Сорванный лотос

Цзян Чэн сначала не понимает, где находится — перед глазами кромешная темнота. Он касается глаз, касается повязки кончиками пальцев. Похоже, он лежит на кровати, укрытый одеялом. И всё же, где он? — Не снимати еи, доколе не оставити гору сею, — до него доносится голос Баошань Саньжэнь. Цзян Чэн хочет согласиться, но слова застревают в его горле. Он замирает. Цзян Чэн чувствует циркуляцию ци по организму. Ощущает, как она, исходящая от золотого ядра, наполняет тело давно забытым ощущением. Он хватается за грудь, резко садясь. Цзян Чэн не верит своим ощущениям. На пробу взывает к Цзыдяню. Оружие отзывается, покалывает мелкими молниями, но сохраняет форму кольца. Цзян Чэн даже дышать перестаёт — не верит. Изнутри пробирает дрожь. Он более не пустышка. Не никчёмный, не проклятый, не испорченный. Цзян Чэн горбится, пряча лицо. Ещё немного — и не выдержит, заплачет. Сколько отчаяния он пережил, сколько грязи о себе наслушался, сколько несправедливости вытерпел. Не сосчитать моментов, когда держать спину ровной было чертовски сложно. Сколько сомнений, сколько ненависти, сколько сожалений… «Это невозможно…» — Достопочтенная госпожа, прошу вас, скажите… — голос срывается, будто от ответа будет зависеть жизнь не только Цзян Чэна, но и его близких. — Мы сейчас в иллюзии или в реальности? Разве иллюзия может сделать подобное? Разве тьме по силам вдохнуть в Цзян Чэна жизнь? Нет. Тьма никогда не превзойдёт светлый путь, не сможет выдать желаемое за действительное. Он чувствует себя так, будто спустя очень долгое время удушья наконец может вдохнуть полной грудью. Цзян Чэн, кажется, сошёл с ума — по-другому он не может объяснить то, что духовные силы переполняют его. Неужели… Неужели Цзян Чэн в реальности? В горле ком от этого предположения. Все счастливы? Все действительно счастливы? Реальность на самом деле не так уж и жестока? Как же это может быть. Разве Цзян Чэн заслужил? Разве он заслужил быть счастливым? Цзян Чэн, который ступил на тёмный путь, который шёл по головам ради достижения своих целей. Разве он, великий грешник, почти что демон на земле, заслуживает счастья? Цзян Чэну кажется, что он тонет. Проваливается в свои воспоминания, что до сих пор так живы в памяти… Цзян Чэн никогда не забудет, как Цзян Усянь копал ещё одну могилу неподалёку от похороненных тел Юй Цзыюань и Цзян Фэнмяня. Не забудет, как горько рыдала Цзян Яньли. У него застыла душа от взгляда Цзян Яньли после оглашения приговора для Цао Сивэнь. Она тогда посмотрела на Цзян Чэна, будто на чужого, будто она не узнала своего диди, своего А-Чэна, который с детства так любил её суп. И вправду… Разве Цзян Яньли могла так глядеть на него? Разве могла держать на него обиду в сердце, не подпуская к себе? Разве… Разве мог Цзян Усянь так жестоко обмануть его? Разве мог так подставить, лишая Цзян Чэна права выбора? Он, зная, что счастье Цзян Чэна быть не главой своего ордена, но мужем Верховного заклинателя, мог ли строить козни? Что же это получается… Не было этого ничего? Не было этой вереницы ужасающих несчастий? Возможно ли… Возможно ли, что Цзян Чэна не оставили Небеса? Цзян Чэн пережил там то, чему он уже и названия давать не осмеливается, так много боли, что ни под каким предлогом не верит в добро. — Одино господинъ Цзян може дати отъветъ своемоу въпросъ, — долгое молчание предшествовало её ответу. — Мракъ тако переклюкати тя, же никому нине не верити. Цзян Чэн невесело усмехается — всё именно так, как говорит Баошань Саньжэнь. Бесконечные сомнения заволокли его душу. Он откидывает одеяло, садясь на кровати. Всё дошло до того, что Цзян Чэн сомневается в здравости своего ума. Лань Сичэнь много раз отвечал на его вопрос, но Цзян Чэн ни разу не поверил ему. И всё же, почему-то слова Баошань Саньжэнь успокаивают. Он поднимается с кровати. Цзян Чэн не видит где именно находится Баошань Саньжэнь, но он обязан поблагодарить её. Цзян Чэн становится на колени, кланяясь до земли: — Этот заклинатель от всего сердца благодарит достопочтенную наставницу! Он слышит медленные шаги в свою сторону. Его головы касаются в очень знакомом жесте. Цзян Чэн даже замирает, удивляясь. Баошань Саньжэнь редкостно доброжелательна. Цзян Чэн для неё чужой человек, а она относится к нему очень доброжелательно и понимающе. Дверь скрипит. Кто-то пришёл. Цзян Чэн не имеет ни единого понятия, кто этот человек. — Вставати, господинъ Цзян, — говорит Баошань Саньжэнь. — Ждати тя. — Кто? — тихо спрашивает Цзян Чэн, поднимаясь. — Съпутникъ твоя. Препроводити тя къ ему, — Баошань Саньжэнь вкладывает ему в руки мешочек цянькунь. — Се еси цветъ. — Благодарю вас! — Цзян