Сорванный лотос

Аккорды Песни Очищения замолкают. Лань Ванцзи неспешно прячет гуцинь в свой мешочек цянькунь. Его манеры, как и всегда, безупречны, на ханьфу нет ни одной складки или помятости. Настоящее воплощение великолепного и элегантного господина. Когда Лань Сичэнь находится в отъезде, именно он помогает Цзян Чэну не переполниться энергией Инь, находящейся в окружающей среде. Все эти меры помогают Цзян Чэну — существовать — жить. Остаётся лишь надеяться на чудо, что Баошань Саньжэнь действительно вернёт ему ядро. Иначе участь Цзян Чэна незавидна. Постепенно ни одна песнь ему не поможет, из-за того, что энергия Инь будет насыщать его тело всё активнее и активнее. Цзян Чэн коснулся тьмы, она запомнила его. Он отказался от неё — считай, предал. Пока Цзян Чэн не имеет духовного ядра, она не оставит его в покое. Она будет пытаться отравить его снова и снова, пока Цзян Чэн не расплатится с ней за былую мощь. — Лань Ванцзи, у меня есть к тебе просьба, — говорит Цзян Чэн. Лань Ванцзи переводит на него взгляд. Молчание затягивается. Цзян Чэн только каким-то шестым чувством догадывается, что его внимательно слушают. Когда Лань Ванцзи начинал разговор первым, было понятно, как с ним общаться. Цзян Чэна обвиняли — Цзян Чэн огрызался в ответ. Однако, сейчас атмосфера очень неловкая. Цзян Чэн не привык что-то у кого-то просить. А просить у Лань Ванцзи — дело для Цзян Чэна предельно неприятное. — У Сюэ Яна возникли некоторые трудности с чакрами, — говорит Цзян Чэн. — Ты можешь осмотреть его? Лань Ванцзи молча кивает. Цзян Чэн не удивлён отсутствию ответа. Лань Ванцзи в нормальном расположении духа не говорит. Если Лань Ванцзи говорит много — вот это Цзян Чэн считает дурным знаком. Лань Ванцзи уже был с ним один раз полностью откровенным. Тогда Цзян Чэн едва ли смог удержать свои эмоции от услышанного. Лань Ванцзи достаёт из рукава свиток и протягивает его Цзян Чэну. — Что это? — Цзян Чэн скептически косится на подношение. Лань Ванцзи лишь смотрит на него. Похоже, он не собирается ничего рассказывать. Цзян Чэн должен сам всё узнать. «Был бы здесь Лань Хуань, он бы сразу всё понял, — вздыхает Цзян Чэн, беря свиток. — А то тут ощущение, будто с каменной стеной разговариваю, как сумасшедший какой-то. Жуть». Цзян Чэн разворачивает свиток. Он пробегается по строкам c именами и информацией. До Цзян Чэна доходит. У него в руках досье на всех старейшин ордена Гусу Лань и членов семьи Лань. Цзян Чэн в шоке приподнимает брови. Он читает меж строк, желая узнать, что ещё скрывает бумага — свиток очень увесистый. Перед Цзян Чэном предстают карты расположения тайных пещер и помещений, расположенных на территории ордена и за его пределами. Цзян Чэн пробегается глазами по списку магических предметов и их описаниям. Лань Ванцзи даже перечислил все книги Запретной библиотеки. Он даже о тайных тропах не забыл. Это что же получается, Лань Ванцзи преподнёс всю секретную информацию своего ордена, бесплодное поле за Цзян Чэна вспахал и взять предлагает? Цзян Чэн поднимает вопросительный взгляд на Лань Ванцзи. — Размещение и способ входа в запретные места тоже прилагаются, — Лань Ванцзи понимает его немой вопрос по-своему. — Далее есть информация о всей недвижимости, принадлежащей нашей семье. Но Цзян Чэн не об этом хочет его спросить. Он в полнейшем шоке, что именно Лань Ванцзи, человек, с которым у Цзян Чэна было больше всего конфликтов, взял и принёс информацию обо всём и обо всех. — Зачем ты мне помогаешь? — спрашивает Цзян Чэн. — Никто не имеет права запрещать тебе туда проникать, — продолжает Лань Ванцзи, игнорируя вопрос. — Если кто-либо воспрепятствует этому, то ты можешь обратиться к правилу номер двести девяно… — Зачем? — Цзян Чэн перебивает его, настаивая на ответе. Он не понимает. У него с Лань Ванцзи всегда были сложные отношения. Во время войны они много конфликтовали, после войны отношения тоже не стали лучше. Цзян Чэн выступал против брака Лань Ванцзи и Цзян Усяня, открыто недолюбливал Лань Ванцзи. Лань Ванцзи опускает взгляд на стол. Он долго молчит. В какой-то момент Цзян Чэн даже думает, что не услышит ответа. — Я сожалею, — Лань Ванцзи наконец признаётся. Цзян Чэн ведёт бровью: — О чём? — Я судил, не зная правды… — хоть его лицо всё ещё не выражает ни одной эмоции, но слова переполнены искренним раскаянием. Лань Ванцзи сожалеет. Тогда, после победы над Чёрной черепахой, устои его мира пошатнулись — последний грешник оказался человеком чести. Лань Ванцзи, всю жизнь следовавший правилам своего ордена, серьёзно ошибся в своих суждениях. Цзян