. И только когда Цзян Чэн слышит шорох одеяла, он подходит к кровати и садится у изголовья. Лань Сичэнь расслабленно, совсем сонно глядит на него. Мягкая, влюблённая улыбка освещает его лицо. Цзян Чэн достаёт из его волос заколку, коротко массирует кожу головы, почёсывает, поглаживает, чтобы Лань Сичэнь быстрее расслабился. Цзян Чэн аккуратно убирает волосы с его лица, чтобы они не мешали Лань Сичэню. Цзян Чэн с важным видом поправляет одеяло. Взгляд Лань Сичэня полон преданности и безграничной любви. — Закрывай глаза, — велит Цзян Чэн. Лань Сичэнь сразу же слушается, прикрывая веки. Цзян Чэн наблюдает, как его черты постепенно разглаживаются, как дыхание становится всё ровнее и ровнее. Лань Сичэнь постепенно засыпает. Цзян Чэн хмурится, поджимая губы. Ещё недавно они думали, что скоро станут супругами, ещё недавно все были живы. Теперь Цзян Чэн сидит у кровати Лань Сичэня и не хочет уходить. А мог бы. Лань Сичэнь уже спит. Цзян Чэн сам невыспавшийся, морально уставший от всего. Цзян Чэн давит в себе эгоистичное и глупое желание: сдаться. Сдаться и бросить всё, что у него есть. На душе так тяжело, что плакать хочется. Но Цзян Чэн не позволяет себе этого. Глубоко, как можно тише, вдыхает, чтобы заглушить жалость к себе, кусает губы. Другим тяжелее. Но Цзян Чэну тяжело тоже. Тяжело от того, что жизнь пинает его семью снова и снова, что в Пристань Лотоса после прихода Вэней никак не может прийти покой. Цзян Чэн сильно трёт лицо и смотрит на Лань Сичэня. Вот уж кто действительно намучался за последние дни. Цзян Чэн даже представить не может, сколько всего пришлось сделать Лань Сичэню, чтобы добиться развязки расследования в столь короткий срок. Внутри брезжит чувство вины. Цзян Чэн оттолкнул его, оттолкнул своего жениха. Уже не может быть причины в том, что Цзян Чэн пьян, поэтому не сможет сдержаться, или опасения того, что Лань Сичэнь сделает что-то против его воли. Да и тогда, когда Лань Сичэнь повалил его на пол, суть была не в том, что на месте Лань Сичэня Цзян Чэн бы не удержал себя. Удержал бы. И Цзян Чэн это теперь понимает. Нет, есть другая причина в том, что Цзян Чэн избегает близости с Лань Сичэнем. Что-то, что записано на подкорке. Что-то, чего Цзян Чэн и вспомнить толком не может. Что-то, что заставляет чувствовать огромную неуверенность. «Может, не надо было этого делать? — Цзян Чэн трёт переносицу, анализируя правильность своего поведения. Он уже корит себя за то, что смутился и оттолкнул Лань Сичэня. — Мы с ним долго не виделись…» Из-под одеяла выглядывает правая ладонь Лань Сичэня. Цзян Чэн задерживает на ней взгляд. Она доверчиво раскрыта, как будто ждёт, когда Цзян Чэн вложит в неё свою руку. Неопределённое, безвременное ожидание. Одинокое и смиренное. Цзян Чэн беззвучно приподнимается и склоняется над ней. «Поцелуй так, как хочешь», — звучит в голове. Как хочешь… Цзян Чэн целует. Он касается губами кончика большого пальца. Чувственно и медленно ведёт путь к ладони. Он едва дышит. В душе плещутся неизвестно откуда взявшееся возбуждение и раскаяние за свою несостоятельность. Цзян Чэн, не касаясь самой ладони, переходит на указательный палец. Каждым неспешным, чувственным поцелуем он разжигает в себе пламя страсти. Он дёргается, старается отстраниться каждый раз, когда Лань Сичэнь касается его. Цзян Чэн не хочет, чтобы Лань Сичэнь, обладающий такой изящной внешностью, доведённым до совершенства телом, видел нагим или трогал тело Цзян Чэна. Цзян Чэну стыдно. Стыдно помыслить о том, чтобы даже раздеться пред Лань Сичэнем. Страшно предположить, что Лань Сичэнь подумает, увидев Цзян Чэна без одежды. Это так противоречиво: жаждать прикосновений и в то же время трепетать перед последствиями. Цзян Чэн целует