Чэн ещё раз кланяется. Цзян Чэну протягивают его накидку. Он быстро облачается, не желая никого задерживать. Его берут под локоть, предлагая опереться. Рука крепкая, мужская. Цзян Чэн действительно ничего не видит, поэтому от помощи не отказывается. Сейчас Цзян Чэн может полагаться только на звуки. Его куда-то ведут. Наверное, к выходу. — Приидеши домови, стенъ мрака в век не притужати тя, — говорит Баошань Саньжэнь на прощание. — Брещити собе. Цзян Чэна выводят наружу. Свежий зимний воздух не кажется таким некомфортным, как ранее. Теперь Цзян Чэну не приходится постоянно спасаться от холода: то грелку для рук использовать, то кутаться, то ещё что. Золотое ядро помогает контролировать температуру тела. Уже даже из-за такой мелочи Цзян Чэн чувствует себя счастливым. Они идут по дорожке, но каких-либо голосов Цзян Чэн не слышит, хотя Баошань Саньжэнь, судя по легендам, имеет много учеников. Наверное, прячутся от Цзян Чэна. Он же всё-таки чужак, а на горе. Даже его спутник молчит, указывая направление лишь лёгкими касаниями к локтю. Вдруг Цзян Чэн спотыкается, но носом вперёд не летит. Ему помогают устоять на ногах, да и сам он быстро выставляет другую ногу вперёд. — Чёрт поб… Благодарю, — Цзян Чэн прокашливается, будто ругательство и не вылетало из его рта, и тихо бурчит следующие слова под нос. — Не идёт мне быть слепым. Цзян Чэн слышит заливистый смех. Он не понимает, что смешного сказал. Однако, судя по смеху, молодой человек, что пытается сдержать свой смех, действительно что-то смешное в изречении Цзян Чэна нашёл. «Странное чувство юмора». — Господин Цзян, не думаю, что это идёт кому-либо, — отвечает он. Судя по говору, он действительно молод. Он не говорит устарелыми формулировками, а использует обычную речь, которой пользуются люди за пределами горы. — Вы правы, — Цзян Чэну нечего более ответить. Да и как-то развивать разговор он не собирается. Не корректно с его стороны было бы спрашивать имя человека, идущего рядом, или узнавать что-то про гору. Это — место закрытое, не доступное для простых людей. Всё это делается не просто так. Цзян Чэн уважает правила чужого дома, поэтому и не проявляет никому не нужного любопытства. Однако, Цзян Чэн готов признать, что и молчать с тем человеком, который ведёт его с горы, довольно комфортно. Он не спешит, заставляя Цзян Чэна идти быстро, но и не медлит. Человек идёт в ногу с Цзян Чэном, что очень удобно. «И всё-таки, почему Баошань Саньжэнь впустила на гору меня, но не Лань Хуаня? — Цзян Чэн хотел бы спросить это у кого-нибудь, но Баошань Саньжэнь вряд ли бы ему ответила. А её ученик уж точно не читает мысли своей наставницы. — Говорят, когда-то она дружила с основателем ордена Гусу Лань, Лань Ань. Разве она не должна была благожелательно отнестись и к нему? А впрочем, это не моё дело». Цзян Чэна мягко останавливают, потянув за локоть: — Вы можете снять повязку, господин Цзян, — говорит молодой мужчина. — Но прошу вас, не оборачивайтесь. «Он не хочет, чтобы я видел его лицо», — догадывается Цзян Чэн. Цзян Чэн слышит удаляющиеся шаги. Дрожащими руками Цзян Чэн срывает повязку с глаз. Перед ним предстаёт горная тропа. Цзян Чэн ступает на неё, направляясь к подножию. Когда он ехал сюда, думал, что все его сомнения развеются. Сейчас же на душе не намного легче. Ядро в груди не дарит облегчения. Цзян Чэн всё ещё потерян в своих метаниях. Баошань Саньжэнь права. Тьма обманывала его столь много раз, что Цзян Чэн уже не верит самому себе. Все границы размыты, все рамки поломаны, все дороги затянуты туманом. Где же искать правду? Кому Цзян Чэн может верить? Что же тогда сделал Цзинь Гуанъяо? Не погрузил его на более глубокий уровень иллюзии, а всего лишь запугивал? Все эти дешёвые трюки очень даже в его репертуаре — при разговоре каждая его фраза противоречила последующей. Он уже мертвец, поэтому не мог знать ничего, что происходит в реальности. Получается, Цзян Чэна пытались свести с ума? Тогда, на Новый год… Будто иллюзия сменялась: всё то же мучение, всё тот же мрак, всё тот же страх. Где же находится его дом? Лань Сичэнь медитирует на валуне, который располагается неподалёку от горы. Он не вернулся в Юньмэн после того, как его не впустили на гору, не выбрал ожидание в комфорте. Лань Сичэнь ждал его здесь, не обращая внимания на погоду. Он не мог и подумать о том, чтобы оставить Цзян Чэна. Верность приковала его к месту. Как долго он ждёт? Столь безропотно, столь смиренно. Цзян Чэн просил Лань Сичэня следовать за собой, ни в коем случае не упускать из виду. Лань Сичэнь следовал. И даже тогда, когда ему не соблаговолили, не пропустили, он не сдался, не оставил