Сорванный лотос

Беспроглядная серая пелена скрывает небо. Кажется, что солнце впредь никогда не вспыхнет над головами и не согреет продрогшие пальцы. Холодный ветер пронизывает насквозь, закрадываясь под полы ханьфу. Цзян Чэн смотрит на уснувший пруд. Нет ничего прекраснее Пристани Лотоса, нет ничего любимее. Цзян Чэну будет тяжело уезжать из Юньмэна. Это — его дом, его душа, его детство. Детство не продают, не дарят, не забывают. Но Цзян Чэну придётся оставить его позади. И всё же… Юньмэн никогда не уйдёт из его памяти. Да и как могут уйти весёлые забавы, память о тренировках Юй Цзыюань, воздух свободы — всё, что трепетно хранится в сердце? Цзян Чэн корит себя за слабость. Как бы он хотел остаться здесь навсегда. Воды Юньмэна придают ему душевное спокойствие, родная земля — крепости духа. Здесь он родился. Здесь он хотел бы умереть. Цзян Чэн с лёгкой грустью оглядывает водную гладь, будто ему уже сейчас нужно отправляться в Облачные Глубины. Когда-то он покинет Юньмэн, но в мыслях, во снах, в воспоминаниях и в минуты слабости будет гулять по берегам озёр и вспоминать аромат лотосов. Они много где растут, их можно посадить даже в Облачных Глубинах. Но Цзян Чэн уверен, что именно юньмэнские лотосы обладают самыми красивыми бутонами, именно их семена самые сладкие. Только они способны завораживать своим великолепием. «Хотелось бы дожить до следующего сбора урожая, — Цзян Чэн смотрит на сухие стебли, одиноко торчащие из-под воды. Даже в этом есть своя эстетика. — Пусть только всё будет хорошо, пусть только Небеса благословят получить новое ядро». Цзян Чэн сжимает кулаки, чтобы вконец не расчувствоваться. Лето так быстро закончилось, вот уже зима гуляет по водной глади. Кажется, Цзян Чэн за своими заботами, за ведением подковёрной войны против Цзинь Гуаншаня, за вечной нервотрёпкой так и не успел насладиться цветением лотосов. А сейчас он только и может что стоять на вытесанных досках пристани и мечтать спустить ноги в нагретую солнцем воду. Чтобы как тогда, в детстве, не бояться быть увиденным во время забавы, чтобы позволить себе побарахтаться и побрызгаться. Хотелось бы снова почувствовать беззаботное веселье и не сдерживать громкий смех. Из-за спины доносится голос: — Любуетесь видом, молодой господин Цзян? Цзян Чэн весь напрягается, хмурится — от безмятежности не осталось и следа. Сон столь реалистичен, что Цзян Чэн и не подумал о том, что не помнит, как пришёл сюда. Он ничего не отвечает, предпочитая игнорировать Цзинь Гуанъяо, не удостаивая его даже взглядом. — Оно выглядит несколько безжизненным, не находите? — Цзинь Гуанъяо становится рядом. — Почему же ваше подсознание воспроизводит Юньмэн именно таким? Цзян Чэн упрямо смотрит вперёд. Его впредь не зацепить подобными намёками. Он сделает всё, чтобы прожить как можно дольше. Цзян Чэн будет беречь себя точно так же, как бережёт его Лань Сичэнь. Будет выполнять все предписания лекарей. «Заткни свой поганый рот, — Цзян Чэн вспоминает обещание Цзян Усяня. Он верит, что у него есть шанс. — Я увижу совершеннолетие не только А-Яна, но и А-Юаня». — Как поживает Сюэ Ян? — Цзинь Гуанъяо, не попав в одну цель, всегда быстро перестраивается и направляет свою стрелу в другую. — Его ещё не поглотила та сущность? Не постигло искажение ци? Цзинь Гуанъяо явно знает больше, просто выдаёт информацию небольшими порциями, издевается. Он прощупывает каждую тему, чтобы найти изъяны в броне человека. Цзян Чэн крепко сжимает челюсти. Ему отвратительно слышать, как Цзинь Гуанъяо называет Сюэ Яна первым именем. «Ты не имеешь на это права!» — Впредь его зовут Сюэ Чэнмэй, — возражает Цзян Чэн сквозь сцепленные зубы. Цзинь Гуанъяо издаёт смешок. Цзян Чэн переводит на него испепеляющий взгляд. Цзинь Гуанъяо прикрывает рукавом рот, притворяясь, будто ему важно скрыть свой хохот. — Это вы дали ему это имя? — интересуется Цзинь Гуанъяо. Цзян Чэн молчит, сжав кулаки. — Вы очень предусмотрительны, молодой господин Цзян. Думаете о будущем, пытаясь повлиять на него, — ехидно заявляет Цзинь Гуанъяо. Ему не нужен был ответ. — Однако, ему больше бы подошло имя Чэнмэй. Вы не находите это забавным, учитывая его дурной характер? Цзян Чэну хочется ударить Цзинь Гуанъяо и уйти прочь. Но Цзян Чэн не уходит. Во сне ли, в иллюзии — чем бы это ни являлось — Цзинь Гуанъяо найдёт его. Он последует за ним, даже если Цзян Чэн сорвётся на бег или нырнёт в воду. Это будет лишь проявлением слабости, а у Цзинь Гуанъяо здесь явно больше власти. Поэтому Цзян Чэн стоит на месте и старается не зацикливаться на речах Цзинь Гуанъяо. Он не выйдет из себя из-за дешёвых уловок. — Сюэ Ян заслуживает ровно такое имя, какое и получил. Не стоит судить о людях по себе, — Цзян Чэн каждым своим словом старается унизить Цзинь Гуанъяо. — Твоё вежливое имя принадлежит поколению Цзинь Гуаншаня. Вы родились с Цзинь Цзысюанем в один день, а тебя окрестили будто старика, только чтобы ты никогда не забыл своё место. На мгновение в глазах Цзинь Гуанъяо мелькает странная эмоция, как будто он обнажил своё нутро, становясь беззащитным. Цзян Чэн не может позволить себе опуститься до драки, тем более что до Цзинь Гуанъяо он дотронуться не сможет. Но вот бить словами — пожалуйста. — Как ты подселил А-Яну ту тварь? — если уж Цзинь Гуанъяо снова наведался к нему, то Цзян Чэн должен извлечь из этого пользу. — Вы так печётесь о Сюэ Чэнмэе. Он действительно настолько дорог вам? — в голосе Цзинь Гуанъяо, кажется, звучат отголоски зависти. Вдруг он снова усмехается. — Вот, как оно на свете бывает. Для одних нет чужих детей, для других — родные не нужны. Цзян Чэн закатывает глаза: — Ты не отвечаешь на вопрос, — он настаивает на своём. Цзинь Гуанъяо хитро щурится: — А я обязан? «Вот же бесполезный кусок отброса, — Цзян Чэн