каждый палец. Душу охватывает нежность. Почему-то кажется, что больше никого он не полюбит так, как Лань Сичэня. Что бы ни произошло в его жизни, Цзян Чэн отдаст всего себя только этому человеку. С мизинца он ведёт губами к середине ладони, самозабвенно продолжает целовать до запястья. Там и останавливается — дальше идёт одеяло. Ему хочется большего. Цзян Чэн резко отстраняется, загнанно дыша. Он взбудоражен тем, что только что сделал. Цзян Чэн закрывает ладонями лицо на пару мгновений, потому что едва ли может совладать с собой. Он не понимает, что за наваждение овладело им. Он не понимает, зачем сделал это. Цзян Чэн как можно тише поднимается на ноги и выходит вон. Подальше от искушения. Холодный воздух охлаждает щёки, но не сердце. Даже снаружи он не может успокоиться. Цзян Чэн идёт к своим покоям — заберёт свои чертежи и вернётся обратно. Лань Сичэнь попросил быть рядом. Если он хочет, чтобы Цзян Чэн не уходил, то Цзян Чэн не уйдёт. «Нужно показать ему то, что я разработал для смотровых башен, — Цзян Чэн забирает все свои чертежи, стараясь ничего не забыть. — Однако, многим может не понравится задействование тёмного пути». Он мается, не знает, так ли нужны его разработки. И всё же берёт их с собой. Цзян Чэн возвращается в покои Лань Сичэня. Он беззвучно заходит внутрь, прислушиваясь. Дыхание Лань Сичэня всё так же спокойно. Цзян Чэн рад, что не разбудил его. Он проходит к столу, тихо раскладывает бумаги. Цзян Чэн ещё не доработал свой проект по улучшению смотровых башен. Он хочет доделать его как можно быстрее, стараясь не думать об общественном неодобрении. «Конечно, нечисть обычно действует исподтишка, однако, заранее выявив её месторасположение, можно было бы сократить количество людских жертв. Если на границах определённой территории выставить хотя бы по четыре каменных столба, на каждую сторону света по одной, то на карте будет точно отображаться место, где будет портиться фэн-шуй», — Цзян Чэн схематично обрисовывает свои намерения на бумаге. Нужно будет обязательно связать карту и столбы заклинаниями, но Цзян Чэн не беспокоится об этом. Всё в своё время. Он примерно понимает, какие иероглифы должны быть использованы. Цзян Чэн хочет, чтобы идея Лань Сичэня принесла как можно больше пользы. Если это будет так, то статус Лань Сичэня, как Верховного заклинателя, поднимется ещё выше. «А карты лучше сделать не из бумаги. Займёт время, чтобы высечь их на стене или полу, но тогда они и прослужат дольше, — Цзян Чэн пытается прыгнуть выше своей головы. Таких разработок он ещё не проводил. Всё это очень похоже на глупый полёт фантазии, но Цзян Чэн считает, что всё это вполне возможно воплотить в жизнь. — И тогда можно будет установить у карты колокольчики, гонг или что-то ещё, что привлекло бы внимание к изменениям на карте». Цзян Чэн усердно работает, но его не покидает чувство, что он топчется на месте. Как будто что-то не даёт получить ему удовлетворение от того, чем он занимается. Да, он хочет помочь, хочет быть полезным, но в то же время это тяготит его. И Цзян Чэн не знает, почему. Наверное потому, что ему не нравится то, что он делает. Потому что он думает, что смог бы придумать что-то получше, что будет более лёгким и быстрым в применении. Но Цзян Чэн сидит над тем, что уже придумал, и разочарованно смотрит на свои записи. Хочется всё выкинуть и переделать, только вот как? Что именно Цзян Чэн будет исправлять? Что нужно изменить, чтобы конструкция стала лучше? Цзян Чэн не знает. Не знает, и корит себя за это, ведь он и так много времени потратил на свою разработку. Умом он понимает, что больше сидеть нет смысла — большего он из себя не вытянет. И всё же Цзян Чэн не доволен результатом, очень не доволен. Слышится