Цзян Чэна. Лань Сичэнь ведь там… Там… Был такой же. Он был совершенно точно такой же. Верный, бережный, ласковый. Что бы ни происходило, Лань Сичэнь нигде не меняется. За что Цзян Чэну такое счастье? «Я не почувствовал, что что-то не так… — внутри всё переворачивается вверх дном. — Я и сейчас не знаю, что именно чувствую…» За что Лань Сичэню такая боль? — Лань Хуань! — Цзян Чэн окликает его. Лань Сичэнь вздрагивает, открывая глаза: — Цзян Чэн… — он смотрит с немым вопросом и беспокойством. В груди мечется дикий зверь. Он пытается вырваться из клетки. Уже всё равно как, главное — убежать домой, подальше отсюда. Воет, стараясь вытиснуться сквозь железные прутья. Его шкура рвётся, оголяя тугие мышцы. Кровь прыскает из его пасти, но он не замечает этого. Он больше не может сидеть взаперти. Он лучше умрёт, чем останется в этом капкане. Всё равно, что кость ломается за костью. Безумие плещется в его крови. Он вырвется любой ценой. «Пожалуйста… — Цзян Чэн со стороны выглядит спокойным, но на самом деле это совсем не так. — Я хочу домой…» — Тебе вернули ядро? — Лань Сичэнь обеспокоенно изламывает брови. Цзян Чэн молча активирует Цзыдянь. Древнее оружие переливается, испускает множество мелких молний. Лань Сичэнь, наверное, пока сидел здесь в ожидании Цзян Чэна, места себе не находил. — Слава Небесам! — Лань Сичэнь облегчённо вздыхает, поднимаясь. Будто камень с сердца. — Как же я счастлив! Лань Сичэнь трёт лицо, точно заставляя себя прийти в себя. Он становится на колени, явно желая поблагодарить Баошань Саньжэнь. — Этот глава ордена благодарит великую наставницу! — он склоняется до земли. — Орден Гусу Лань будет вечно обязан вам! Да пошлют вам Небеса процветания и благополучия! Цзян Чэн не знает, слышит ли его Баошань Саньжэнь или нет. Лань Сичэнь благодарит за Цзян Чэна так, будто это ему ядро вернули. Он делает это так же, как и Цзян Чэн, не подозревая об этом. Как будто он — одно целое с Цзян Чэном. Сколько ещё повадок они переняли друг у друга, не заметив? Цзян Чэн почему-то не в силах смотреть на него. Он срывается на быстрый шаг, желая быстрее оказаться спрятанным в лесу. Почему-то эта сцена, когда Лань Сичэнь не задумываясь склоняется до земли перед кем-то, заставляет усомниться, а правильно ли Цзян Чэн распределил понятия «реальность» и «иллюзия». Лань Сичэнь поклонился, потому что за Цзян Чэна он радуется, как за себя, потому что плачет из-за его невзгод сильнее, чем из-за своих. Цзян Чэн не выдерживает этого зрелища, которое почему-то пронимает его до глубины души. — Цзян Чэн, куда ты? — Лань Сичэнь окликает его, но Цзян Чэн только прибавляет шаг, скрываясь за деревьями. Лань Сичэнь спешит за ним. — Цзян Чэн? Цзян Чэн! Цзян Чэн резко останавливается: — Лань Хуань, ты нашёл способ доказать, что я не в иллюзии? Он не подходит ближе, сохраняя дистанцию. Лань Сичэнь в замешательстве. Он-то думал, что Цзян Чэн вернётся к нему с радостными вестями, да и совсем в другом настроении. Однако, Цзян Чэн мрачнее тучи. Цзян Чэн холоден с ним, как будто Лань Сичэнь очень сильно обидел его. Это не так. Лань Сичэнь всё сделал правильно. Вот только Цзян Чэн больше не может жить в неопределённости. Жить в страхе, в непонимании, что произойдёт, невозможно. — Нет… — тихо отвечает Лань Сичэнь. — Лань Хуань, — Цзян Чэн снова зовёт его, стараясь, чтобы голос не выдавал никаких эмоций. Зверь вырывается, заранее зная, что умрёт. — Да, счастье моё? — нежно спрашивает Лань Сичэнь. Его улыбка заставляет на мгновение усомниться. Но это лишь мгновение. — Защищайся! — Цзян Чэн замахивается Цзыдянем. Лань Сичэнь не уклоняется. Мог бы даже достать меч, ведь Цзян Чэн предупредил, да и всю силу в удар не вложил, но он не двигается с места, даже защитный барьер не ставит. Цзян Чэн скалится. Приходится резко рвануть Цзыдянем на себя, чтобы удар не задел Лань Сичэня. Если бы Лань Сичэнь среагировал, это бы дало Цзян Чэну пищу для размышления. Если бы хотя бы отразил удар мечом — Цзян Чэну было бы легче. Но Лань Сичэнь готов был подставиться. Готов был к ране, даже глаз не прикрыл. — Я сказал тебе защищаться! — Цзян Чэн кричит, переполненный злостью и страхом. Только не понятно на кого именно он злится. — Хочешь, чтобы я ранил тебя?! «Пожалуйста…» Лань Сичэнь тяжело вздыхает. Судя по его взгляду, у него в голове нет ни одной трезвой мысли. Лишь нездоровая решимость. Он делает шаг по направлению к Цзян Чэну. — Не подходи! — Цзян Чэн дёргается, выставляет руку, держащую Цзыдянь, перед собой. Непонятно откуда появляется паника. Цзян Чэн сам не ведает, что творит. Просто откуда-то знает, что если Лань Сичэнь приблизится, он больше не сможет