цыкает. — Лишь трындеть умеет». Когда Цзинь Гуанъяо молчит, он выглядит по-детски наивным, будто перед Цзян Чэном стоит несправедливо отруганный ребёнок. Кажется, задай вопрос — и услышишь честный ответ. Но внешность обманчива. Когда-то ошиблись Не Минцзюэ и Лань Сичэнь, которые повелись на миленькое личико и напускной инфантилизм. О, нет. Цзинь Гуанъяо не беззащитен. Своим ядовитым языком он может обвести вокруг пальца самых благородных мужей. Но Цзян Чэна он не проведёт. Слишком уж хорошо он видит, насколько прогнил Цзинь Гуанъяо. — Знаете, на своего отца я когда-то возлагал надежды. Стоило ему только отдать приказ — я исполнял его беспрекословно. Именно ради него я запятнал руки во тьме. И что в итоге? Как сын, я удостоился лишь тайных поручений и пары бранных слов, — Цзинь Гуанъяо неожиданно начинает делиться пережитым. — Скажите, как так получилось, что Сюэ Чэнмэй стал настолько близок к вам? Цзян Чэн хмурится. Цзинь Гуанъяо почему-то снова пытается разыграть ту же партию, что и в катакомбах Башни Кои. Только зачем — Цзян Чэну не понятно. Здесь Цзинь Гуанъяо не у кого демонстративно вызывать жалость, нет выгодной цели, которую нужно преследовать. Да и отвечать на его расспросы Цзян Чэн не собирается. Чем меньшей информацией Цзинь Гуанъяо располагает о Сюэ Яне, тем лучше. — А на что ты надеялся? Что тебя в Ланьлине примут с распростёртыми объятьями? — Цзян Чэн раздражённо морщится. Слова Цзинь Гуанъяо не вызывают у него ни капли жалости. — Спустили с лестницы и выгнали с позором, а у тебя ни ума, ни гордости. Ты выставлял себя на посмешище и пытался добиться признания от Цзинь Гуаншаня. Он лишь унижал тебя, а ты, вместо того, чтобы служить людям, которые были искренне добры к тебе, радовался объедкам с его стола! В нём кипит искреннее возмущение: у Цзинь Гуанъяо был выбор перед каждым неправильным поворотом. Он по собственному желанию пошёл на службу к Цзинь Гуаншаню, сам выбирал сомнительные способы, чтобы добиться власти. Сюэ Ян ошибался, но на каждую его ошибку у Цзян Чэна есть объяснение. «Тебя, недоносок, воспитывала мать, — Цзян Чэн уже даже не вспоминает её недостойное занятие. — А-Яна не воспитывал никто! У него не было, чёрт побери, никого, кто мог бы о нём позаботиться! Все его дурные поступки помогли ему выжить на улице! Он не знал иного пути! Если ты, вшивый щенок, имел хоть что-то, то А-Яну приходилось всеми правдами и неправдами бороться за каждый кусок рисовой лепёшки…! Тебе помог Не Минцзюэ. Я помог А-Яну. Каждый сделал свой выбор. Только вот А-Ян никогда не натянет лук за моей спиной». — Вы так категоричны и прямолинейны, — Цзинь Гуанъяо иронично щурится. — Но не стоит злиться на меня из-за того, что я оставил Не Минцзюэ. — Ты предал его! — тон Цзян Чэна довольно жёсткий. Он называет вещи своими именами, не терпя замены или смягчения понятий. — Как предал и Лань Хуаня! Ты сделал свой выбор в пользу Цзинь Гуаншаня, хотя у тебя были верные друзья, которые тебя поддерживали! Не смей теперь строить из себя жертву! У него, человека искренне любящего Лань Сичэня, нет сил слушать интерпретацию истории от Цзинь Гуанъяо. Потому что он мог бы быть спасённым. Цзян Чэн считает, что мог бы. С успехами, которых он добился подле Не Минцзюэ, ему наверняка было суждено стать влиятельным человеком в клане Цинхэ Не. Позволил бы Не Минцзюэ хоть одному заклинателю припомнить происхождение Цзинь Гуанъяо? Цзян Чэн хотел бы посмотреть на смельчаков, которые вообще посмеют об этом даже намекнуть. Кому, как не Цзян Чэну знать, что Не Минцзюэ ценит людей в первую очередь за их умения, таланты и моральные качества. Иначе бы он никогда даже не ел с Цзян Чэном за одним столом, учитывая его следование тёмному пути. Однако, Не Минцзюэ стал первым, кто поддержал Цзян Чэна на тёмном пути. Поэтому он предупредит всякие оправдания Цзинь Гуанъяо. Цзян Чэн будет до смерти стоять на стороне своих названых братьев. — Ничего не поделаешь, молодой господин Цзян. После всего, что я совершил, всё ещё жду к себе сострадания, — с лица Цзинь Гуанъяо, похоже, редко сползает улыбка. Даже сейчас, когда он признаёт за собою грехи, он не выглядит раскаивающимся. — Такой уж я человек. Цзян Чэн цыкает. — Я думал, вы поймёте меня, — говорит Цзинь Гуанъяо. — Вы знаете, о чём я? Цзян Чэн молчит — знает. Их действительно можно сравнить. Хотя бы потому, что они оба ступили на путь тьмы. Можно сравнивать их умения долго, но ведь речь не об этом. Разговор был начат с темы семьи. Цзинь Гуанъяо говорил о своём отце. А Цзян Фэнмянь… Нет, история не повторилась. Просто Цзян Фэнмянь не любил Цзян Чэна, а Цзинь Гуаншань едва ли мог переносить Цзинь Гуанъяо. Цзян Чэн осуждает Цзинь Гуанъяо за стремление угодить отцу. Его раздражает стремление понравиться человеку, который на тебя даже не желает смотреть. Однако, Цзян Чэн не хочет припомнить ни одного случая, когда сам пытался добиться внимания Цзян Фэнмяня. Когда пытался поступать не как ребёнок, а как взрослый, чтобы его заметили и похвалили. Когда старался изо всех сил, чтобы на него посмотрели с одобрением. Когда просто просился на руки. Когда ему нужен был отец. Но Цзян Фэнмяню он нужен не был. Разве что в качестве законного наследника. Цзинь Гуанъяо же не был нужен Цзинь Гуаншаню вообще. На него смотрели, как на смердящие помои, давали самые грязные поручения, использовали, как только могли — его, Цзинь Гуанъяо, было не жалко. У их отцов были сыновья, которые получали всё то, что должно было быть распределено на нескольких детей. Эти сыновья — не они. Что бы они ни сделали, каких бы успехов ни добились, какие бы подвиги ни совершили, их за это не полюбили бы, не стали бы ценить по достоинству. Цзян Чэн понял это намного раньше, чем Цзинь Гуанъяо. Вот в чём ему повезло, кроме