Чэн, тот самый Цзян Чэн, которого он считал отступником, который, как думал сам Лань Ванцзи, использовал Лань Сичэня в своих играх и интересах, который не оставлял путь тьмы, оказался… Откровение обрушилось на Лань Ванцзи в один миг. Отсутствие у Цзян Чэна золотого ядра было не сопоставимым ни с чем потрясением. Кошмар, давно сгоревший в войне. Проклятие, незаслуженно поражавшее невинных и неугодных. Приговор, лишающий любого заклинателя смысла жизни. Невозможно вообразить физическую и душевную боль, когда выжигают ядро. Несчастные после такого вскоре попросту накладывали на себя руки от безысходности — будущего у них более не было. Цзян Чэн пытался жить. Он всего лишь пытался жить дальше, мучаясь каждый день из-за своей утраты. Искренне ненавидя и презирая себя, Цзян Чэн неосознанно искал искупления за то, что ступил на тёмный путь. Он делал всё, чтобы Небеса отпустили ему этот грех — он не жалел себя для блага других, даже если иногда это «благо» было безжалостным. Цзян Чэн прекрасно знал, что когда-нибудь тьма возьмёт верх над его разумом, и он сойдёт с ума. Каждый пережитый день был подарком Небес — и тогда Цзян Чэн спешил отплатить за него, принеся пользу. Тьма влияла на него без перерыва. Он был жесток, стремясь добиться результатов. Но самым жестоким Цзян Чэн был и является по отношению к самому себе. Лань Ванцзи не могло не поразить, что Цзян Чэн тогда думал не о себе, истекая кровью. Его беспокоило будущее Вэнь Юаня и Сюэ Яна. Цзян Чэн в свои последние, как он сам думал, мгновения тратил силы на ласку и утешения для Сюэ Яна, из-за которого и получил рану, едва ли совместимую с жизнью. Цзян Чэну было очень важно знать, что Сюэ Яна не выкинут снова на улицу, не казнят, а помогут стать достойным человеком. Цзян Чэн просил позаботиться о Вэнь Юане, о ребёнке своих бывших врагов, которого постоянно не спускал с рук и баловал. Цзян Чэн просил сохранить его тайну, потому что не хотел быть героем и мучеником в глазах других. Ему не нужна была посмертная слава и одобрение. Он понимал: узнай его семья и друзья о том, что его ядро выжгли, горю не будет конца… Лань Сичэню было бы больнее, если бы он узнал о трагедии Цзян Чэна после его смерти. Он тоже ничего не заметил, хотя был к Цзян Чэну ближе всех. Выдержал ли бы он смерть Цзян Чэна в таком случае? Вот что довелось узнать Лань Ванцзи. Вот каким человеком оказался Цзян Чэн в час, когда срываются все маски. Не отступник, не подлец, не лицемер. Лань Ванцзи тогда вдруг понял, что взял на себя больше положенного. Порицал и ругал, совершенно не имея на это права. Он считал, что правила его ордена никогда его не подведут. Он считал, что праведен в своих помыслах и деяниях. Лань Ванцзи лишь потом узнал, что Цзян Чэн спас Не Минцзюэ от гибели. Оказалось, Цзян Чэн беспокоится за Лань Сичэня точно так же, как и Лань Сичэнь беспокоится за него. — Твоё чувство вины настолько велико, что ты решил помочь мне? — догадывается Цзян Чэн. Лань Ванцзи не выдаёт ни единой эмоции. Однако, всё указывает на правоту Цзян Чэна. Он, конечно, благодарен Лань Ванцзи за столь ценную информацию. Однако, это слишком странно. Лань Ванцзи помогает ему. Если бы ему сказали, что так будет, Цзян Чэн бы подумал, что у человека совсем лепестки персика опали — это надо же такое придумать! Лань Ванцзи не просто решил помочь. Он как будто решил предупредить Цзян Чэна обо всём. Он наверняка знает, как обстоят дела в семье. Цзян Чэн просто обязан воспользоваться моментом, чтобы разузнать всё более подробно. Лань Сичэнь же даже говорить об этом не желает — он всё держит под контролем, чтобы Цзян Чэн меньше переживал. «Лань Ванцзи было легче, — Цзян Чэн усмехается про себя. — В Пристани Лотоса лишь я толкал твою телегу поперёк». — Что меня ждёт в Гусу? — Цзян Чэн спрашивает напрямую, не таясь. Лань Ванцзи, как и сам Цзян Чэн, не приемлет игр в намёки. — Травля? Игнорирование? Неповиновение? Лань Ванцзи обдумывает свой ответ. Цзян Чэн подозревает, что всё и сразу, а может и больше. Он готов ко всему. Лань Цижэнь выразился очень чётко: Цзян Чэн пришёлся не ко двору. Не то прошлое, не тот характер, между ног тоже не то. Как будто не существует браков по любви, а те, что существуют, не имеют право на существование. Почему всё так? Неужели это правда? Неужели люди, когда-то очень сильно любившие, любившие взаимно, могут разлюбить, могут быть разлюбленными? Цзян Чэн не хочет в это верить. Он отказывается, насколько бы наивно это ни звучало. Цзян Чэн попросту представить себе не может, что когда-нибудь может разлюбить