шорох одеяла. Лань Сичэнь молча поднимается с кровати. Цзян Чэн не смотрит на него, благоразумно ожидая, пока Лань Сичэнь оденется. Но Лань Сичэнь поступает по-другому. Он проходит к Цзян Чэну и садится сзади. Прижимается к его спине своим торсом, вытягивает ноги по левую и правую стороны от Цзян Чэна, обхватывает его талию в кольцо рук, кладёт голову на плечо. Цзян Чэн не говорит ни слова против. Он ещё усерднее делает вид, будто что-то дорабатывает, хотя всё, по сути, уже готово. Лань Сичэнь мерно сопит в шею, обжигая кожу своим дыханием. Наверное, он прикрыл веки. — Ты ещё не отдохнул хорошо, — негромко говорит Цзян Чэн, поглаживая руки Лань Сичэня свободной, левой ладонью. — Иди, полежи. Лань Сичэнь несогласно мычит. Он только сильнее прижимается к Цзян Чэну — не хочет отпускать. — Я уже выспался. Он начинает целовать шею Цзян Чэна. Приятно настолько, что у Цзян Чэна поджимаются пальцы на ногах. — Я кое-что придумал для смотровых башен, — Цзян Чэн пытается отвлечься от ласк. — Теперь нечисть можно будет выслеживать ещё до того, как она успеет кому-либо навредить. Лань Сичэнь неожиданно прикусывает кожу, сразу начиная целовать это место. Цзян Чэн вздрагивает, недовольно поворачивает голову: — Что ты делаешь? Он встречается с задумчивым взглядом Лань Сичэня. Неожиданно Лань Сичэнь забирает кисть из правой руки Цзян Чэна и откладывает её. — Лань Хуань, — предупреждающе говорит Цзян Чэн и тянется за кистью. Но Лань Сичэнь перехватывает его руку и подносит к своему лицу. Цзян Чэн поджимает губы. Лань Сичэнь томно целует кончик большого пальца, прослеживает путь к ладони, но не касается её. И только когда он припадает губами к указательному пальцу, Цзян Чэн понимает: Лань Сичэнь целует его так же, как и он целовал Лань Сичэня несколько часов назад. Лань Сичэнь тогда не спал! Он всё чувствовал, возможно, видел! А Цзян Чэн и не заметил. Тело Цзян Чэна пронзает молния: он чувствует возбуждение Лань Сичэня меж своих ягодиц. С каждым поцелуем Лань Сичэня его член становится всё твёрже и твёрже. Но Цзян Чэн на этот раз не отстраняется, даже руку не пытается вырвать. Он, едва контролируя дыхание, поглощён исступлением Лань Сичэня. Ресницы Цзян Чэна подрагивают от того болезненного желания, что он видит на лице Лань Сичэня, что чувствует сзади. — А что ты делаешь со мной…? — Лань Сичэнь отрывается от запястья, тяжело дыша. Он с какой-то мучительной горечью смотрит на Цзян Чэна. Его грудь часто-часто поднимается. Вот теперь Цзян Чэн действительно находится в затруднительном положении. Лань Сичэня сначала оттолкнули, а потом страстно целовали его руку. «Когда я целовал тебя тогда, твоё тело отреагировало так же?» Лань Сичэнь без единого упрёка указал на что-то больное, нездоровое, жестокое, сидящее в глуби Цзян Чэна. Что-то, что не позволяет ему дать полного счастья ни себе, ни Лань Сичэню, что заставляет бежать прочь от страсти и сторониться акта любви. Лань Сичэнь очень беспощадным к самому себе способом ткнул Цзян Чэна в то, что было выучено когда-то в детстве. — Я… — Цзян Чэн понимает, что не сможет объяснить своё поведение. Он пытается унять свою внутреннюю дрожь. Ему хочется коснуться щеки Лань Сичэня, но он боится, что Лань Сичэнь отстранится, уйдёт. Хочется поцеловать, да только поздно уже, не нужно. Цзян Чэн почему-то напуган. — Говори, — Лань Сичэнь склоняется ближе, чуть ли не рычит. Зол или настолько растерян? — Когда-то в Башне Золотого Карпа ты пришёл ко мне и поклялся всегда говорить, если что-то будет не так, — он напирает, заставляет Цзян Чэна рассказывать. — Я хочу знать, зачем ты это делаешь. Зачем Цзян Чэн так часто прогоняет Лань Сичэня? — Говори же! — Лань Сичэнь не замечает, что сильно сжимает запястье