законного происхождения и хорошей жизни. «Если бы не Матушка, я бы продолжал унижаться перед отцом, — Цзян Чэн считает своё поведение в прошлом слабостью и промахом. — Только благодаря ей я понял, что его расположение принадлежит Цзян Усяню и его покойной матери. Не мне». Позор и боль, подобные тем, что испытал Цзинь Гуанъяо на глазах у большой толпы в Ланьлине, Цзян Чэн испытал ещё в детстве в стенах родного дома. Раздражение поведением Цзинь Гуанъяо так живо не только потому, что Цзян Чэн винит его в причинении вреда своим названым братьям. Но и потому, что всё ещё не простил того себя, который имел надежду на получение отцовской любви, того себя, который верил в то, что ему нужно просто больше постараться, чтобы Цзян Фэнмянь похвалил его. Цзян Чэн злится на Цзинь Гуанъяо, потому что он, кажется, всё ещё так и не понял, что Цзинь Гуаншаню попросту плевать на него. Что бы Цзинь Гуанъяо ни сделал, как бы ни постарался, он никогда бы не получил того, чего так сильно хотел всю жизнь. Признание отца… Цзян Чэн так отчаянно нуждался в нём когда-то! «Если не являешься любимчиком, то не нужно пытаться им стать. Это убого. Любовь родителей нельзя выпросить и выторговать. Иначе это не любовь, — Цзян Чэн испытывает лишь разочарование при этих мыслях. — Я ещё в малом возрасте понял, что правда за Матушкой. А ты выбрал не ту сторону». — Нет, не знаю, — как можно более безразлично отвечает Цзян Чэн. Цзинь Гуанъяо не под силу вытянуть из него откровения. У Цзян Чэна есть человек, которому он уже открыл душу. Больше он не откроет её ни перед кем. — Я понимаю, о чём вы желаете знать, — Цзинь Гуанъяо надменно хмыкает. — Но этот факт не поможет вам извлечь ту сущность из Сюэ Чэнмэя. Это с ним навсегда. Цзян Чэн скалится: — Это мы ещё посмотрим. — Посмотрим? Молодой господин Цзян, вы слишком самоуверенны. То, что вы были успешны во время войны и вам повезло победить меня, ещё не значит, что вы всесильны, — Цзинь Гуанъяо прикрывает милый — мерзкий — смешок ладошкой. — Я весьма удивлён, что он, по-видимому, до сих пор не сошёл с ума и может сдерживать напор. Однако, никто до него не жил так долго с подсаженной сущностью. Хотя, стоит признать, его усердие забавно. Зверёныш пытается справиться со зверем, что ему не по зубам. — Заткнись! — неимоверный гнев вспыхивает в Цзян Чэне. — Иначе я…! — Что такое, молодой господин Цзян? Вам не нравится правда? — на щеках Цзинь Гуанъяо появляются ямочки. Он прямо светится от удовольствия, ведь ему удалось вывести Цзян Чэна из себя. — Ещё в Безночном Городе я понял его сумасбродную натуру, а вы никак не хотите признать его опасность для… — Я сказал тебе замолчать!!! — Цзян Чэн рычит от злости. — Не падали с твоим прошлым что-то говорить про А-Яна!!! В лице Цзинь Гуанъяо что-то меняется, хоть улыбка, выученная долгими годами притворства, всё ещё продолжает сиять. Наверное, животный страх пробудился в нём. Цзян Чэн бессилен во сне. Но не зря многие боятся одного его взгляда. Суровый, мощный, доминирующий. Цзян Чэн — сын Юй Цзыюань. А кровь — не вода. — Что ж, молодой господин Цзян, вы действительно ничего не можете сделать. Я не помню всего, что было на ритуале, хоть проводил его несколько раз. Боюсь, заклинание утеряно навсегда, если только какой-то умелец не украл его или не переписал, — Цзинь Гуанъяо старательно переводит беседу в более мирное русло. — Или вы хотите создать его самолично? Цзян Чэну отвратна сама мысль экспериментов над людьми. Нет, он не будет экспериментировать в таком направлении. Он использовал тьму и знания, полученные с её помощью, для того, чтобы приносить пользу. Но не вредить людям. Этого он никогда не совершит. — Хотя… — Цзинь Гуанъяо как будто задумался. — Вы можете заключить сделку с демоном. Цзян Чэн сильно сводит брови. Он знает, какой будет эта сделка. Связываться с настолько сильной нечистью нельзя даже сильному заклинателю. Лишь Боги могут совладать с силами Преисподней. Но не простой человек, насколько бы силён он ни был. Цзян Чэн заведомо знает, что ему не выиграть. — Я найду другой способ, — он не пойдёт на такой грех. — А если не найдёте? — Цзинь Гуанъяо лукаво усмехается. — Жемчужина недостаточно желанна, чтобы отдать за неё назначенную плату? — Я найду другой способ, — Цзян Чэн упрямо стоит на своём. — Не удивлюсь, если Сюэ Чэнмэй уже заключил с демоном договор для вашего же спокойствия, — Цзинь Гуанъяо внимательно следит за реакцией Цзян Чэна, подначивая. Цзян Чэн качает головой: — Это не правда, — ему едва ли удаётся сохранять спокойствие. «Я прикладываю все усилия, чтобы помочь А-Яну. Он полагается на меня в этом вопросе». — Думаете? Он же так помешан на том, чтобы играть перед вами хорошего ученика, — Цзинь Гуанъяо хмыкает. — Лишь бы не разочаровать вас, не так ли? — Сюэ Ян не притворяется, — вера Цзян Чэна непоколебима. Он сжимает кулаки, чтобы не разразиться нецензурной руганью на Цзинь Гуанъяо. — И я приложу все усилия, чтобы он получил то, что заслуживает. Спасение. — Какая решительность, молодой господин Цзян, — Цзинь Гуанъяо смеётся, как смеются над рассуждениями наивного ребёнка, который ещё недостаточно познал жизнь, чтобы рассуждать здраво. — И какая… глупость. Большей чуши я в жизни не слышал. Он вам никто, а вы, молодой господин Цзян, что, жизнь за него готовы отдать? Вздор! Не стройте из себя героя-благодетеля! Он раздосадованно, даже в некоторой степени рассерженно, взмахивает рукой, обволакивая себя тьмой. Цзян Чэн тут же открывает глаза. Он лежит в своей кровати. В комнате никого. Ещё слишком рано. Цзян Чэн негодующе цыкает — ему не дали сказать слово, будто Цзинь Гуанъяо неожиданно надоел их разговор. Цзян Чэна насильно заткнули. И это раздражает. Потому что никто не смеет так поступать с Цзян Чэном. А последние