Лань Сичэня. — Открытого конфликта не будет. Если брак состоится, вам с братом будут желать лишь добра, — наконец отвечает Лань Ванцзи. — Но они будут отстаивать свои интересы. «Желать добра, но само добро должно быть им на руку. Кто бы сомневался, — Цзян Чэну даже смешно становится. — Конфликт с кем-то из главной семьи никогда не будет выгоден. Понятно, что всё выльется в подковёрные игры и попытки унизить». Какой уж тут открытый конфликт, когда за спиной Цзян Чэна стоит Лань Сичэнь? Всё это понятно. Однако, учитывая, сколько всего таилось за закрытыми дверьми, сколько всего неизвестно миру, стоит быть настороже. А сколько ещё таится — только Небесам известно. Для Цзян Чэна все обитатели Облачных Глубин подобны Лань Ванцзи — абсолютно холодные снаружи. Кроме Лань Сичэня, конечно же. Цзян Чэн и в годы обучения был рад видеть его улыбку, выделяющую Лань Сичэня на фоне других. Теперь Лань Сичэнь и вовсе кажется Цзян Чэну тёплым, ласковым и полным чувств человеком. Цзян Чэн намерен создать с ним свою семью. Семью, чей покой и стабильность будут яростно защищаться от посягательств со стороны. — Мне настолько не рады? — усмехается Цзян Чэн. Лань Ванцзи не отвечает. Настолько. «Пусть играют в свои игры, сколько угодно, — Цзян Чэн не намерен следовать чужим правилам. — Не на того нарвались». Цзян Чэн уже имел крупную партию — Цзинь Гуаншань, который действовал на два фронта. Он думал привнести в Пристань Лотоса раздор, ослабить власть, выбить землю из-под ног. Цзян Чэн признаёт: тогда он поспешил. Благо, удача была на его стороне. Цзинь Гуаншань был хитёр: он напал в самый неожиданный момент, заставив Цзян Чэна выложить все преимущества. Цзинь Гуаншань выставил всё так, как будто бы это Цзян Чэн всех пытался перехитрить. Лань Сичэнь тогда едва не пострадал. А если бы пострадал — Цзян Чэн бы никогда себе этого не простил. Впредь он не совершит подобных ошибок. Будет осмотрительнее и продуманнее. Цзян Чэн защитит не только себя и Сюэ Яна. Он оградит Лань Сичэня от ненужных разговоров и лицемерия. Цзян Чэн — далеко не скромный и не смиренный человек. В его жилах течёт кровь Юй Цзыюань, кровь борьбы и силы. Его не сломить уставами, он никогда не пойдёт против своей натуры. «Интересы Лань Хуаня и А-Яна идут прежде всего. Я сделаю всё, чтобы они были счастливы, — вот политика Цзян Чэна. — Потом уже идёт общее благо. А эти старикашки пусть только попробуют зарваться!» Сердце Цзян Чэна наполняется тоской каждый раз, когда он вспоминает о Лань Сичэне. Он скучает. Казалось бы, Лань Сичэнь всегда был рядом во время пребывания в Пристани Лотоса, никогда не оставлял в одиночестве. Возможно, это не всегда правильно. Если бы не чётко расставленные границы Цзян Чэна, Лань Сичэнь бы с удовольствием разбаловал его до невозможности. Ему было бы только в радость всю свою жизнь только и делать, что купать Цзян Чэна в роскоши и обеспечивать самую беспроблемную жизнь. Однако, как бы он ни хотел сложить весь мир к ногам Цзян Чэна, как бы ни хотел осыпать его драгоценностями и одевать в самые дорогие шелка, как самого дорогого и любимого супруга, Цзян Чэн не этого просил. Лань Сичэнь с грустью человека, как будто не имеющего возможность раскрыть весь потенциал, глубину и искренность своих чувств, понимает это. Цзян Чэн — сильный человек, которого не стоит обволакивать безмятежностью. Он — воин по натуре, способный защищать и защищаться. Лань Сичэнь тоже силён, силён по-своему. «Как он сейчас? — Цзян Чэн мыслями рядом с Лань Сичэнем и днём, и ночью. Он никак не может перестать о нём думать. — У него очень много работы? Он делает перерывы?» Сердце, стесняясь и осуждая себя за слабость, внемлет к нежности. Цзян Чэн сдерживается, чтобы не написать Лань Сичэню. У него накопилось столько тем, которые он хотел бы обсудить. Цзян Чэн очень хочет узнать у Лань Сичэня, как обстоят у него дела. Однако, разве он имеет право отвлекать Лань Сичэня от дел? — Я слышал, вы с Лань Хуанем поссорились, — Цзян Чэн задевает ещё одну тему. Он считает важным то, что собирается сказать. — Я не держу на тебя зла. Цзян Чэн не знает, что можно ещё сказать в этой ситуации. Лань Ванцзи наверняка тяжело. Лань Сичэнь — родной брат, с которым он рос, который его всегда поддерживал. Лань Ванцзи, пытаясь сделать как лучше, очень сильно обидел его. Он не имел право вмешиваться в то, о чём узнал только недавно. Лань Сичэнь бы не смог отказаться от Цзян Чэна ни при каких условиях. Цзян Чэн не играл с Лань Сичэнем. Оглядываясь назад, можно легко понять: Цзян Чэн держал Лань Сичэня на расстоянии