Сорванный лотос

Один из адептов ордена Юньмэн Цзян ведёт за собой какую-то деву. Прежде Цзян Чэн никогда не встречал её. По убранству её ханьфу видно, что она — не рядовая посыльная. Она идёт, склонив голову к земле, будто не смеет посмотреть ни на кого вокруг. Цзян Чэн, идущий к ним навстречу, внимательно смеряет её взглядом. Адепт, подойдя ближе, глубоко кланяется: — Добрый день, молодой господин Цзян! Цзян Чэн кивает в сторону незнакомки: — Кто прибыл? Услышав его грозный голос, дева склоняется ещё ниже: — Эта презренная Цю до недавнего времени являлась старшей служанкой молодой госпожи Цао, — немного испуганно отвечает она. «Бывшая старшая служанка? — Цзян Чэну кажется это подозрительным. — С каких пор старших служанок отстраняют от службы? Разве что за какое-то преступление». — В чём же вы провинились? — Цзян Чэну всё это кажется странным. — Моя великодушная госпожа освободила эту презренную и подарила приданое, чтобы эта Цю смогла выйти замуж за хорошего человека, — лепечет дева Цю. — Эта презренная прибыла в Великий орден Юньмэн Цзян, чтобы выполнить своё последнее поручение. Передать личное послание молодой госпожи Цао вдовствующей госпоже Цзинь. Её рассказ довольно складен. Однако, Цзян Чэн всё равно цепляется за странное поведение девы. Однако, может, она просто переживает. Её отправили в орден, который недавно казнил ту, кто являлась её госпожой тоже. — Ступайте, — позволяет Цзян Чэн. — Они в Лазарете. Цзян Чэн не собирается просто отпускать их. Он следует за ними, держась на расстоянии нескольких шагов. Его заинтересовало послание от Цао Сиюэ. Цзян Чэн хочет узнать, что же она написала. Выбор у неё, конечно, не велик. «Она может молить о прощении и просить за своё будущее, — Цзян Чэн делает предположения у себя в голове. — Но вряд ли сейчас хоть кто-то пожелает иметь с ней дело». Дева Цю, едва увидев Цзян Яньли, Цзян Усяня и госпожу Цзинь, ещё в дверях падает на колени. Она ползёт к ним, не смея ни то что взглянуть им в лицо, даже подойти к ним, как обычная служанка. Госпожа Цзинь вскидывается: — Люди семьи Цао потеряли совесть! — она прибивает девушку к полу каждым своим словом. — Как ты посмела явиться сюда?! — Достопочтенная вдовствующая госпожа Цзинь… — служанка начинает дрожать от страха. — Эта презренная умоляет вас прочитать послание от моей молодой госпожи. Она двумя руками протягивает госпоже Цзинь послание. Ей приходится удерживать его над головой некоторое время, пока госпожа Цзинь с явной брезгливостью не забирает письмо. Она срывает печать и начинает быстро бегать взглядом по строчкам. Вдруг её глаза распахиваются, а взгляд застывает в одном месте. Госпожа Цзинь начинает постепенно бледнеть. Цзян Чэн, всё ещё стоящий в дверях, прекрасно видит каждую её эмоцию. Презрение сменяется неверием. Она кидает быстрый взгляд на служанку и продолжает читать дальше. — А-Ли, — годы опыта научили её модулировать голос так, как ей необходимо. — Я должна уехать и разобраться с делами семьи. — Что-то случилось? — тут же спрашивает Цзян Яньли. — Что в письме? Госпожа Цзинь отвечает излишне спокойно: — Молодая госпожа Цао покончила с собой. Кажется, Цзян Яньли совсем безразлична смерть Цао Сиюэ. Они до суда и не общались ни разу, наверное. В любом случае, она ничего не значила для Цзян Яньли. Она — сестра человека, который принёс в жизнь Цзян Яньли огромное горе. «Так вот почему служанка сказала, что это её последнее поручение, — Цзян Чэн смотрит на склонившуюся до земли деву Цю. — Люди, настолько приближенные к хозяевам, служат им до конца жизни». — Молодая госпожа Цао благодарит нашу семью за доселе оказанные её семье поддержку и доброту, — госпожа Цзинь совсем не весела. — Теперь, когда она покоится рядом со своей семьёй, всё имущество семьи Цао принадлежит главной ветви