слова Цзинь Гуанъяо и вовсе разозлили не на шутку. «Забудь его слова, — внушает себе Цзян Чэн, смотря на вырезанного журавля, которого сделал Сюэ Ян. — Забудь, что тебе сказала эта мразь. Ты найдёшь способ спасти А-Яна». А если… Если нет другого пути? Если у Цзян Чэна не будет иного выхода? Он обещал Лань Сичэню счастливую совместную жизнь. Он обещал спасти Сюэ Яна от тьмы. Если придётся выбирать, какое обещание Цзян Чэн выполнит? Если выбирать между жизнью Сюэ Яна и жизнью с Лань Сичэнем? Чем — кем — Цзян Чэн готов пожертвовать? Собой. — Лань Хуань… — Цзян Чэн переводит взгляд на картину персикового сада. Что-то заставляет Цзян Чэна, как и недавно, звать Лань Сичэня. — Лань Хуань, Лань Хуань, Лань Хуань… Цзян Чэн тяжело вздыхает, трёт лицо и поднимается. Он знает, что больше не заснёт — мучительные мысли не дадут. Он идёт умываться. Вода в кувшине кажется холодной. Но Цзян Чэн упрямо омывает ею лицо, шею, уши, руки. Этого кажется недостаточным. Недостаточным, чтобы тошнотворное ощущение после ночи отпустило его. Цзян Чэн быстро развязывает завязки нижней рубахи и кидает её на кровать. Он руками зачерпывает воду и пытается умыть и грудь, и плечи. От его резких движений вода брызгает на нижние штаны. Холод касается его мокрой кожи. «Я не справляюсь, — Цзян Чэн облачается в ханьфу. — Я, чёрт побери, вообще ни на что не годен». Цзян Чэн надевает накидку и выходит из покоев. Хочется подышать свежим воздухом, проветрить голову. Ранним утром очень холодно. Приходится прятать ладони в рукавах. Цзян Чэн рад, что ещё настолько рано, что даже слуги не проснулись. Цзян Чэн идёт, куда глаза глядят, особо не следя за дорогой. Ему осталось совсем немного до того состояния, чтобы разгромить покои и хоть как-то выместить раздражение и злость. На себя, на Цзинь Гуанъяо, на жизнь. Хочется тишины и покоя. Но в тишине слышишь собственные мысли. И это пугает больше, чем что-либо. Потому что всё внутри кричит о безнадёжности, о невозможности на что-либо повлиять. Всё, что может сделать Цзян Чэн, слишком незначительно в масштабе жизни. И даже попытки сделать мир лучше едва ли имеют вес. Времена его могущества и саморазрушения прошли. Война прошла. Цзян Чэн остался. Теперь, когда ему не позволительно пользоваться тьмой, единственной силой, что у него была, он стал и вовсе не нужным балластом. Оглядываясь назад, Цзян Чэн разочарованно кривится. С момента своего пробуждения он не сделал хоть чего-то достойного. Нет ничего, за что он мог бы действительно себя ценить. Единственное, что он видит, это то, как он своим существованием тянет окружающих на дно. Особенно Лань Сичэня. Особенно его. Лань Сичэнь вцепился в Цзян Чэна руками и ногами. Только чтобы не дать ему умереть, только чтобы Цзян Чэн был счастлив, только чтобы он продолжал бороться за своё здоровье. И с самим собой. Но самое поганое, что Цзян Чэн не чувствует свою значимость. Нет, Лань Сичэнь его ценит и любит, Цзян Чэн чувствует себя рядом с ним самым незаменимым. Но любые свои идеи, действия, проекты Цзян Чэн расценивает, как убогие и провальные попытки поднять себя с колен. Которые ещё и, как он это видит, ни черта не удаются. Цзян Чэн чувствует себя жалким. До отвращения жалким. В подмётки не годящимся Лань Сичэню. «Только если Баошань Саньжэнь вернёт мне ядро, я смогу вернуть силу, власть и влияние, — Цзян Чэн хочет не просто казаться, а стать надёжной опорой и поддержкой Лань Сичэня. — Не хочу быть причиной слабости Лань Хуаня». Он хочет быть сильным. Хочет тренировать Сюэ Яна самостоятельно, а не оставлять его на чужих людей. Цзян Чэн хочет единолично сводить Сюэ Яна на его первую ночную охоту, хочет научить всему, что умеет сам. Но всё, чему он до сих пор научил — стрельба из лука. И больше ничему, что Сюэ Яну пригодится в заклинательском мире. Цзян Чэн не в состоянии поднять меча, он не может показывать заклинания или приёмы из-за отсутствия ядра. Учитель должен быть сильнее ученика, чтобы ученик видел, куда нужно расти. Цзян Чэн слабее Сюэ Яна. По сути, Цзян Чэн даже не имеет права считать себя заклинателем, ведь теперь и светлый путь, и тёмная тропинка для него закрыты. Он — тень себя, которая держится на прошлых заслугах. Пока Поднебесная не знает, что Цзян Чэн — пустышка, его слово имеет вес. Но Цзян Чэн сам знает, видит, чувствует свою немощность. Этого достаточно для самоуничижительных мыслей. Даже если его спина до сих пор пряма, а слова не потеряли резкости. Приходится сдерживать себя. Сдерживать и смотреть, как Сюэ Яну на живом примере показывают, как нужно выполнять то или иное действие. Цзян Чэн показать-то даже не в состоянии. Лишь объяснить. А кому нужны долгие объяснения, если другие могут обучить в сто раз быстрее? Цзян Чэн наступает на свою гордость для блага Сюэ Яна. А ведь хочется, колется, болит. Цзян Чэн ставит Сюэ Яна выше своих желаний и родительских амбиций. Поэтому единственное, что он себе позволяет — приходить на тренировки и наблюдать издалека, гордясь Сюэ Яном. Для Цзян Чэна ядро — это не только вопрос возвращения «привилегий». Это ещё и возможность дать Сюэ Яну всё то, что хочет Цзян Чэн. Ядро позволит выйти из тени, позволит наконец стать полноценным родителем в понимании Цзян Чэна. Как будто Цзян Чэн пытается доказать самому себе, что он — не Цзян Фэнмянь. Что он справится лучше, что он не совершит ошибок, не бросит Сюэ Яна, когда он будет ему нужен. Потому что если Цзян Чэн не справится с воспитанием Сюэ Яна, то никогда себя за это не простит. «Я не хочу, чтобы он звал меня отцом только потому, что так предписывают приличия и статус, — Цзян Чэн сворачивает на лесную тропу. — Я хочу, чтобы он искренне считал меня таковым». Цзян Чэн только сейчас понимает, что почти пришёл к родителям на могилу. Издалека виднеется