лишь потому, что не смел заявить свои права на него. Наблюдав за тем, как совсем недавно за завтраком Лань Сичэнь и Цзян Чэн робко переглядывались и подкладывали друг другу лучшие кусочки, разве можно сомневаться во взаимности их чувств? Если бы Цзян Чэн действительно не любил Лань Сичэня, то после пробуждения он бы его просто оттолкнул от себя, не желая иметь ничего общего. В жизни всё сложнее, чем кажется на первый взгляд. Цзян Чэн дарует Лань Ванцзи прощение. Да, ему было больно слушать про невесту, но откуда Лань Ванцзи было знать об истинных чувствах Цзян Чэна, которые сам Цзян Чэн ещё не мог тогда принять до конца? Ещё больнее было узнать про прошлое Лань Сичэня. Про прошлое, в котором был одинок, был несправедливо обижен прошлым своих родителей. Цзян Чэн прощает Лань Ванцзи, хоть и прощения у него не просили. Они много раз делали друг другу больно и морально, и физически. На войне, сражаясь на одной стороне, они презирали друг друга. Они никогда не были и не будут приятелями. Однако, стоит прекратить это противостояние, которое потеряло всякий смысл. Делая больно друг другу, они делают больно своим братьям. Более так продолжаться не может. Всякие обиды стоит искоренить. Лань Ванцзи качает головой: — Я не имею права на прощение. — Не неси ерунды! — Цзян Чэн хмурится. — Тот разговор был ошибкой. Не более. Лань Ванцзи смотрит на Цзян Чэна так, будто он не понимает масштаба проблемы. Взгляд его, пронзительный и долгий, кажется, проникает сквозь человека. Цзян Чэн не отводит взгляд, выжидая. Лань Ванцзи сейчас явно что-то обдумывает, никак не решаясь действовать. Цзян Чэн понимает это по тому, как Лань Ванцзи едва заметно дёргает головой, словно ведёт внутреннюю борьбу. Время затягивается, но Цзян Чэн умеет ждать. Он слышит тихий вздох. — Я рассказал брату обо всём при первой же возможности. О том, что сообщил тебе о его невесте, о том, что требовал от тебя оставить брата в покое. Я также сообщил в подробностях о том, что произошло, как проходил бой с нечистью и о твоих… просьбах, — неожиданно говорит Лань Ванцзи. — Брат никогда не был настолько… рассержен на меня. Рассержен — мягко сказано. Лань Ванцзи явно подбирает слова, не рассказывая о дикой ярости, которую не ожидаешь увидеть у улыбчивого и мягкого Лань Сичэня. Но Лань Сичэнь — не святой человек. Он умеет очень хорошо скрывать свои чувства, но иногда даже он не способен совладать с собой. Цзян Чэн помнит, как говорил об этой ссоре Лань Сичэнь. Лань Ванцзи упомянул то, о чём не имел права говорить. Лань Сичэню ужасно больно от того, что Лань Ванцзи, не зная всего о прошлом их родителей, позволил себе вольные сравнения. Лань Ванцзи и догадаться раньше не мог, что любовь Лань Сичэня настолько сильна, что он готов был всю жизнь держать её в узде. — Цзян Ин писал, что брат не отходил от тебя ни днём, ни ночью. Он уезжал лишь из крайней необходимости посетить совет кланов, через гонцов ведя дела нашего ордена. Даже собрания старейшин проходили без его участия, — глаза Лань Ванцзи полны покаяния. — Единственное, что его действительно интересовало в те месяцы — ты. Брат ждал, когда ты очнёшься, Цзян Ваньинь. Я не знаю, что бы с ним было, если бы ты умер. Последняя фраза отдаётся в сердце Цзян Чэна режущей болью. То, как вспоминает Лань Ванцзи о произошедшем — это одно. Однако, приходящие на ум сожаления Лань Сичэня душат горло. Цзян Чэн тоже не знает, что было бы с Лань Сичэнем, если бы он умер. И не желает знать. Рассуждения на эту тему пугают. Цзян Чэн не хочет об этом думать. Обида Лань Сичэня глубока. Цзян Чэн значит для него слишком много. Лань Ванцзи не знал, не мог знать о том, что, оказывается, самое дорогое, что было, есть и будет у Лань Сичэня — это Цзян Чэн. Разлука с Цзян Чэном хуже смерти. Лань Сичэню было проще терпеть душевную боль, но иметь возможность видеть Цзян Чэна, слушать его, разговаривать с ним. Редкие касания возносили его на Небеса и переполняли счастьем. Если бы их общение прекратилось, Лань Сичэнь бы очень тяжело справлялся с этим. Лань Ванцзи едва ли не разрушил его жизнь. Громкие слова, несомненно. Однако, как ещё назвать то, что случилось бы с Лань Сичэнем, чья любовь к Цзян Чэну крепчает день ото дня? — Если брат счастлив, для меня этого достаточно, — заканчивает Лань Ванцзи. Он понимает, что сделал больно. Он понимает, что последствия при худшем варианте событий были бы необратимы. Поэтому он и не смеет просить о прощении. Лань Ванцзи сам ещё себя за всё не простил. У него было много времени всё обдумать, понять мотивы Цзян Чэна, в