ордена Ланьлин Цзинь. Похоже, слова Цао Сиюэ на суде были правдой, а не попыткой разжалобить Лань Сичэня. Цао Сивэнь — и вправду всё, что у неё было. С её смертью, Цао Сиюэ осталась ни с чем. Её больше ничто не держало в этой жизни. Цао Сиюэ не выдержала груза последних событий и сдалась, даже не начав бороться. Слабость ли? Слишком сильная привязанность к Цао Сивэнь? Сейчас всё это неважно. Она выбрала свою судьбу. Ещё тогда, на казни Цао Сивэнь, когда что-то говорила ещё тёплому трупу своей сестры. Её слова, унесённые ветром, никогда более не прозвучат. До… — Доброй вам дороги, — Цзян Яньли хочет подняться, но мадам Цзинь жестом останавливает её. — Спасибо, А-Ли, — госпожа Цзинь стремительно выходит вон. Госпоже Цзинь желательно со всем быстро разобраться. Нужно приказать прислать управляющего, чтобы поместье семьи Цао не подверглось разорению. Госпожа Цзинь также должна подготовить все документы, чтобы впредь всё имущество семьи Цао официально принадлежало семье Цзинь. Как бы она ни плевалась от предложений Цао Сиюэ заплатить за жизнь Цао Сивэнь, но сейчас, когда ситуация располагает, она не может упустить такую хорошую и, что важно, бесплатную недвижимость. Цзян Чэн идёт за ней. Его мучает один вопрос. Один-единственный вопрос. — Вы не рады произошедшему? — он кидает его в спину госпожи Цзинь, выходя из Лазарета вслед за ней. Госпожа Цзинь останавливается, но не оборачивается. Подобного вопроса она явно не ожидала. — Чему радоваться, Цзян Ваньинь? — в её тоне чувствуется праведное возмущение. — Я не смогла защитить даже её детей! Она быстро уходит, не желая продолжать разговор. Цзян Чэн с замешательством смотрит ей вслед. Госпожа Цзинь погубила множество людей. Она ненавидела незаконных отпрысков Цзинь Гуаншаня, как и их матерей. Она мстила за причинённые ей обиды, не щадя никого. Однако, похоже, её сердце полно сожалений. Цзян Чэн убеждается: её речи на суде были не простыми оправданиями. Она действительно чувствует вину перед своей почившей подругой. И действительно: до инцидента с ядом госпожа Цзинь благоволила Цао Сивэнь и Цао Сиюэ. Иначе она бы не позволила Цзинь Цзысюаню общаться с ними, не позволила бы Цао Сивэнь занять высокую должность. «Вы действительно сожалеете? — Цзян Чэн не двигается с места, всё смотря ей вслед. — Разве вы теперь не ненавидите семью Цао?» Госпожа Цзинь явно когда-то намеревалась устроить хорошее будущее для Цао Сивэнь и Цао Сиюэ. Похоже, даже несмотря на инцидент, несмотря на обиду, госпожа Цзинь всё-таки не собиралась оставлять Цао Сиюэ одну. Возможно, чувство вины перед её подругой до сих пор слишком велико, и именно поэтому она не оставляла Цао Сивэнь и Цао Сиюэ без поддержки. Цзян Чэн не имеет ни единого понятия об истинных чувствах госпожи Цзинь. Ему казалось, что он вполне понимает её. Во всяком случае, во время суда всё было именно так. Цзян Чэну казалось, что госпожа Цзинь винит во всём не только Цао Сивэнь, но и Цао Сиюэ. Теперь же он не уверен, не оскорбил ли он госпожу Цзинь своим любопытством. Кажется, в её сердце всё слишком запутано, и она сама себя до конца не понимает. Тем не менее, перед кем бы она ни испытывала чувство вины, ей не удалось выполнить свои планы. Она не уберегла ни Цао Сивэнь от загребущих лап Цзинь Гуаншаня, ни Цао Сиюэ — от самоубийства. — А-Чэн, ты спешишь куда-то? — Цзян Яньли выходит к нему. — Думала, ты останешься хоть на немного. «Цзецзе, хочешь, чтобы я остался? — сердце колет. Он не ожидал, что Цзян Яньли отправится искать его. — Разве ты не обижена на меня?» Цзян Чэн качает головой: — Нет, Цзецзе, не спешу. Цзян Яньли подходит ближе и касается головы Цзян Чэна. Он невольно застывает, даже дышать начинает тише. Цзян Яньли гладит его по голове. На её губах намёк на грустную улыбку, в глазах — больная