сражаться. Не сможет чётко анализировать и думать, не сможет быть уверенным в своих догадках. Он вообще ничего не сможет, потому что золотое ядро слишком реально, чтобы быть неправдой. Зверь так и останется в клетке? Полудохлый, искалеченный, не имеющий сил сделать полный вдох и пошевелиться. Если так, то его кровь будет постепенно заполнять пространство вокруг. В конце концов он захлебнётся. Умрёт в неволе, так и не увидев родных просторов в последний раз. Лань Сичэнь не слушается, идёт к нему. Шагает медленно, но твёрдо. Замахнись Цзян Чэн ещё раз — не дрогнет. Он не отпустит Цзян Чэна от себя — пусть хоть Небеса рушатся. — Не подходи! — уже тише, не так уверенно. Цзян Чэну кажется, что он видит этого дикого зверя, обречённого на мучительную смерть. Смотрит в его грустные, умные глаза и понимает, что скоро в них иссякнут проблески жизни. Животное пытается хрипло рычать. Только Цзян Чэн не понимает, на что — на кого — именно зверь так реагирует. Цзян Чэн смотрит на Лань Сичэня и осознаёт, что ему очень страшно. Цзян Чэна пробирает ужас. Ощущение, будто его сейчас безжалостно убьют вместе со скулящем зверем и выкинут в ущелье. Он не понимает, откуда у него такие мысли. Лань Сичэнь вообще не выражает агрессии. Однако, Цзян Чэн так сильно боится, что даже дышит через раз. Жуткое предчувствие не оставляет его. Или будто он сам умрёт. Сердце бьётся так быстро, что, кажется, в любой момент возьмёт — и остановится, прекращая мучения Цзян Чэна. Он как будто и боится, и ждёт этого. Ладонь упирается Лань Сичэню в грудь. Зверь громко и отчаянно воет, скалится, дёргает лапами, оголив когти. Царапает, ранит Цзян Чэна изнутри. Жалкое, несчастное животное. Его жизнь в чужих руках. — Если тебе станет легче, — Лань Сичэнь прижимает его руку к своей груди, будто давая согласие на абсолютно всё. Хочется закричать так громко, чтобы голос пропал. Цзыдянь возвращается в свой первоначальный вид. Длинные ресницы Лань Сичэня дрожат. А смотрит… Смотрит с такой надеждой, что душа Цзян Чэна в клочья рвётся. Будто у него больше ничего на свете нет, кроме него. Смотрит так, будто понимает его боль, будто и не думает винить, будто всё хорошо. Вот только… Нельзя так жить. Нельзя постоянно сомневаться в каждом дне своего существования. Нельзя остаться здоровым человеком в трезвом уме, ступив в распахнувшийся мрак. Нельзя вместе с собой ломать и того, кого любишь. Цзян Чэн потерян. Он не понимает, как действовать, как жить, как просто дышать. Ему кажется, что силы покинули его. Он больше ничего не может. Цзян Чэн едва стоит. Его тошнит от каждого собственного вдоха. Всё не должно было так быть. Всё не должно было упасть в бездну. Кажется, больше ничто не имеет смысла… Он не видит различий. Цзян Чэн искренне не понимает, где он. Всё сливается в одно большое месиво. Зверь молчит, не двигается. — Я сошёл с ума… — самому страшно от того, что срывается с губ. Лань Сичэнь выдыхает растерянно и шумно. Он касается щеки Цзян Чэна, привлекая внимание. Медленно, бережно, как будто не имеет на это права. Лань Сичэнь едва дышит, как будто его горячее дыхание может растопить кожу, и Цзян Чэн рассыпется нежными, благоухающими лепестками, насовсем пропадёт из этого мира. Жив ли он? — Я люблю тебя, — слова Лань Сичэня делают Цзян Чэну больнее, чем что-либо до этого. — Нет… — Цзян Чэн качает головой, не желая этого слышать. — Не говори так, Лань Хуань… — Я люблю тебя, — убеждённо повторяет Лань Сичэнь. Цзян Чэн чувствует, как на глаза набегают слёзы. Хмурится, сопротивляется, пытается часто моргать. Чувствует, как начинает дрожать всем телом, как хочется закричать и ударить самого себя. Он не достоин этих слов после всего, что сделал. Он опускает голову, чтобы Лань Сичэнь не видел его выражения лица. Мёртв ли давно? — Не надо… — Он в полном отчаянии. Слёзы катятся у него из глаз. Он совсем не сильный. Не такой, каким хотел бы быть. — Я уже не знаю, где реальность… Почему здесь всё так хорошо? Разве это может быть правдой? Я… Я не верю. Я не верю, что могу быть настолько счастлив. Я этого не заслуживаю. — Но тебе здесь вернули ядро, — Лань Сичэнь пытается как-то подтолкнуть Цзян Чэна к тому, чтобы он прекратил свои метания. — Этого не достаточно, чтобы…? — Там всё было намного реальнее! — Цзян Чэн перебивает, громко рыдая. Душевная боль вырывается наружу. — Там Цзян Усянь копал могилу для первенца Цзецзе! Там Цзинь Цзысюаня приковало к кровати! Там не было никакой Баошань Саньжэнь! Так почему я должен верить тебе?! Почему я должен думать, что тьма не обманывает меня?! — Счастье моё… — робко зовёт Лань Сичэнь. — Ты обещал, что докажешь, где