полной мере осознать чувства Лань Сичэня. Он в полной мере осознал свою неправоту. Лань Ванцзи и подумать не мог, что когда-либо так сильно обидит Лань Сичэня. Однако, он это сделал. Ему не остаётся ничего другого, кроме как ждать. Лань Ванцзи как будто сам поражается, что мог так сильно заблуждаться в своих суждениях. Потому что оказалось, Лань Сичэнь, как воздухом, дышит Цзян Чэном. У него сложный характер, он часто бранится, у него своё понимание чести как таковой. Однако, Лань Сичэнь действительно нашёл в нём родственную душу. — Спасибо за помощь, — Цзян Чэн понимает чувства Лань Ванцзи. Он не будет вмешиваться в этот конфликт — это не его дело. Цзян Чэн считает, что выразил свою позицию. Он хочет, чтобы Лань Сичэнь и Лань Ванцзи помирились. Однако, Цзян Чэн не может простить Лань Ванцзи за Лань Сичэня. Возможно, ещё действительно не пришло время. Возможно, Лань Ванцзи ещё нужно многое осмыслить. Возможно, боли Лань Сичэня стоит отдаться воле судьбы. Пусть всё идёт волей Небес. Лань Ванцзи лишь кивает. Он как будто говорит, что это — малое, чем он мог помочь. — Прошу уведомить меня о результате вопроса, касающегося Сюэ Яна, — Цзян Чэн поднимается, намекая на окончание разговора. Лань Ванцзи не забывает вежливо поклониться перед уходом. Цзян Чэн даже выдыхает, когда дверь за ним закрывается. Аура Лань Ванцзи всегда напряжённая, как будто лишённая жизни. Цзян Чэну очень некомфортно находиться рядом с подобными людьми. Он привык к более нормальным людям, которые открыто проявляют свои эмоции. Хоть с Лань Ванцзи у него более нет конфликта, тем не менее Цзян Чэну трудно находиться один на один с молчаливым Лань Ванцзи. Тем более, после такой исповеди от него, Цзян Чэн чувствует себя ещё более странно. Для него так неестественно, что Лань Ванцзи может сказать более одного слова, что вполне готов принять произошедшее за сон. «Молчит, молчит, а потом раз в год на него что-то найдёт… Так хоть стой, хоть падай от того, сколько всего творится у него в голове, — Цзян Чэн тоже выходит из своих покоев. Кажется, он вообще не преуспел в понимании Лань Ванцзи. — Ну, хорошо, что он хотя бы не выступает против нашего с Лань Сичэнем брака. Хотя бы с этой стороны не будет сюрпризов». Цзян Чэн идёт в лазарет. Он серьёзно настроен зайти и проведать Цзинь Цзысюаня. Госпожа Вэнь сказала, что на него никто не злится. Лишь эта мысль делает шаг Цзян Чэна увереннее. Он верит, хочет верить, что госпожа Вэнь права. Однако, Цзян Чэн не может отделаться от чувства, что иллюзия принятия попросту поддерживается с двух сторон. Как будто Цзян Яньли, как и Цзян Чэн, притворяется, что всё хорошо. — Здравствуй, Цзецзе, Цзинь Цзысюань, — когда Цзян Чэн входит, Цзян Яньли сидит одна. Наверное, Цзян Усянь снова погряз в делах. Оно и понятно — к новому году всё следует привести в порядок. Не просто так Лань Сичэнь уехал в Облачные Глубины. Он, как и Цзян Усянь, даёт распоряжения к празднику. Каждому адепту и слуге кроме основного жалования следует выделить хунбао. Затраты увеличиваются в несколько раз, поэтому приходится серьёзно потрудиться, чтобы и праздник сделать, и казну по миру не пустить. Поэтому Цзян Усянь сейчас практически не вылезает из своего кабинета, пытаясь сделать всё, как положено. — Здравствуй, А-Чэн, — отзывается Цзян Яньли, улыбаясь. Цзинь Цзысюань сегодня полулежит, что указывает на лучшее физическое состояние. — А-Сюань, посмотри, кто к тебе пришёл. Цзян Чэн замирает посреди комнаты, когда встречается со взглядом Цзинь Цзысюаня. Его оцепенение легко объясняется шоком. Он боится, что у Цзинь Цзысюаня снова начнётся приступ. Однако, Цзинь Цзысюань внимательно рассматривает его лицо, одежду, снова переводит взгляд на лицо. В его глазах читается узнавание, хотя лицо по-прежнему маскообразно. Цзян Чэн неслышно выдыхает, на силу идёт дальше и беззвучно садится рядом с Цзян Яньли. Цзинь Цзысюань, похоже, вовсе не заинтересованный в его компании, снова переводит взгляд на Цзян Яньли. При этом выражение его глаз становится совсем другим. Мягче, теплее, влюблённее. Оно и понятно — у Цзинь Цзысюаня с Цзян Чэном всегда были накалённые отношения, а Цзян Яньли — любовь всей его жизни. «Так его разум восстанавливается? — ошарашенно думает Цзян Чэн. — Как давно он стал узнавать людей? Что он ещё уже может делать?» — Ты не говорила, что здоровье Цзинь Цзысюаня улучшилось, — говорит Цзян Чэн, потому что нужно же что-то говорить. — Ты не спрашивал, — отвечает Цзян Яньли. «Может, госпожа Вэнь ошиблась?» — Цзян Чэн хмурится, чувствуя странное ощущение внутри. Он