чья-то фигура, сидящая на земле. Цзян Чэн ступает тише, теряясь в предположениях, кто это может быть. Он не хочет ненароком выдать себя. Он подходит ближе. Достаточно близко, чтобы заметить, что это Цзян Яньли. Она держит руку на небольшой могиле. — А-Чэн, — голос Цзян Яньли такой же безжизненный, как и погода. Цзян Чэн вздрагивает. Его не только услышали, но и узнали по походке. — Цзецзе. Их окутывает молчание. Цзян Яньли будто и забыла, что она не одна. Цзян Чэн же не смеет потревожить её. Он вообще не знает, зачем всё ещё стоит здесь. Цзян Чэн поворачивается, собираясь уйти. По-видимому им не о чем разговаривать. Цзян Яньли пришла сюда, чтобы побыть одной. Цзян Чэн не будет ей мешать. — А-Чэн… Цзян Чэн разворачивается: — Цзецзе? — А-Чэн, я хотела бы задать тебе один вопрос, — негромко говорит Цзян Яньли. «Зачем она всё ещё сидит? — Цзян Чэн встревоженно смотрит на неё. — Земля же ледяная». — Конечно, Цзецзе, — он готов к чему угодно. — А-Чэн, ты… — Цзян Яньли запинается, не сумев сразу подобрать слова. — Как ты считаешь, приговор был справедлив? «Был справедлив для кого, Цзецзе?» — Цзян Чэн опускает взгляд. Очень сложный и в то же время понятный вопрос. Справедлив ли приговор для умершего ребёнка Цзян Яньли, который не выбирал смерть вместо жизни в счастливой, благородной, искренне любящей его семье? Справедлив ли для самой Цзян Яньли, которая в один момент чуть не потеряла не только первенца, но и мужа? Справедлив ли для Цзинь Цзысюаня, случайно пострадавшего из-за грехов своих родителей? Цао Сивэнь до недавнего происшествия была его близкой подругой и верной генеральшей. Справедлив ли приговор для него, пострадавшего и физически, и психологически от рук близкого человека? Справедлив ли для госпожи Цзинь, которая жила в браке с омерзительным человеком и за чьи грехи была вынуждена расплатиться? А что сама Цао Сивэнь? Заслужила ли она быть нежеланным, внебрачным ребёнком, а потом и самой пострадать от сексуального насилия своего родного отца? Справедлив ли приговор для неё самой? Для той, кто так долго жила с чувством вины и так отчаянно хотела отплатить матери за своё существование, убив её обидчиков? Для неё самой, запутавшейся и несправедливо обиженной? Приговор был справедлив? А для её несовершеннолетней сестры, едва отучившейся в Гусу? Лань Сичэнь вынес достаточно справедливый приговор, оставив её нести бремя позора и осуждения? А для Лань Сичэня? Для него, вскрывшего свои самые болезненные раны, вынужденного пропускать всё расследование через себя, терзаемого совестью и навязанным долгом? Справедлив ли приговор был для него самого? Для судьи, защитника и палача в одном лице? — Да, — голос Цзян Чэна чёткий и напряжённый. — Он справедлив. Цзян Яньли кивает. Ей этого достаточно. Она не ругается, не пытается спорить или переубедить. Ей достаточно того, что она услышала. Цзян Яньли поднимается на ноги, но тут же оседает на землю, будто обессилевшая. Сердце Цзян Чэна пропускает несколько ударов. — Цзецзе! — Цзян Чэн кидается к ней. — Цзецзе, тебе плохо? Что-то болит? Он взволнованно смотрит на неё. Он уже готов побежать и поднять весь клан на ноги, разбудить Вэнь Цин и за шиворот притащить её сюда, прямо в лес. — Ноги затекли, — признаётся Цзян Яньли. — Я сидела слишком долго. «Зачем?» — Цзян Чэн не понимает. — Обопрись о меня, Цзецзе, — Цзян Чэн берёт её под руки. — Нельзя и дальше сидеть. Цзян Яньли медлит, но принимает помощь Цзян Чэна. Они стоят молча. Цзян Чэн украдкой поглядывает на Цзян Яньли, на её бледное лицо и мешки под глазами. «Она так долго была здесь, — Цзян Чэн переводит взгляд на небольшую могилу ребёнка. — Она разговаривала с ним?» Цзян Усянь думал, что Цзян Яньли будет выговариваться им, своим братьям. Но нет. Цзян Яньли никогда не делилась с ними переживаниями, никогда не говорила, что ей тяжело или больно. Похоже, сейчас Цзян Яньли тоже решила никого не беспокоить своими проблемами. Она выговаривается. Но тем, кто не может ответить. Цзян Яньли отстраняется от Цзян Чэна и молча покидает его, не прощаясь. Её спокойствию помешали. Более здесь находиться Цзян Яньли не собирается. — Цзецзе, — Цзян Чэн окликает её, когда она уже почти скрылась за деревьями. — Я тоже хочу задать тебе один вопрос. Цзян Яньли останавливается, не оборачиваясь. — Цзецзе, ты часто приходишь сюда? — Цзян Чэн напряжённо смотрит на её спину. Почему-то этот вопрос кажется очень важным. Цзян Яньли отвечает не сразу. — Каждый день. Догадки Цзян Чэна подтверждаются. Цзян Яньли даже в столь трудные времена не хочет перекладывать своё горе на кого-то. Она приходит сюда каждый день. Нет сомнений, что этот ритуал начался с первого дня захоронения. — А-Сюань вчера вечером снова был в сознании, — неожиданно рассказывает Цзян Яньли. — Приступа не было. Цзян Яньли ступает дальше, уходя. Цзян Чэн пытается понять, зачем она это сказала. Раньше Цзян Яньли всегда звала его, чтобы Цзян Чэн посетил Цзинь Цзысюаня. Сейчас она сказала лишь то, чем могла поделиться ещё вчера. Цзян Чэн не понимает, что стояло за её словами. Он не может понять, рассержена на него Цзян Яньли или нет. Она вроде бы держится на расстоянии, но в то же время принимает помощь и разговаривает с ним. Цзян Чэн тоже сворачивает к Пристани Лотоса. Здесь ему делать нечего. Цзян Чэн вышел на прогулку, чтобы хоть как-то упорядочить свои мысли. Но теперь он запутался ещё больше. Теперь он пытается понять, уместно ли будет нанести ей визит и сесть рядом. Или ему будут не рады? Цзян Чэн без понятия. И от этой неопределённости начинает побаливать голова. Цзян Чэн не думал, что Цзян Яньли, всегда осторожная и тихая, задаст вопрос прямо в лоб. Однако, Цзян Чэн не слукавил. Он ясно дал понять, что выбор Лань Сичэня — его выбор. Тихо скрипит дверь. Цзян