безнадёжность. Она тоже молчит. Она, верно, думает о многом. Да только ни одной мысли Цзян Чэну узнать не дано. Возможно, им просто нужно время, чтобы понять друг друга. Им пока рано говорить. Ни один из них не готов высказать всё, что у него на душе. Наверное, тайна и вправду безопаснее. Заговори Цзян Яньли сейчас, Цзян Чэн бы не знал, какие слова были бы уместны. А так, пока у них есть молчание. Не только, чтобы понять друг друга, но и чтобы понять самих себя. — Посиди пока с А-Сянем, — Цзян Яньли отстраняется. — Я пойду, возьму нам чего-нибудь перекусить. — Цзецзе, может, позвать слуг? — Цзян Чэн не хочет, чтобы Цзян Яньли утруждалась. Цзян Яньли отстраняется: — Я сама. Цзян Чэн кивает, не зная, о чём ещё ей сказать. Цзян Яньли уходит. Цзян Чэн разворачивается и снова заходит в Лазарет. Он очень явно чувствует себя не на своём месте. Цзян Усянь сидит на полу. Он даже не поворачивается в сторону дверей, когда Цзян Чэн заходит внутрь. Цзинь Цзысюань лежит и смотрит в потолок, лишь изредка моргая. Цзян Чэн садится рядом: — Цзецзе пошла на кухню. Цзян Усянь лишь кивает. Цзян Усянь задумчиво смотрит на свои руки. Обычно его сложно заставить замолчать. Сейчас же он явно что-то обдумывает. «У него же ничего не случилось? — Цзян Чэн хмурится. — Он ещё недавно был весёлый и шумный. Если его кто-то обидел… Лань Ванцзи! Это мог быть только он! Ну и что у них случилось?!» Цзян Чэн не хочет влезать в отношения Цзян Усяня и Лань Ванцзи. Это не его дело. Тем более он не хочет ссориться с Лань Ванцзи. Однако, Цзян Чэн не почувствует ни одной муки совести, выгоняя его из Пристани Лотоса, если вдруг окажется, что Лань Ванцзи действительно серьёзно обидел Цзян Усяня. — Цзян Чэн, что ты думаешь о поступке Цао Сиюэ? — неожиданно спрашивает Цзян Усянь. «А, так у них с Лань Ванцзи всё хорошо, — Цзян Чэн облегчённо вздыхает. — Слава Небесам». — А что мне думать? — не понимает Цзян Чэн. — Её поступок глуп. Цзян Усянь резко поворачивается к нему. Ему явно есть много чего сказать, но Цзян Усянь молчит. Видно, тема его действительно волнует, раз он так тщательно подбирает слова. Цзян Чэн не понимает, почему вся эта ситуация его так задела. — Они росли вместе. На суде Цао Сиюэ просила разделить приговор на них двоих, желала познать ту же участь, — говорит Цзян Усянь. — Её поступок, как никакие её слова до этого, говорит о её благородстве и любви к Цао Сивэнь, не находишь? Цзян Чэн кривится. Цао Сиюэ не сделала по его мнению ничего плохого, но и хорошего — тоже. Ему было даже жалко её. А теперь, когда она отказалась от жизни, Цзян Чэн её и вовсе не воспринимает. У него из-за особенностей воспитания своё понятие о благородстве и поводах для восхищения. — Если её сестра поступила так, как считала нужным, то ей было незачем губить ещё и себя. Какой ответ она даст перед предками? Её род закончился на ней. На ней лежала ответственность за людей и за имущество, — Цзян Чэн сводит брови у переносицы. — Так раз ты говоришь, что она столь благородна, что же она не стала главой семьи и не продолжила выполнять свой долг? Она не взяла ответственность за родной дом. Как это по-твоему называется? Любовь? Любовь к кому, Цзян Усянь? К родному дому, который она оставила на чужих людей? Может, хочешь сказать, что она ещё и героиня, раз поступила так? Я презираю её поступок. В нём нет чести, как и поводов для восхищения. «Ей было не за что умирать». Цзян Усянь снова замолкает. Он выглядит довольно нервным, особенно после услышанного. Цзян Чэн не понимает, что с ним такое. Цзян Усяня обычно заботят чужие беды, это правда. Однако, Цзян Чэн полагал, что в этом случае Цзян Усянь солидарен с Цзян Яньли. Оказывается, Цзян Чэн ошибался. У Цзян Усяня слишком мягкое сердце, чтобы не переживать даже за таких людей. Для Цзян Чэна зачастую