не может отделаться от ощущения, что ему здесь не рады. Он не имеет право чувствовать обиду на Цзян Яньли из-за того, что она ему не говорит всё. Цзян Чэн сам до сих пор не рассказал ей о своей свадьбе, и всё же… — А-Сюань уже может жевать, поэтому питается теперь не только жидкими блюдами. Хотя, он очень любит супы, особенно из морепродуктов. Конечно, пока ему нельзя такое есть, ведь он всё ещё восстанавливается, — говорит Цзян Яньли. — Мы пока едим одну и ту же пищу. Когда он полностью поправится, мы обязательно попробуем его любимые блюда. Кухня в Ланьлина очень сытная и изысканная, полная разнообразных вкусов. Тёплый климат и близость моря располагают к огромному разнообразию блюд. Особенное предпочтение отдаётся морепродуктам. Конечно, Цзинь Цзысюань привык только к лучшему. Ему наверняка уже претят простые блюда без соли и приправ. Однако, если он будет питаться иначе, его желудок не скажет спасибо. Цзян Чэн, когда только очнулся, тоже питался только супами и кашами. Хотя, конечно, в его случае было легче встать на ноги. Он быстрее начал есть нормальную еду. В случае Цзинь Цзысюаня всё намного сложнее. Однако, Цзян Яньли держит своеобразный пост, пытаясь поддерживать своего мужа и в этом. Она живёт надеждой, которая благоволит. «Лань Хуань тоже так делал, — вспоминает Цзян Чэн. — Он тоже ел то же самое, что и я, чтобы мне было не так тяжело». — Тебе не тяжело так питаться? — Цзян Чэн спрашивает из чистого интереса. — Пресная пища легко надоедает. Цзян Яньли качает головой: — Я счастлива, что мы можем кушать вместе. Цзян Чэн понимает. Цзинь Цзысюань мог давно лежать, укрытый землёй. Цзян Яньли могла никогда более не увидеть его, не то что не поесть вместе. Конечно, она ценит каждую мелочь. Цзян Чэн наконец понимает, почему Лань Хуань поступал абсолютно так же. Цзян Чэн мог умереть. Какая разница, чем питаться, когда жизнь могла забрать любимого человека? После такого начинаешь ещё больше ценить каждое мгновение, проведённое вместе. В комнату заходит госпожа Вэнь. Она улыбается Цзян Чэну, когда видит, что он послушался её и всё-таки пришёл к Цзян Яньли. В её руках лекарство. Цзян Чэн широко, совсем по-мальчишески улыбается госпоже Вэнь в ответ. — Добрый день, госпожа Цзян, — она разговаривает с Цзян Яньли официально. Не так, как с Цзян Чэном. — Пришло время осмотра. Цзян Яньли кивает, как бы разрешая ей начинать. Госпожа Вэнь прислушивается к пульсу Цзинь Цзысюаня. Она прекрасно обучена правилам приличия. Это само собой разумеется, ведь она принадлежит к побочной ветви семьи Вэнь. Однако, Цзян Чэн так привык к госпоже Вэнь, которая относится к нему, как к родному, что ему становится даже как-то непривычно. Цзян Чэн совсем забыл, что он для неё является господином, которому должны кланяться. Но он не хочет таких взаимоотношений. Цзян Чэн желает, чтобы госпожа Вэнь и дальше шутила с ним и говорила всё, что думает. Он совсем не воспринимает её, как слугу. Цзян Чэн чувствует по отношению к госпоже Вэнь лишь глубокое уважение и доверие. — С каждым днём его состояние становится всё лучше, — госпожа Вэнь и сама довольна этой новостью. Цзян Чэн вдруг замечает, что Цзинь Цзысюань неотрывно смотрит на госпожу Вэнь. Это кажется ему странным. Он на Цзян Чэна едва ли смотрел, почему он заинтересовался госпожой Вэнь? Она в простых одеждах, которые совсем не похожи на клановое ханьфу ордена Цишань Вэнь. Она — всего лишь слуга, по статусу стоящая ниже него. Выражение лица Цзинь Цзысюаня какое-то сложное, переполненное эмоциями. Его разум уже достаточно восстановился, чтобы он вспомнил, какие люди являются лекарями в Пристани Лотоса? А если он вспомнил, то что его так взволновало? Госпожа Вэнь спасла его жизнь, она постоянно приходит осмотреть его, помогая Вэнь Цин, и приносит лекарства. Благодаря её стараниям его переломы быстро восстановились, благодаря ей он всё ещё жив. Цзинь Цзысюань должен был часто видеть её и привыкнуть. Так почему же он не может отвести он неё глаз? Почему его взгляд как будто умоляет о чём-то, как будто хочет словить её взгляд и что-то сказать? Что-то очень важное. Воспоминание прошибает Цзян Чэна, заставляя его сердце пропустить несколько ударов. Госпожа Вэнь когда-то сказала, что её сыновей убили заклинатели из Ланьлина. Отряд, напавший по ложной наводке. Цзян Чэн распахивает глаза, чувствуя, как задыхается из-за того, что знает, куда приведут его мысли. Отряд, чей предводитель имел достаточно власти, чтобы потом отправить тех, кто выжил, к Вэнь Цин и Вэнь Нину. Кто-то, чьё слово прервало кровопролитие, кто