Чэн проходит в свои покои. Лань Сичэнь уже ждёт его. В покоях пахнет чем-то незнакомым. Таких трав Цзян Чэн ещё не знает. — Доброе утро, — в голосе Лань Сичэня проскакивают нервозные нотки. — Ты куда-то ходил? — Гулял, — Цзян Чэн снимает накидку. — Ты проснулся так рано, — Лань Сичэнь спешит к нему. Кровать, оставленная Цзян Чэном в беспорядке, аккуратно застелена. Лань Сичэню явно не сиделось на месте. Цзян Чэн не оставил записки. Хотя нельзя было предвидеть, что Лань Сичэнь встанет раньше привычного. — А ты почему не спишь? — Цзян Чэн внимательно смотрит на Лань Сичэня. — Разве пришло время твоего подъёма? Лань Сичэнь качает головой: — Глупости, не обращай внимания, — он касается рук Цзян Чэна. В его глазах мелькает тревога. — Ты замёрз. Почему ты не взял грелку для рук? Она тебе не нравится? — Забыл, — отмахивается Цзян Чэн, проходя мимо. Лань Сичэнь следует за ним, будто не зная, куда себя деть. Цзян Чэн садится за стол. — Я узнал рецепт чая, который очень хорошо укрепляет организм, особенно в холода, — Лань Сичэнь тут же хватается за чайник. — Ой, вода снова остыла. Я… Я нагрею. «Снова остыла? — Цзян Чэн замечает, что движения Лань Сичэня потеряли привычную плавность. — Сколько раз ты её кипятил, пока ждал меня?» В Лань Сичэне невооружённым взглядом читается беспокойство. Он без потребности мельтешит и постоянно что-то поправляет. То складки разглаживает, то трав без цели касается, то сметает со стола несуществующие пылинки. — Лань Хуань, что произошло? — Цзян Чэн не собирается долго терпеть неопределённость. Лань Сичэнь прячет взгляд и слегка улыбается, как будто немного стесняется того, что хочет услышать Цзян Чэн. Он понимает, что выдал своё состояние и теперь нужно отвечать на вопрос. — Ты будешь смеяться надо мной, — Лань Сичэнь заваривает травы, пытаясь отшутиться. — Лань Хуань, — Цзян Чэн очень серьёзен. Лань Сичэнь глубоко вздыхает, собираясь с силами. Он расскажет. У него нет секретов от Цзян Чэна. — Когда я был в Башне Кои и проводил расследование, произошло кое-что странное, — Лань Сичэнь наливает Цзян Чэну чай. — Как-то я засиделся до раннего утра, сравнивая записанные показания. В какой-то момент усталость преодолела меня, потому мои глаза против воли закрылись. Вдруг я услышал твой голос. Так ясно, будто я сидел за документами здесь, в твоих покоях, а ты позвал меня по имени. Цзян Чэн делает глоток, слегка хмурясь. Странное предчувствие зарождается в груди. — Я ответил голосу сквозь дрёму: «Я здесь». И снова услышал своё имя, представляешь? — Лань Сичэнь приобнимает Цзян Чэна за талию. После слов Лань Сичэня сердце начинает биться быстрее. Цзян Чэн вспоминает, как недавно в полусне вёл точно такой же диалог. — Что было дальше? — Цзян Чэн задаёт этот вопрос, надеясь убедиться, что не знает продолжения истории. — Я открыл глаза, окончательно отвлекаясь от сна. Я был всё ещё в Ланьлине. Глупо, но я был искренне разочарован. В такое время ты ещё спишь, да и не мог я слышать тебя, — Лань Сичэнь кладёт голову на плечо Цзян Чэна. — Я начал собирать бумаги, выпавшие у меня из рук. Вдруг я снова услышал твой голос. Он сказал: «Нет, ты не здесь». Я уже точно не спал тогда. Возможно, из-за недосыпа начались звуковые галлюцинации. Но мною вдруг овладела такая паника, такой страх за тебя, в голову тут же полезли мысли одна хуже другой. Мне доложили бы, если бы с тобой что-то случилось, но я всё равно не мог успокоиться. Я в тот же момент взял кисть и начал писать тебе. Лишь после отправки письма я смог взять себя в руки. Цзян Чэн молчит. Он не спешит рассказать Лань Сичэню о том, что это — совсем не сон. Цзян Чэн сильно-сильно прикусывает щёку, чтобы почувствовать боль. Он ничего не расскажет Лань Сичэню, не станет его волновать. И о Цзинь Гуанъяо он тоже рассказывать не будет. Цзян Чэн уверен, что если он расскажет, то Лань Сичэнь и вовсе забудет о сне. Цзян Чэн лучше уж как-нибудь потерпит до возвращения ядра. Сначала нужно позаботиться о Сюэ Яне, а потом уже заниматься собственными делами. У Лань Сичэня от него нет секретов. Цзян Чэну жаль, что у него от Лань Сичэня есть. «Надеюсь, скоро не будет ничего тайного между нами». Цзян Чэн переводит взгляд на Лань Сичэня. Переживания Лань Сичэня уже постепенно переходят в излишнюю тревогу и навязчивые мысли, от которых невозможно избавиться. Вот только недавно они случайно заснули вместе. Лань Сичэнь был таким расслабленным с утра, таким счастливым. — Сейчас во сне я снова услышал твой голос, — добавляет Лань Сичэнь, подливая чай в пиалу Цзян Чэна. — Я рад, что на этот раз я смог сразу прийти к тебе. «От тьмы меня постоянно очищают. Это не может быть она, — Цзян Чэн пытается построить логическую цепочку. — Цзинь Гуанъяо же не настолько силён, чтобы влиять на кого-то, у кого есть золотое ядро. Но что тогда?» — Постарайся сохранять холодность мыслей, — голос Цзян Чэна звучит несколько строго. — Ты же знаешь, что со мной всё в порядке. Лань Сичэнь лишь крепче прижимается к Цзян Чэну: — Прости, — в его голосе слышна улыбка. Цзян Чэн хмурится, собираясь поругать Лань Сичэня за постоянные извинения. — Мне спокойно только тогда, когда я с тобой, — Лань Сичэнь трепетно целует его в плечо. Цзян Чэн не произносит ни звука. В словах Лань Сичэня заложен глубокий смысл. Как клятва, которую они дали друг другу. Пока Цзян Чэна мучат Цзинь Гуанъяо и отголоски иллюзий, Лань Сичэнь тоже погряз в кошмарах. Цзян Чэну грустно понимать, что, даже не желая этого, доставляет Лань Сичэню боль. «Мне тоже, — Цзян Чэн украдкой наслаждается обществом Лань Сичэня. — Мне тоже рядом с тобой очень хорошо». Цзян Чэн приобнимает Лань Сичэня, пытаясь его успокоить. Они справятся. Должны справиться с душевными ранами, которые нанесла им судьба. Они пережили достаточно, чтобы