правда, Лань Хуань! — выпаливает Цзян Чэн. Вот он — камень преткновения. Цзян Чэн не допускал и мысли, что на самом деле находится в реальности, потому что… В таком случае получается, что Цзян Чэн изменил Лань Сичэню. Не телом, но душой. Неужели его любовь, его тело, его душа — всё, что он хотел почувствовать, попробовать, узнать, было отдано не тому, кого он любит? Иллюзии, но не реальному человеку?! Бестелесному миражу?! Обманчивому мороку?! Противно! Мерзко! Отвратительно! Как будто упал на колени в сухую пыль, испачкав и руки, и ноги, и лицо. Цзян Чэн качает головой. Он не мог… Он не изменял! — Хотя бы что-то, чтобы я мог удостовериться… Всё, что угодно… — Цзян Чэн беспомощно хмурится. — Лишь бы ты был настоящим. Лань Сичэнь резко притягивает его к себе, крепко обнимая. Вжимает в себя так сильно, что и не вдохнуть. Он не думает о том, что Цзян Чэн испачкает его безупречное ханьфу без единой складочки своими слезами и соплями. В его жесте отчётливо читается желание защитить Цзян Чэна от всех невзгод. Цзян Чэн болен и душевно, и физически. Цзян Чэну было бы на это всё равно, как было плевать на себя и до этого. Да только Лань Сичэнь переживает за него больше, чем за себя. Цзян Чэн, захлёбываясь слезами, слышит, как Лань Сичэнь пытается спокойно вдыхать и выдыхать, выровнять своё судорожное дыхание. Он хочет взять себя в руки, чтобы быть опорой для Цзян Чэна в этот сложный момент, чтобы быть сильным, пока ему плохо и больно. Лань Сичэнь бездумно запускает пальцы в его волосы. Гладит, жалеет, успокаивает, водя короткими ногтями по затылку. Цзян Чэн прикрывает глаза. — Я обещаю сделать всё, чтобы ты забыл то, что видел там, — Лань Сичэнь практически шепчет. — Я постараюсь, чтобы ты наслаждался своей жизнью и не допускал даже мысли о том, что ты можешь быть чего-то не достоин. Если тебе сейчас тяжело, то пожалуйста, положись на меня, поверь мне, раздели со мной свои печали. Цзян Чэн упирается лбом в его плечо. Он слушает Лань Сичэня и не может найти в себе силы, чтобы обнять его. Уныние затопляет. Похоже, это цена за былое могущество. Тьма дала ему силу, с помощью которой он сумел повлиять на многое. Цзян Чэн сделал всё, что мог. Он позволяет Лань Сичэню обнимать себя, позволяет прикосновения, но всё это так… Цзян Чэн даже слова не может подобрать. Нет, не пусто, не ненужно, но как будто совсем не достаточно. — Я не хочу, чтобы ты страдал. Не нужно, лучше оставь меня, — Цзян Чэн кусает губы. — Ты же видишь, я не справляюсь. Я ни с чем не справляюсь, Лань Хуань! Я — обуза! Как для тебя, так и для семьи! Мне вернули золотое ядро, но никому легче от этого не стало! Я даже не знаю, реально ли мне его вернули! Я…! Лань Сичэнь целует его в висок. Долго и сильно, опаляя кожу горячими мягкими губами. Прижимает его к себе так крепко, будто хочет стать с ним одним целым. Цзян Чэну кажется, что его погребает последний вал. Когда они находятся так близко друг к другу, он уже ничего не может с собой поделать. Его чувства накрывают его, не давая и шанса на сопротивление. Внутри шипят мысли, отравляя душу. Почему он бежит от этого Лань Сичэня к тому, кого, возможно, не существует? Почему не хочет целовать этого Лань Сичэня? Почему во снах наслаждается пустыми фантазиями? Чувства, которые он не в силах побороть, выворачивают душу. Это так дико: одновременно наслаждаться происходящим и пытаться бороться с настойчивым ощущением, что целует кто-то чужой. Цзян Чэну кажется, что он не в себе, что он окончательно сошёл с ума. Два противоречия борются в нём, ввергая в отчаяние. Цзян Чэна настолько истерзала тьма, что он более не справится сам. Кажется, его суждения с самого начала были ошибочны. Зверь жалостливо скулит, скучая то ли по тому, что было, то ли по тому, что имеет. Не сдох, оказывается. Недоверчивый, побитый и трясущийся то ли от холода, то ли от нервного перенапряжения. Как выбраться из ловушки и вырваться на волю? Только где она, свобода? По какую сторону изгороди находится? Быть может, Цзян Чэн, совсем обезумев, прижимается к прутьям клетки, даже не понимая, что он находится на свободе? Быть может, всё, что его тянет обратно — это обман тьмы? И всё, что ему нужно, просто обернуться? «Лань Хуань… — он слишком уязвим и напуган. — Лань Хуань, Лань Хуань, Лань Хуань…» Он не знает, зачем мысленно зовёт его так же, как и звал там после бессонной ночи. Надеется ли он, что услышат, что ему ответят так же, как и тогда? Что бы это значило? Цзян Чэн не понимает, почему вспомнил об этом. Странный случай, как для реальности. Тогда Цзян Чэн списал всё это на проявления тьмы, сейчас — ничего уже предположить не может. Слишком