не побоялся признать, что не все Вэни — паршивые псы. Кто посмел бы противостоять жестокой военной политике ордена Ланьлин Цзинь? Цзян Чэн сильно-сильно сжимает кулаки, впиваясь ногтями в кожу. Человек, стоящий в верхушке управления, принадлежащий семье Цзинь — вот, кто это мог быть. «Кто отправил оставшихся Вэней в лагерь ордена Юньмэн Цзян? Кто это сделал?! — Цзян Чэна потряхивает. Он не может сейчас спросить об этом, при госпоже Вэнь, при Цзян Яньли, при Цзинь Цзысюане. — Цзян Усянь должен знать!» Он насилу берёт себя в руки и выпрямляет спину. Он наблюдает за госпожой Вэнь, которая аккуратно поит Цзинь Цзысюаня лекарством. Цзян Чэн насилу успокаивает себя, ведь всё это — лишь предположения. Он точно ошибся. Не могло быть подобного. Да, Цзинь Цзысюань очень отличается от Цзинь Гуаншаня. Тогда, на второй день своей свадьбы с Цзян Яньли, на арене, он выступил против Су Миншаня и в поддержку ордена Гусу Лань. Он наверняка понимал, что за игру вёл тогда Цзинь Гуаншань, ведь никто не может знать собственного отца лучше, чем родной сын. И всё же поддержал правду. Служанка заносит поднос с едой, кланяясь. Она ставит его возле Цзян Яньли. — Всё располагает к выздоровлению, госпожа Цзян, — госпожа Вэнь поднимается. — Небеса посылают добрые знаки. Похоже, всё действительно позади. Цзян Яньли жестом позволяет ей уходить. Госпожа Вэнь уходит вместе со служанкой. «Разве Цзинь Цзысюань может уже держать палочки? — Цзян Чэн косится на закрывшуюся дверь. — Почему служанка ушла?» Цзинь Цзысюань дважды моргает, смотря на Цзян Яньли. Он переводит взгляд на Цзян Чэна, в котором, если Цзян Чэн не ошибается, можно прочитать недовольство. — А-Чэн, не обижайся, но ты не мог бы зайти сегодня немного позже? — Цзян Яньли извиняющимся взглядом смотрит на Цзян Чэна. — А-Сюань не любит, когда кто-то смотрит, как он ест. Цзян Чэн кивает. Похоже, сама Цзян Яньли будет кормить его. Ей только в радость ухаживать за Цзинь Цзысюанем. Цзян Чэн бы тоже не хотел, чтобы на него смотрели, если бы был в таком состоянии. Он сам был больным и слабым. Он прекрасно знает, как унизительно, когда без посторонней помощи не можешь сделать хоть что-нибудь. — Ты придёшь? — по интонации Цзян Яньли слышно, что она надеется услышать положительный ответ. Похоже, она не хотела бы выпроваживать Цзян Чэна. Однако, и интересы Цзинь Цзысюаня она уважает. Она будет рада ещё одному визиту, просто Цзян Чэн немного не подгадал время визита. — Конечно, Цзецзе, — отвечает Цзян Чэн, вставая на ноги. — Я приду к тебе вечером, хорошо? Цзян Яньли радостно кивает. Она будет ждать Цзян Чэна. Похоже, она искренне счастлива видеть Цзян Чэна, несмотря на существующие недомолвки. Цзян Чэн спешит к рабочему кабинету Цзян Усяня. Он не имел права ничего спрашивать при госпоже Вэнь, бередя её старые раны, или тем более при Цзинь Цзысюане. Если его догадки верны, то была большая возможность вызвать у него приступ и ухудшение самочувствия. Цзян Яньли бы тогда точно не была бы рада видеть Цзян Чэна подле себя. Цзян Чэн, едва постучав, сразу же дёргает двери. По всему кабинету разбросаны бумаги. На столе стоит несколько огромных стопок, Цзян Усянь сидит на полу рядом. Из его растрёпанной причёски торчит кисть, а на лице несколько пятен от чернил. — Цзян Чэн? — он сначала улыбается, но, заметив выражение лица Цзян Чэна, тут же становится серьёзным. — Что-то случилось? Цзян Чэн хмурится, пытаясь удержать свои эмоции: — Цзян Усянь, чьим приказом выжившие Вэни прибыли в твой лагерь во время войны? Цзян Усянь очень удивлён: — Почему ты спрашиваешь об этом только сейчас? — он чешет затылок. — Раньше тебя это не интересовало. — Цзян Усянь! — Цзян Чэн начинает злиться из-за волнения. — Мне запрос в Башню Кои отправлять? Цзян Усянь совсем перестаёт улыбаться: — Павлин отправил их к нам. Цзян Чэн чувствует боль в сердце, но он даже и звука не издаёт. Он чувствует сильную обиду и несправедливость. Не за себя — за госпожу Вэнь. Вот как оно получается… Госпожа Вэнь прикладывает все силы, чтобы вылечить человека, из-за которого умерли её дети. Цзян Чэну хочется кричать. Из-за госпожи Вэнь, которая имеет достаточно силы, чтобы прощать своих обидчиков и помогать им. Из-за Цзинь Цзысюаня, который отнял у Вэнь Юаня родителей, но который позже повёл себя, как честный человек. Цзян Чэн быстро промаргивается и судорожно вздыхает. Он и раньше уважал госпожу Вэнь, но сейчас… Сейчас он готов поклониться ей до земли за то, что она ставит Цзинь Цзысюаня на ноги. Он чувствует себя таким виноватым, хотя не имеет к делу никакого