понять: какие бы преграды ни встретились на их пути, они не оставят друг друга. Сердце Цзян Чэна принадлежит только Лань Сичэню. Он не видит для себя иного человека для совместной жизни, не хочет видеть. Ему нужен только Лань Сичэнь. Цзян Чэн знает, что больше никого в жизни так сильно не полюбит, как его. Никому более он не раскроет душу, никому не отдастся без остатка. Никому не доверится настолько, что покажет все свои слабости. — Мы будем вместе целую жизнь, — говорит Цзян Чэн. Лань Сичэнь неспешно бодается в плечо Цзян Чэна: — Я люблю тебя. На душе становится тепло. Он любуется Лань Сичэнем, которого уже отпустили переживания. — Так тебе нравится грелка для рук, которую я купил для тебя? — Лань Сичэня беспокоит этот вопрос. — Ты так и не сказал мне. Лань Сичэнь привык быть на высоте, быть на иной позиции — неприемлемо. Эта черта характера очень чётко обнажается в неосознанном поиске одобрения Цзян Чэна. Как будто его любят за что-то, а не просто так. У Лань Сичэня завышенные требования в отношениях. Не к Цзян Чэну. К себе. Как будто Лань Сичэнь всё ещё сражается за Цзян Чэна, как будто пытается доказать, что он заслуживает любовь. Складывается ощущение, что он не любит себя, если его не любит Цзян Чэн. Разве его дорогой подарок плох? Если Цзян Чэну не нравится, то это — мусор. «Почему ты ведёшь себя так, будто это ты не достоин меня?» — Цзян Чэна поражает сама эта мысль. Она кажется невероятной, однако, правдивой. — Она самая лучшая, — уверенно отвечает Цзян Чэн. Лань Сичэнь довольно смеётся. Он как будто привык, что нужно бороться за любовь и внимание. Как будто до сих пор не привык ко взаимности. Да только Цзян Чэн никогда не предаст, не откажется от Лань Сичэня. При таком отношении, Цзян Чэн мог бы вить из Лань Сичэня верёвки. Но он никогда не поступит подобным образом. — Сегодня все главы орденов уедут из Пристани Лотоса, — упоминает Лань Сичэнь. — Пусть катятся к гулям, — Цзян Чэн раздражённо закатывает глаза. Он даже и не думает выходить и провожать кого-то, как радушный хозяин. — Нечего им здесь рассиживаться. Только языками трепаться умеют. Лань Сичэнь фыркает. Ему явно нравится, когда Цзян Чэн показывает зубки. Он и сам не в восторге от кучи посторонних глаз. Пока Лань Сичэнь допускает подобные мысли, Цзян Чэн озвучивает их вслух. Характер у Цзян Чэна не простой, но цепляющий. — Расскажи мне, что они говорили, — улыбка Лань Сичэня милая и завораживающая, но вот в глазах мелькает опасный огонёк. Иногда, когда Лань Сичэнь что-то говорит, он выглядит очень спокойным, но в Цзян Чэне в мгновение ока просыпается инстинкт самосохранения. Как будто на ночной охоте ты стоишь один на один с сильной нечистью и следишь за каждым её движением. Отведёшь взгляд на мгновение — лишишься жизни. Цзян Чэн в такие моменты приближается к Лань Сичэню ещё ближе, хотя вообще-то должен был бы послушать свою выработанную в долгих боях чуйку, сорваться и бежать. Цзян Чэн в таких случаях насильно успокаивает себя, взывая к разуму. Потому что Лань Сичэнь, которого он знает, очень хороший, очень мягкий и осторожный. Цзян Чэн не должен бояться Лань Сичэня. Цзян Чэн может справиться с этим иррациональным ощущением. — Перестань трепаться о них, — Цзян Чэн зарывается пальцами в волосы Лань Сичэня. Что-то подсказывает Цзян Чэну, что лучше отвлечь Лань Сичэня от раздумий, кто успел вызвать у Цзян Чэна неприязнь. — Разве нет ничего более интересного? Лань Сичэнь хищно и расслабленно улыбается: — Когда ты стал таким соблазнителем? Цзян Чэн ничего не отвечает. Он лишь не бежит от тактильности и сам осторожно проявляет инициативу, а для Лань Сичэня это уже что-то невероятно притягательное. Цзян Чэн не имел намерений отвлекать Лань Сичэня таким образом, но и продолжить не против. Руки Лань Сичэня скользят ниже поясницы Цзян Чэна, вызывая табун мурашек. Какие тут мысли о других, когда Лань Сичэню в буквальном смысле разрешают ощупать новые границы дозволенного? Он нависает над Цзян Чэном, закусывая нижнюю губу: — Я могу поцеловать тебя? На щеках Цзян Чэна выступает лёгкий румянец. Они уже делали это много раз, но Лань Сичэнь всё ещё спрашивает разрешения. Знает же, что можно, но всё равно спрашивает. Цзян Чэн соблазнительно приоткрывает рот вместо ответа. Он знает, как Лань Сичэнь любит целоваться больше всего. Цзян Чэн тянет его на себя, но никто спешить не собирается. Лань Сичэнь медленно тянется к губам Цзян Чэна, не разрывая зрительного контакта. Это распаляет до невозможности. Он останавливается совсем близко, опаляя кожу Цзян Чэна своим дыханием — дразнит. — Высунь язык, — Лань Сичэнь едва ли сдерживается, но намеренно делает всё не спеша. Желает насладиться Цзян Чэном от начала и до конца. — Молодой господин Цзян, вы уже проснулись? — прелюдия прерывается слугой. Цзян Чэн замирает. Он не хочет прерывать то, чем они с Лань Сичэнем занимались. Первая неконтролируемая мысль предлагает притвориться, что он отдыхает, и не отрываться от Лань Сичэня. Но, к сожалению или к счастью, Цзян Чэн не будет так поступать. — Какого хрена он припёрся? — тихо шипит он, переводя недовольный взгляд на дверь. Цзян Чэн полагал, что утром их никто не должен побеспокоить. У Сюэ Яна примерно в это время начинаются теоретические занятия, а Вэнь Юань всё время расследования и суда послушно ждал, пока Цзян Чэн сам придёт к нему. К слуге он обращается уже громче: — Нет. Что-то случилось? Лань Сичэнь жарко и неожиданно целует его шею. Цзян Чэн вздрагивает от волны удовольствия, сжимая в ладонях ханьфу Лань Сичэня. Их могут услышать, но Лань Сичэнь, зная об этом, продолжает усердно доставлять Цзян Чэну удовольствие. Он жарко облизывает и посасывает кожу, растягивает ворот и спускается губами всё ниже и ниже. — Молодой господин