Цзян Чэна. Цзян Чэн судорожно вдыхает ртом, его губы дрожат. Он не хотел дразнить попусту Лань Сичэня, не хотел его мучить. Он сам не понимает, почему поступает подобным образом. Потому что с открытой настежь душой легче почувствовать боль… — Не трогай меня. Лань Сичэнь резко отпускает запястье Цзян Чэна. Цзян Чэн тут же начинает потирать красный след от ладони Лань Сичэня. От возбуждения не осталось и следа. Однако, Лань Сичэнь тяжело дышит, как после долгой тренировки. — Я не хочу, чтобы ты меня трогал, — Цзян Чэн максимально втягивает живот, чтобы руки Лань Сичэня не касались его. Потому что столько раз обжёгшись с другими людьми, Цзян Чэн выбирает безопасность… — Что? — потерянно спрашивает Лань Сичэнь, хотя он всё прекрасно слышал. Цзян Чэн хмурится: — Не трогай меня, пока я не приведу себя в форму, — объясняет он. — Я не хочу представать перед тобой в таком виде. Потому что лучше возвести преграды — тогда и разочаровываться не будешь… — В каком виде? — не понимает Лань Сичэнь. Потому что из-за выдуманных, но крепких стен не разочаруются в первую очередь в тебе самом: не скажут, что кто-то лучше, не укажут на и так известные недостатки, не будут намеренно давить на больное — а это будет хуже всего. Цзян Чэна почему-то раздражает этот вопрос: — Каком виде? А то ты не понимаешь! — он поддевает руки Лань Сичэня снизу, заставляя его разорвать объятья. Цзян Чэн сильно хватает себя за низ живота. — В таком виде! Он рассерженно, демонстративно вытягивает руки, демонстрируя отсутствие натренированных мышц. — Вот в таком виде! — Цзян Чэн похож на оголённый нерв. Он указывает на своё лицо и тело. — Вот в таком виде! Лань Сичэнь хлопает глазами, наблюдая за тем, как в Цзян Чэне пробуждается истерика. — А что с тобой не так? Цзян Чэн на этот вопрос ещё сильнее сводит брови у переносицы: — А то ты не понимаешь! — Не понимаю, — как можно спокойнее говорит Лань Сичэнь, пытаясь успокоить Цзян Чэна. — Мне всё нравится. — Нет, тебе не может всё нравиться, — спорит Цзян Чэн. — Я уродливый даже в одежде! А без неё ты меня не видел. И я не хочу, чтобы видел! — Почему? — он осторожно спрашивает это, пока стараясь не лезть к Цзян Чэну. А то Цзян Чэн может и вовсе выскочить из-за стола и разойтись ещё сильнее. — Потому что у меня не такое красивое тело, как у тебя! — он ведёт себя не очень адекватно, но не замечает этого. Сильное нервное перенапряжение нельзя выдерживать долго. — Потому что у меня не нежная, не гладкая кожа! Потому что тело дряблое и растолстевшее! Потому что… — Кто тебе такое сказал? — Лань Сичэнь смотрит серьёзно, почти грозно. — Кто тебе вбил в голову такую дурость? Цзян Чэн отмахивается: — Да тут и говорить, видеть никому не надо! Я сам не слепой — всё видел! Я знаю, что просто отвратителен! — Видел? Это видел? — Лань Сичэнь проводит ладонью наискось по своей груди, очерчивая точное расположение шрама Цзян Чэна, который оставил Вэнь Чао. Это заставляет Цзян Чэна застыть, распахнуть глаза. — Ты поэтому стесняешься меня? Думаешь, что я перестану тебя любить из-за него? Повисает молчание. Цзян Чэн застывает в руках Лань Сичэня, весь сразу напрягается. Внутри всё леденеет, сжимается. Нервы натягиваются, как струна. Цзян Чэн не был готов к подобному откровению. Он никогда не хотел показывать тот мерзкий шрам от Вэнь Чао, особенно Лань Сичэню. — Я видел его во время перевязки, — поясняет Лань Сичэнь. — И я не испытываю никакого отвращения, не считаю это уродством. Цзян Чэн опускает взгляд и отворачивается. Он настолько расстраивается из-за всего, что на глаза против воли набегают слёзы. Цзян Чэн сильно хмурится. Он очень хочет быть таким же красивым, как и Лань Сичэнь. Не хочет позорить его или быть хуже. Цзян Чэн