чужды его идеалы. Он искренне не понимает идей самопожертвования только ради самопожертвования. Хотя, он просто не герой и никогда им не будет. Ему близок расчёт и выбор приоритетов. Цзян Чэну не нужно, чтобы восхищались его честью. В первую очередь он обеспечит благо своей семьи. Понятно, что он не собирается идти по головам. Но и безгрешного мученика он никогда играть не будет. — Своей смертью она обелила свою семью, — Цзян Усянь, видимо, не спешит оставлять эту ситуацию. — Ей бы и так жить не дали спокойно. В этом Цзян Усянь отчасти прав. Цао Сиюэ не ждала лёгкая жизнь. Возможно, в глазах большинства её смерть действительно благородна. Однако, не в глазах Цзян Чэна. Он понимает поступок Юй Цзыюань и Цзян Фэнмяня, которые умерли, защищая свой родной дом и спасая собственных детей. Но смерти Цао Сиюэ он не понимает. — Тогда нужно было зубами выгрызть право на существование, а не быть жертвой, — Цзян Чэн довольно-таки категоричен в своих суждениях. — Это было бы нелегко, но реально. Цзян Усянь только активнее пускается в спор: — Мне кажется, её жизнь была полна сожалений. Думаю, она поступила так, потому что у неё не было другого способа искупить свою вину. Цзян Чэн не понимает, что Цзян Усянь пытается ему доказать. Он не понимает, откуда в голове Цзян Усяня появилась идея про чувство вины и почему он так уверенно говорит о ней. Цзян Чэн очень сомневается, что в этом можно найти правду. Какое бы горе ни одолевало Цао Сиюэ, Цзян Чэн судит её по своим законам. Так же, как и судил бы себя самого. — А сейчас в загробном мире она вину не чувствует? Хотя бы перед родителями? — он закатывает глаза. — Она убежала от своих проблем. Вот, что я понимаю. Было ли у неё чувство вины или нет — это неважно. Оно есть у всех. «Она ничего не исправила. Грехи Цао Сивэнь можно было бы забыть лишь при одном условии — если бы никто не умер, если бы никто не пострадал, — Цзян Чэн видел это по безэмоциональному лицу Цзян Яньли. — Судьёй должен был быть не Лань Хуань. Это не его дело. Судить Цао Сивэнь должен был сам Цзинь Цзысюань». Это озарение поражает его, как гром среди ясного неба. И верно. Цзинь Цзысюань, глава ордена Ланьлин Цзинь, тот, кто пострадал в первую очередь. Вот, кто должен был провести этот суд. Правда, в то время не было известно, выживет ли он. До сих пор его полное выздоровление является тайной для всех. Однако, теперь Цзян Чэн только в этом видит верный выбор. Но прошлое не изменишь. — Быть может, она винила себя за то, что не разговаривала с Цао Сивэнь, хотя замечала её странное состояние? Знаешь, может, Цао Сивэнь отдалилась от неё или начала чаще с ней ругаться, — Цзян Усянь начинает говорить быстрее из-за эмоций. — Может, Цао Сиюэ отдалилась, когда не получилось сразу докопаться до проблемы? Знаешь, братья и сёстры сразу замечают, что что-то не так. Просто не все имеют достаточно сил, чтобы помочь. — Цзян Усянь, ну что за теории? — Цзян Чэн упрямо гнёт свою линию. — Мы никогда не узнаем, какие меж ними были отношения до покушения. — И всё-таки, думаю, Цао Сиюэ чувствовала себя очень виноватой, — бросает Цзян Усянь. — И всё-таки, Цзян Усянь, она должна была взять себя в руки, подняться и идти дальше. Если у неё не было смысла, нужно было найти новый смысл, — Цзян Чэн раздражённо цыкает. Всё происходящее начинает выводить его из себя. — Если её сестра умерла, значит, она уж тем более должна была выполнять свой долг. Цзян Чэну достаточно разговоров о смерти. Цзян Усянь, конечно, всегда обладал духом самопожертвования, но сейчас это уже слишком. Для Цзян Чэна нерушимой стеной стоит слово «долг». Что бы ни случилось, он должен его придерживаться. И только сильные перемены в жизни заставили его отойти от некоторых устоев. — Цзян Чэн, ты действительно так считаешь? — Цзян Усянь прикусывает