отношения. Госпожа Вэнь могла не делать для его семьи ничего, ведь она никому ничего не должна. Но она делает слишком много. «Госпожа Вэнь, вы говорили, что тому человеку, из-за которого умерла почти вся ваша семья, не следует умирать… — Цзян Чэн опускает голову, пряча свои эмоции. Он опирается спиной о двери. — Это потому, что тот человек имел на тот момент беременную жену? Это потому, что тот человек является главой клана и отвечает за других людей? Это потому, что он по-вашему заслуживал и заслуживает счастливой жизни…?!» Он не может злиться на Цзинь Цзысюаня, ведь это информатор донёс ему ложные данные, а он сам совсем не виноват. Цзян Чэн не желает Цзинь Цзысюаню зла, совсем не желает. Цзян Чэн всё ещё надеется, что Цзинь Цзысюань полностью выздоровеет, и они с Цзян Яньли будут счастливы вместе и заведут много детей. Однако, как только Цзян Чэн думает о том, что у Вэнь Юаня могли бы быть живы мать и отец, что у него могли бы быть сёстры и братья… Цзян Чэном овладевает сильнейшее смятение. Он даже представить не может, сколько в госпоже Вэнь нравственности, которая проявляется в каждом её выборе. Она не злится на Цзинь Цзысюаня, она помогает ему, всё прекрасно понимая. Ни манящая месть, ни поглощающая злость, ни удушающее горе не ослепили её ясного взгляда. Её чуткая душа способна прощать даже самую большую утрату в жизни родителя — смерть собственных детей. Цзян Чэн бы не смог простить подобного никогда и ни за что. Он бы разорвал в клочья голыми руками, чего бы ему этого ни стоило. Однако, чуткая и добродетельная душа госпожи Вэнь поступает иначе. Она преподаёт Цзян Чэну совсем иной урок. — Цзян Чэн, тебе нехорошо? — Цзян Усянь взволнованно вскакивает на ноги. — Что такое? Цзян Чэн качает головой, отмахиваясь от его беспокойства. У него сложное выражение лица. Он теперь понимает, почему госпожа Вэнь не назвала имени Цзинь Цзысюаня, когда делилась своим горем. Она не хотела, чтобы Цзян Чэн, заботящийся о Вэнь Юане, имеющий и без того натянутые отношения с Цзинь Цзысюанем, знал об этом. Цзинь Цзысюань — муж Цзян Яньли. Госпожа не хотела сеять разногласия в его семье. — Цзян Чэн, ты врываешься в мой кабинет и требуешь ответа на вопрос давно минувших дней, — Цзян Усянь тоже упрямится. У него, как и у Цзян Чэна, не простой характер. — Я имею право знать, что происходит! Цзян Чэн поджимает губы. Он не может рассказать — это не его секрет, не его боль, не его горе. Он не может рассказать, какой путь Небеса уготовили для госпожи Вэнь. Тогда была война. Ничто не мешало Цзинь Цзысюаню просто добить всех просто из-за того, что они имели фамилию Вэнь. Цзян Чэна начинает мелко трясти от мысли, что Вэнь Юаня тоже могло не быть. Его тоже могли убить или оставить скитаться по лесу, и по законам того времени были бы правы. Но Вэнь Юань жив, как жива госпожа Вэнь и ещё некоторые люди из семьи. — И всё-таки Цзинь Цзысюань лучше своего отца, — единственное, что может вымолвить Цзян Чэн. — Он достоин Цзецзе. Цзян Усянь неопределённо хмыкает, кладя руку на плечо Цзян Чэна: — Тут я бы поспорил. Но если он её обидит, мы всегда надерём ему зад! — он смеётся. — Ты поэтому только спрашивал? Узнать, кто сделал это хорошее дело? Цзян Чэн кивает. Он сжимает кулаки и держит спокойное лицо, хотя внутри всё ещё плещется буря. — Ох, Цзян Чэн, ну ты меня и напугал! Как зашёл, так лица не было. — Цзян Усянь вздыхает. — Думал, ты сейчас тут рухнешь у меня. Цзян Чэн ведёт плечом. Он оглядывает кабинет, находящийся в плачевном состоянии. — Тебе помочь с документами? — интересуется он. — Нет, не надо, я уже почти со всем разобрался, — убеждённо говорит Цзян Усянь. Цзян Чэн отвечает скептичным взглядом: — Такой беспорядок развёл, что пройти невозможно, — Цзян Усянь получает от него нагоняй. — Упрямишься или действительно до нового года со всем расправишься? — Да какой это беспорядок? Я точно знаю, где что лежит, — уверяет Цзян Усянь. — Запросы фермеров под столом, а отчёты о ночной охоте лежат на окне. Цзян Чэн цыкает: — И что они там делают? Проветриваются? — У меня своя система, Цзян Чэн, — дуется Цзян Усянь. — С ней я быстрее работаю. Только завтра Лань Чжань снова всё разложит по-своему. Цзян Чэн закатывает глаза: — Ты хотел сказать «уберётся»? — Да какая это уборка? Это — ограничение творческого подхода к выполнению поставленных задач, — Цзян Усянь не перестаёт упираться. «Ну хотя бы кто-то здесь следит за порядком, — Цзян Чэн качает головой. — А то уж больно подход ко всему у Цзян Усяня индивидуальный. Хорошо, что Лань Ванцзи присматривает за ним».