Цзян, Чифэн-цзунь прислал этого презренного, чтобы узнать, может ли с вами попрощаться. Он готовится к отбытию, — торопливо говорит слуга. — Передай… — Цзян Чэн едва может совладать со своим голосом из-за ласк Лань Сичэня. — Передай, что я скоро буду. Также предложи ему остаться на трапезу. — Будет сделано, молодой господин! Цзян Чэн, слыша быстрые шаги, отстраняется от Лань Сичэня: — Не Минцзюэ уезжает так скоро, — ему жаль, что нельзя провести ещё немного времени с друзьями. Лань Сичэнь разочарованно вздыхает, смотря, как Цзян Чэн поправляет ханьфу и скрывает себя под одеждой. Он гипнотизирует взглядом ворот, будто мысленно уговаривает обстоятельства измениться. Но Не Минцзюэ и Не Хуайсан — их друзья, которые, увы, уезжают. И как бы ни был хорош момент, как бы они ни были влюблены друг в друга, им стоит держать себя в руках. — Зима в Цинхэ очень непростая. Не Минцзюэ не может долго отсутствовать в этот период, — Лань Сичэнь поднимается, протягивая руку Цзян Чэну. — Тем более скоро Новый год. — А ты? — Цзян Чэн сосредоточенно сводит брови у переносицы. — У тебя ещё больше забот. Разве ты можешь оставаться со мной? — Я? — Лань Сичэнь с грустью смотрит на Цзян Чэна. — Я, если бы только мог, ни на день бы тебя не оставлял. Цзян Чэн хмыкает, облачаясь в накидку. — Но я надеюсь остаться ещё хотя бы на день перед тем, как вернуться в Облачные Глубины, — Лань Сичэнь открывает перед Цзян Чэном дверь. — Что мог, я сделал наперёд. Цзян Чэн поджимает губы. Он никогда не признается, что тоже не хочет расставаться с Лань Сичэнем. Эгоизм протестующе прорастает в нём. Цзян Чэн понимает, что такова участь Верховного Заклинателя. Вот после брака будет другое дело, а пока стоит соблюдать правила. — Значит, поедешь завтра, — намеренно равнодушно отвечает Цзян Чэн. Лань Сичэнь тихо вздыхает, как будто ожидая чего-то большего. Цзян Чэн предпочитает не думать о скором отъезде Лань Сичэня. Пока что нужно попрощаться с Не Минцзюэ, а также предложить ему задержаться совсем не надолго. Цзян Чэн обещал Сюэ Яну посетить его тренировку. Но… больше всего Цзян Чэн хочет провести весь оставшийся день только с Лань Сичэнем, не давать ему заниматься делами, чтобы он хоть немного отдохнул. Даже издалека видно, как строго Не Минцзюэ строит своих адептов. У них просто идеальная дисциплина. Поднялись ни свет, ни заря и уже готовы к вылету. Только всю картину портит зевающий Не Хуайсан, который стоит, покачиваясь, и, кажется, вот-вот заснёт стоя. «Настолько не выспался? — Цзян Чэн ведёт бровью. — Мы же вчера не сидели допоздна». — Цзян-сюн, Лань-эргэ, вы пришли, — Не Хуайсан насилу широко открывает глаза. Не Минцзюэ тут же отвлекается от раздачи указаний. — Доброе утро, — приветствует Лань Сичэнь. — Ох, какое же оно доброе? — тихо бурчит Не Хуайсан, пока Не Минцзюэ здоровается с Лань Сичэнем и Цзян Чэном. — Доброе оно было бы, если бы можно было хотя бы по… Он прерывается на полуслове, словив предупреждающий взгляд Не Минцзюэ. Не Хуайсан тут же достаёт свой веер. Тот самый, что совсем недавно подарил Не Минцзюэ, и начинает им обмахиваться. — Малые холода, большие холода, — Не Хуайсан делает вид, что любуется природой. — Капающая вода превращается в лёд. Не Минцзюэ прочищает горло, Не Хуайсан и вовсе замолкает. Второе предупреждение уже было. Третье — последнее. Лучше пока помолчать и вести себя, как благородный воин, которому ничего не страшно и чьи силы неисчерпаемы. Не Хуайсан будет лететь на сабле Не Минцзюэ, так что он не должен устать. — Берегите себя, — Не Минцзюэ слегка хмурится. — И друг друга. Видно, что он старается выглядеть серьёзным мужчиной, но всё равно немного смущается, когда тема заходит о романтических отношениях его братьев по оружию. Нет в реакции Не Минцзюэ неприязни. Он довольно спокойно, как будто даже привычно и ожидаемо, относится к союзу Цзян Чэна и Лань Сичэня. — Не хотел бы ты позавтракать с нами? — интересуется Цзян Чэн. Путь до клана Цинхэ Не немалый. Нельзя не утомиться от столь сложной и долгой дороги. А на голодный желудок всё это представляется целым испытанием. Не Минцзюэ качает головой: — Я решил устроить тренировку. У нас с собой есть запасы еды. Но сначала хочу посмотреть, сколько мои люди смогут продержаться. Цзян Чэн понимающе кивает. Клан Цинхэ Не находится на самом севере. Там выпадает много снега, а из-за холодных ветров трудно устоять на мече. Нужно иметь наилучшую физическую форму, чтобы жить там. — Тогда вы тоже берегите себя, — Лань Сичэнь уважительно кланяется. Цзян Чэн спешит последовать его примеру. — Ну что же вы так официально, — по-доброму усмехается Не Минцзюэ, кланяясь в ответ. — Вы — дорогие гости в Юньмэне, — говорит Цзян Чэн. — Надеюсь вскоре увидеться с вами снова. Не Минцзюэ ступает на Бася и подаёт Не Хуайсану руку: — Пока не буду ничего планировать. Посмотрим, как будут обстоять дела. — Тогда до встречи, — Лань Сичэню тоже не хочется, чтобы друзья уезжали так скоро, но долг не ждёт. — Пока-пока, Лань-эргэ, — Не Хуайсан машет им, прощаясь. — Цзян-сюн, напишешь, когда прочитаешь все книги, хорошо? Цзян Чэн кивает. Не Минцзюэ поднимается в небо первым. За ним следуют его адепты. Цзян Чэн смотрит им вслед и мысленно желает хорошей дороги и удачной тренировки. В его сердце рождается лёгкая грусть. Он давно уже не поднимался в небо. К сожалению, птице без крыльев не суждено взлететь ввысь. Взгляд Цзян Чэна переходит к главным воротам Пристани Лотоса. Ему приходится приложить усилия, чтобы не выдать свою реакцию на увиденное. Цзян Чэн поворачивается, чувствуя на себе взгляд Лань Сичэня. В них обоих читается напряжение. Цзян Чэн скрывает это, хмурясь, Лань Сичэнь — вежливо улыбаясь. Он в знак поддержки касается руки Цзян Чэна. Лань Сичэнь кланяется в знак уважения: — Дядя.