много сомнений гуляют в его голове. Им нет конца. Цзян Чэн знает, что на его зов никто не придёт, ведь тот, кого он зовёт, уже стоит рядом. Но он всё равно продолжает, потому что там это работало. Там Лань Сичэнь услышал его. «Где ты… Где ты, Лань Хуань?» — Я не позволю тебе уйти. Я не отпущу, — Лань Сичэнь произносит это непоколебимо и уверенно. — Ты мне нужен, Цзян Чэн. Я хочу быть только с тобой. Что бы ни происходило, мы справимся с этим. Цзян Чэн тяжело вздыхает, упираясь лбом в плечо Лань Сичэня: — Я правда не в иллюзии? — Правда, — отвечает Лань Сичэнь. — Поверь мне, ты там, где должен быть. Цзян Чэн до боли закусывает нижнюю губу. Он думал, что его разум прояснится, когда он проверит пруд — не помогло. Надеялся, что все сомнения уйдут, когда он раскроет планы Цзян Усяня — стало ещё хуже. Что он может сделать? Пойти проверить пруд ещё раз? Теперь, с ядром? Попросить Лань Сичэня подождать ещё немного, ведь Цзян Чэну нужно понять наверняка? Да только Цзян Чэн уже проверял то место. Не один проверял, а с Лань Сичэнем. Хочется пойти туда ещё раз. Зачем? Потому что паранойя вместе со страхом внутри все органы переворачивают. Если он ничего не найдёт, то будет искать другие способы для сомнений. И что в итоге? Жизнь потратит на «проверки»? «Я не знаю, что со мной не так. Почему как бы ни пытался понять что к чему, ничего не получается? — Цзян Чэн чувствует, что дошёл до грани. Хочется самому себе дать звонкую пощёчину, чтобы наконец отрезвило. — Я так устал от этого всего… Я просто хочу, чтобы моя семья была счастлива… Я просто хочу, чтобы мы с тобой были счастливы, Лань Хуань! Когда же у нас всё получится?! Когда же тьма перестанет издеваться над нами?! Когда же уже наконец-то мы сможем найти душевный покой?!» Интуиция молчит, зверь — тоже. Цзян Чэн не знает, что не так с ним и с его жизнью. Абсолютная растерянность не даёт сделать какой-либо выбор. Страшно ошибиться. У него есть лишь одно желание, которое он озвучивал уже много раз. Баошань Саньжэнь сказала, что домой его приведёт судьба. Ему не остаётся ничего, как поверить. Он вдыхает медленно и глубоко. Цзян Чэн полагается на судьбу — больше не на кого. Из уважения к Лань Сичэню он не пойдёт к пруду. Не пойдёт, потому что никогда не опустится до того, чтобы подозревать Лань Сичэня в обмане. Цзян Чэн не позволит себе этого, как бы сильно ни хотелось убедиться ещё раз. — Я верю… — на выдохе сообщает Цзян Чэн. — Я тебе верю, Лань Хуань. Он заставляет себя верить. Насилу оттягивая зверя, переполненного ужасом и сомнениями, от прутьев. Он идёт на это из чистого отчаяния. Заставляет себя говорить то, чего совсем не чувствует, потому что более не имеет права сомневаться. Как бы сильно ни хотелось забиться в угол, он должен взять себя в руки. Даже если придётся собственноручно вырывать из себя воспоминания, резать по живому и сдерживать сумасшествие. Ему нужно держаться. Ради Лань Сичэня и Сюэ Яна. Он обещал себе сделать их счастливыми. Он обещал заботиться о них, обещал быть рядом, обещал быть опорой. Цзян Чэн более не может позволить себе прислушиваться к собственным чувствам, потому что уж слишком долго он является слабым звеном. Если Цзян Чэну придётся заставить замолчать собственные чувства, он это сделает. Он выпрямляется, заглядывая в честные, добрые, красивые глаза Лань Сичэня. Цзян Чэн целует Лань Сичэня в щёку. Не в губы, потому что этого он сделать не может. Внутренний голос язвит: «А того, что там остался, поцеловал бы?» Цзян Чэн хмурится, не желая отвечать на этот вопрос. Он не хочет об этом даже думать, но… Поцеловал бы. Если быть откровенным, только его поцелуев Цзян Чэн и жаждет. Однако, он заставляет целовать себя этого Лань Сичэня, потому что всего, что осталось позади, не существует. Цзян Чэн должен забыть обо всём, как о страшном сне. Он целует человека, которого должен полюбить сильнее, чем любил до этого. Однако, налобная лента Лань Сичэня всё ещё находится на его предплечье. Цзян Чэн будет верен ему даже в мыслях. Даже если и вконец сойдёт с ума, Цзян Чэн останется с Лань Сичэнем. Они нужны друг другу. Цзян Чэн прекрасно знает, что если они разлучатся, каждому будет хуже во сто крат. Но за измену там и тогда Цзян Чэн никогда себя не простит. Лань Сичэнь неспешно целует его в уголок губ. Касается осторожно и ласково, вызывая табун мурашек. Хочет ли он стереть слёзы Цзян Чэна, исцелить душевные раны, отвлечь — всё одно. Он нежно ведёт губами к скуле, мажет по кончику брови, выцеловывает путь к уху. Лишь это является опровержением тысячи сомнений и причиной испепеляющей боли. И горько, и сладко. Цзян Чэну очень жаль. Он не должен