губу. — А что, как я сдохну, то и тебе в гроб пора будет ложиться? Ну что за бред! — возмущается Цзян Чэн. — Ты хоть понимаешь, что говоришь?! — А если ты выживешь? — неожиданно серьёзно спрашивает Цзян Усянь, как будто пытаясь что-то выяснить. — Если ты вернёшь ядро, то неужели не захочешь стать главой нашего ордена, как всегда и мечтал? Цзян Чэн хмыкает: — Когда-то я мечтал жить в Юньмэне до конца жизни. Но Небеса уготовили мне иную судьбу. Мне суждено стать частью другого клана, — вспоминая о Лань Сичэне, Цзян Чэн не может не улыбнуться. — Если мне вернут ядро, я приложу все силы для того, чтобы стать Лань Сичэню тем мужем, которого он заслуживает. «И хорошим отцом А-Яну», — это Цзян Чэн умалчивает. Всё-таки он пока не хочет очень подробно распространяться о своих планах. Цзян Усянь непонимающе хмурится: — Ты действительно отказался от своей мечты? Цзян Чэн усмехается: — У меня есть новая мечта, ещё масштабнее предыдущей, — и это правда. Его планы поистине грандиозны. — Я мечтаю о том, чтобы Лань Хуань сделал нам такую свадьбу, которая его самого в восторг приведёт. Я мечтаю о том, чтобы А-Ян прижился в Облачных Глубинах и нашёл там друзей. Хорошо было бы, чтобы и учитель Лань наконец перестал упрямиться и понял, какой А-Ян на самом деле хороший. Я желаю, чтобы ещё нерождённый сын Лань Сичэня был сильным и здоровым, чтобы он относился к А-Яну, как к брату, чтобы они были дружны, как мы с тобой. Цзян Чэну сейчас действительно хочется лишь покоя и стабильности. Он чувствует себя таким расслабленным, но ему это даже нравится. Лань Сичэнь совсем разнежил его. В теле как будто не осталось той постоянной злости, которая то и дело заставляла куда-то бежать и что-то делать, боясь не успеть. Цзян Чэн, когда вспоминает о будущем с Лань Сичэнем, чувствует спокойствие и уверенность. — Понятно… — невесело тянет Цзян Усянь. — А ты в моих мечтах являешься тем главой, при котором орден Юньмэн Цзян достигнет небывалых высот, — добавляет Цзян Чэн, весело закидывая руку ему на плечо. Цзян Усянь вдруг широко улыбается: — Я хочу, чтобы твои мечты сбылись, — он пытается скрыть своё состояние. Цзян Чэн улыбается в ответ. Ему важно это слышать. Да, в прошлом он мечтал о том, чтобы стать главой ордена Юньмэн Цзян. Однако, теперь даже наличие золотого ядра не сподвигнет его бороться за эту должность. Прежде всего Цзян Чэн хочет иметь крепкую семью и сделать её счастливой. Вот его опора — дорогие люди, о которых нужно заботиться и на которых можно положиться. Цзян Чэн привык к мысли, что ему нужно будет уехать и создавать семью не в Юньмэне. Он готов к этому. Это не значит, что он оставит Юньмэн навсегда. Это значит, что он привезёт кусочек Юньмэна в Облачные Глубины. Цзян Яньли возвращается. Она несёт в руках небольшую переноску для еды. Цзян Усянь и Цзян Чэн тут же освобождают немного места меж ними. Цзян Яньли садится и раскрывает переноску, являя взору различные засушенные и засахаренные фрукты. — А-Сянь, ты в последнее время так много работаешь над делами ордена, — она протягивает ему несколько кусочков. — Ты должен помнить об отдыхе. Цзян Усянь благодарно кивает. Цзян Яньли тут же спешит предложить сухофрукты и Цзян Чэну. Она протягивает их, ничего не говоря. Цзян Чэн не может отказаться. — Цзецзе, ты так красиво всё уложила, — улыбается Цзян Усянь. — Как я могу всё это есть? Цзян Яньли лишь улыбается: — Сколько тебе лет, что ты спрашиваешь о таком? Цзян Усянь показательно задумывается, смотря куда-то вверх: — Три года, — радостно объявляет он наконец. Цзян Яньли тихонько смеётся. Она внимательно следит за тем, чтобы Цзян Усянь и Цзян Чэн кушали сухофрукты, которые она принесла. Наблюдая за этой сценой, Цзян Чэн чувствует тепло на сердце. «Если род Цао закончился, то род Цзян продолжит жить».