ненавидит себя за свои несовершенства. Цзян Чэн так сильно ненавидит себя, что хотел бы вырезать мечом все дефекты, избавиться от каждой слабости, стать тем, кем его растили — прекрасным и достойным человеком. А не безобразным слабаком, со странным поведением, со сложным характером, с кучей изъянов. Цзян Чэн с каждым днём запирает себя во всё более жёсткие рамки, только это не помогает. Это ещё больше тяготит его, это заставляет корить себя за то, что не выполнил вымышленный план. Цзян Чэн ужасно ненавидит себя за то, что недостоин Лань Сичэня. — Мне жаль, — голос Цзян Чэна слишком спокоен, чтобы быть искренним. — Что? — Лань Сичэнь уже второй раз за вечер чувствует полнейшую растерянность из-за Цзян Чэна. — Мне жаль, что ты это видел, — солёная капля падает на записи. Лань Сичэнь шумно вдыхает. Это извинение как ничто иное отражает мнение Цзян Чэна о своём теле. Признание Лань Сичэня не является для него поводом для раскрепощения, не служит отказом от скрытости и смущения. Цзян Чэн настолько стесняется своего тела, что ему искренне жаль, что Лань Сичэнь видел его. Потому что Цзян Чэн знает, насколько он уродлив, не привлекателен без одежды. Лань Сичэнь поддаётся к Цзян Чэну и обнимает его. Цзян Чэн пытается вырваться. — Не трогай меня. — Поднебесная так огромна, — отвлечённо говорит Лань Сичэнь, крепко и нежно прижимает Цзян Чэна к себе. — И в природе, увы, так изменчиво всё… И всё-таки есть, я надеюсь, кое-что вечное. Знаешь, что именно? Цзян Чэн угрюмо молчит. Ему становится стыдно за то, что он обрушил на Лань Сичэня свои комплексы. С ним не спешат делиться ответом. — У тебя есть я, у меня есть ты, — Цзян Чэн, услышав это, распахивает глаза, оборачивается. Лань Сичэнь то ли грустно, то ли счастливо улыбается — не понять. — Разве это — не великое счастье? Мир действительно огромен и разнообразен. В нём наверняка можно найти более подходящего человека для Лань Сичэня. Менее закомплексованного, более мудрого, успешного, полноценного, открытого. Однако, несмотря на целый мир, такой прекрасный мир, Лань Сичэнь любит именно Цзян Чэна. С его проблемами, со страхом близости, с постоянными попытками контроля ситуации. Терпит, смиряется, идёт на компромисс. Потому что никто другой ему не нужен. — Как я могу перестать любить тебя из-за каких-то шрамов? — Лань Сичэнь склоняется к Цзян Чэну, кладёт распростёртую ладонь на его шрам, водит по нему сквозь одежду. — Как я вообще могу перестать любить тебя? Никак. — Если ты не любишь себя, то позволь мне любить тебя за нас двоих, — Лань Сичэнь невинно целует Цзян Чэна и прижимает к своей груди. Цзян Чэн смущённо молчит. Лань Сичэнь не тешит себя фантазиями об идеальном человеке. Всё, о чём он мечтал, уже находится в его руках. И как бы Цзян Чэн ни сопротивлялся, как бы ни погрязал в собственных страхах, Лань Сичэнь не даст ему в этом утонуть. — Что ж, молчание — знак согласия, — Лань Сичэнь ещё раз чмокает Цзян Чэна. — А теперь расскажи мне, что ты придумал. Говоришь, ты знаешь, как улучшить безопасность? Он переключается на другие вещи. Лань Сичэню на самом деле не нужно позволение, чтобы любить Цзян Чэна. Он просто хотел показать своё отношение к тому, что Цзян Чэн не принимает себя. Лань Сичэнь теперь понимает, в чём корень проблемы Цзян Чэна, и приложит все усилия, чтобы избавиться от неё. — Да, сейчас, — Цзян Чэн притягиват к себе листы, стараясь не показывать своё смущение из-за произошедшего, из-за немного наивных, но очень искренних слов Лань Сичэня. Он начнёт рассказывать обо всём с компаса зла. Лань Сичэнь упрямо обнимает Цзян Чэна в районе живота, чуть горбится, опираясь подбородком о его плечо, готовый слушать. Лань Сичэнь готов поклясться, что никогда не сделает больно.