чувствовать всего того, что застряло в его плачущем сердце. Он сделает всё, чтобы искоренить всё неправильное и обманчивое. Цзян Чэн более не будет сомневаться в Лань Сичэне, потому что Лань Сичэнь ни разу не давал повода для этого. Он не заслужил быть тем, кому достался такой сложный человек, как Цзян Чэн. Он заслужил намного больше того, что Цзян Чэн может ему дать. «Я ненормальный псих, раз всё ещё не могу отвязаться от прошлого, — Цзян Чэн всё списывает на своё больное сознание. — Я забуду, обязательно забуду всё, что было. Нельзя позволять влиять произошедшему там, на то, что есть и будет здесь». На самом деле Цзян Чэну нужно время. Он не может по щелчку пальцев перекроить свои чувства и мироощущение. Однако, он пойдёт Лань Сичэню навстречу. Цзян Чэн хочет как можно быстрее выкарабкаться из этого сложного, неопределённого состояния. То, что ему сложно иметь какую-либо близость с Лань Сичэнем, не значит, что Цзян Чэн разлюбил его. Это не значит, что Цзян Чэн хотел бы быть с кем-то другим. Цзян Чэн сейчас просто не способен на это. За последнее время он испытал слишком много событий, потратил так много эмоций, что сейчас всё внутри стремится к пустоте и небытию. Цзян Чэну нужно отдохнуть. Ему нужно спокойствие, чтобы снова подняться и распрямить плечи. — Лань Хуань, нам пора, — Цзян Чэн отстраняется. — Цзян Усянь ждёт меня в деревне. — Давай я подвезу тебя? — Лань Сичэнь не хочет его отпускать. Он быстро нашёл причину, чтобы они побыли вместе ещё немного. — Так будет быстрее. — Только не в саму деревню, а к подъезду к ней, — Цзян Чэн не имеет ничего против, поэтому соглашается. Он становится на меч Лань Сичэня, вспоминая, как же приятно летать. Цзян Чэн дождаться не может, когда сможет полетать на своём мече вместе с Сюэ Яном. Чувство свободы переполняет его, но мирские печали не дают полностью насладиться моментом. Лань Сичэнь летит низко, чтобы не привлекать внимания. Он прижимает Цзян Чэна за талию, хотя в этом нет особой необходимости. Цзян Чэн же не дитё малое, чтобы с меча свалиться, тем более, что Лань Сичэнь совсем не спешит. На самом деле Цзян Чэн предпочёл бы пройтись пешком. Подсознательно хочется оттянуть момент встречи. Лань Сичэнь спускается там, где просил Цзян Чэн. — Счастье моё, что-то не так? — осторожно спрашивает Лань Сичэнь, видя, что настроение Цзян Чэна едва ли можно назвать хорошим. — Я должен извиниться перед Цзян Усянем, — Цзян Чэн не увиливает от ответа. — Надеюсь, он простит меня. Лань Сичэнь мягко улыбается: — Конечно же простит. Он же твой брат. — Верно, он — мой брат, — Цзян Чэн невесело усмехается. — А я не верил ему. «Как и тебе», — это остаётся не произнесённым, но прекрасно читается во взгляде Цзян Чэна. — Я думаю, он поймёт причины, почему ты так сделал, — Лань Сичэнь коротко целует Цзян Чэна в лоб на прощание. — Буду ждать тебя в Пристани Лотоса. Цзян Чэн кивает и разворачивается. Он должен идти. До деревни всего ничего. Мороз прихватил слякоть, поэтому дорога не должна быть неприятной. Цзян Усянь не обманывал его. Все обвинения Цзян Чэна были ложными, навеянными тем, чего никогда не было. На душе паршиво — Цзян Чэн обидел Цзян Усяня без реальной причины. Он очень зол на себя из-за этого. Цзян Чэн оборачивается, проверить, улетел ли Лань Сичэнь. Нет, не улетел. Стоит и смотрит Цзян Чэну вслед, провожая его взглядом. Похоже, он собрался проследить, что Цзян Чэн зашёл в деревню, и только тогда улететь. Лань Сичэнь машет ему рукой, улыбаясь из-за того, что Цзян Чэну не всё равно, что с ним. Цзян Чэн фыркает и отзеркаливает жест. На душе становится как-то теплее. Цзян Чэн продолжает свой путь, кусая губы, чтобы скрыть улыбку, хоть его никто и не видит. «Постоялый двор должен быть где-то на главной улице», — Цзян Чэн натягивает капюшон, чтобы скрыть своё лицо. Деревня совсем не большая. Большинство жителей — старики и старухи. Почему-то никто особо не хочет здесь жить. Цзян Чэн быстро находит постоялый двор. Здание очень сильно выделяется на фоне других. Зайдя внутрь, Цзян Чэн оглядывается. Помещение совсем не большое. За столами сидит только один человек, в котором Цзян Чэн узнаёт адепта, который приехал с ними. Видно, Цзян Усянь ждёт его в комнате наверху. Адепт, едва увидев Цзян Чэна, сразу встаёт и направляется к нему. — Добрый день, молодой господин, — адепт кланяется ему. — Прошу следовать за мной. Он предусмотрительно не называет ни имён, ни рангов, ни фамилий. Знает, что никто не должен знать, кто они. Цзян Чэн поднимается за ним по лестнице. Адепт становится у двери одной из комнат, указывая, где находится Цзян Усянь. Быстро, чётко и без лишних слов. Цзян Чэн заходит в комнату без стука. Цзян Усянь сидит с пустой пиалой в одной руке и с кистью — в другой. Вероятно, он чем-то занимался, пока ждал Цзян Чэна. Как только Цзян Усянь встречается взглядом с Цзян Чэном, то тут же кидает всё на стол, звеня пиалой и брызгая чернилами с кисти по столу. Он подрывается на ноги, расширенными глазами смотря на Цзян Чэна. — Ну что? — он нервно щёлкает пальцами, пока Цзян Чэн закрывает дверь. — Как всё прошло? Цзян Чэн косится на дверь, подходя ближе. Даже если адепт и хорошо справляется со своей задачей, это не значит, что он не слышит их разговор. Стены здесь такие же тонкие, как и рисовая бумага. Цзян Чэн устанавливает внутри комнаты барьер. Не успевает он ответить хоть что-либо, как Цзян Усянь набрасывается на него с объятиями, чуть ли не сбивая с ног. Цзян Чэн, и без того опешив, слышит громкий смех вперемешку со всхлипами. Цзян Усянь ничего сказать не может, заливается ещё громче, когда Цзян Чэн тоже обнимает его. Цзян Усянь слишком сильно переживал за него, иначе бы сейчас всё напряжение не выходило из него вспышками противоречивых на первый взгляд эмоций. Цзян Чэн быстро моргает, чувствуя, что у него тоже слезятся глаза. Цзян Усянь ревёт в голос на его плече, потому что испытывает огромное облегчение. Цзян Чэн крепче обнимает Цзян Усяня. Какая знакомая сцена, как будто из детства, когда Цзян Усянь где-то встречал собаку и пугался до смерти. Цзян Чэн тогда отгонял собак, а потом успокаивал Цзян Усяня, чувствуя себя ответственным старшим братом. Воспоминание заставляет грустно улыбнуться. Сколько воды утекло с того времени, сколько ошибок они совершили… Как жаль, что Цзян Чэн сомневался в Цзян Усяне. Как досадно, что завидовал и злился из-за места главы ордена, что отдалялся, когда Цзян Усянь пытался разузнать, что же случилось с Цзян Чэном на самом деле. Ведь можно было бы всё сказать сразу, и уже давно ходить с золотым ядром. Как же глупы, самонадеянны и ошибочны зачастую оказываются решения прошлого. Как же легко человек под влиянием дурных веяний забывает о своей семье. Бывает, что семья — совсем не крепость и совсем не в помощь. Но ведь у Цзян Чэна всё совсем по-другому. У Цзян Чэна семья — это действительно защита и поддержка. Тем не менее, слова даются с огромным трудом: — Прости, что не верил тебе. Я был не прав. Цзян Усянь отстраняется. Заплаканный, с красными глазами и носом, но с широкой улыбкой. Он даже не пытается сдерживать свои эмоции. Цзян Усянь берёт Цзян Чэна за плечи, смотря на него с огромной братской любовью. — Я так рад, что теперь с тобой всё хорошо! Ты даже не представляешь, насколько! Не могу поверить, что это произошло! Не могу поверить… — Цзян Усянь гнусавит, посмеивается от звука своего голоса. — Как же я счастлив, Цзян Чэн! Я знал, что она тебе поможет! Я верил! Он ликует, даже и не думая вспоминать об обидах и неприятных словах. Цзян Усянь протирает своё лицо рукавом. Цзян Чэн не удерживает себя — одна слеза скатывается по щеке. — Я больше никогда не буду сомневаться в тебе, — обещает Цзян Чэн. «Я больше никогда не забуду о том, что мы с тобой братья, Цзян Усянь». — Не плачь, Цзян Чэн, — Цзян Усянь вытирает и его щёки, пытаясь шутить. — Сейчас деревню затопит. — На себя посмотри, придурок, — бурчит Цзян Чэн, но говорит это совсем не со зла. — У самого с носа течёт. Цзян Чэн был рабом тьмы. Он искренне поверил в то, что Цзян Усянь предал его, что свёл их родство, их дружбу, всё, что они когда-либо сделали друг для друга к тому, за что нужно платить. Сейчас, слыша то, как Цзян Усянь плачет за него, Цзян Чэн понимает, что всё не так. Цзян Усянь не ограждает себя от семьи, не ставит себя в положение, когда он должен быть за что-то должным. Он ничем не обязан ни Цзян Чэну, ни семье. Никто не считает его придатком или запасной версией. И Цзян Чэн, и Цзян Яньли относятся к Цзян Усяню, как к родному брату. Никого в семье не заботит, что у него другая мать. Цзян Чэн всегда считал Цзян Усяня равным себе, а не каким-то бастардом. Так и должно быть. Семья должна заботиться друг о друге. Цзян Усянь хохочет, шмыгая носом: — Вот вернёмся, такой пир закатим! — он разводит руки в стороны, как бы показывая масштаб. — Деньги побереги, — упрямится Цзян Чэн. — Нужно это отпраздновать, Цзян Чэн! Даже ничего мне не говори, — отмахивается Цзян Усянь. — Мой брат наконец-то вернулся на светлый путь и теперь будет жить долго и счастливо! Всё теперь будет хорошо! — Поедем домой, Цзян Усянь, — Цзян Чэн хмыкает. Если Цзян Усяню что-то в голову взбредёт, от уже и не выбьешь. — Сначала поедим, — говорит Цзян Усянь. — А потом да, Цзян Чэн. Потом мы вернёмся домой.