Сорванный лотос

Храм предков молчалив и одинок. Цзян Чэн закуривает благовония и кланяется два раза. Поминальные таблички хранят имена почивших. Цзян Чэн знает о них лишь по летописям. Всё ли, написанное там, является правдой? История умолчит об этом, унося своими бурными водами в небытие каждый прожитый день. Остаётся надеяться, что хотя бы иероглифы в свитках сохранят память о жизнях великих заклинателей. Цзян Чэн в любом случае испытывает к ним уважение. Для него не важно, какими людьми они были, ведь благодаря ним орден Юньмэн Цзян процветал и укреплялся. Прошлое должно остаться в прошлом, какое бы оно ни было. Цзян Чэн хотел бы, чтобы из его памяти вымыло всё, что происходило. Все невзгоды, заставляющие его сомневаться в правдивости происходящего. Он хотел бы, чтобы Юньмэн, что всегда лечил его от тяжб и невзгод, снова помог обновить душу. Цзян Чэн хотел бы смыть с себя каждое несчастье, которое тяготит его сердце. Цзян Чэну кажется, что он зациклился на том, на чём совсем не нужно. Сложно собирать себя по частям заново. Как и вспоминать, что было до того, как ему явилась Юй Цзыюань. Что тогда чувствовал Цзян Чэн? Кажется, он был счастлив в преддверии предстоящей свадьбы. С того дня налобная лента Лань Сичэня остаётся на его предплечье. Она теперь там навсегда. Всё, что Цзян Чэн выстраивал, что пытался исправить, что возводил, рассыпалось, унесённое ветром. Будто и не было ничего. Лишь в его памяти останутся события, которые вытрясли его душу, которые были отданы на суд судьбе. Быть может, даже хорошо, что всего этого не было, ведь жизнь не может издеваться над ним вечно. Цзян Чэн хочет оставить их в покое, очень старается, но не может. Наверное, время для этого ещё не пришло. Поминальная табличка Цзян Чи находится дальше всех. Цзян Чэн вынимает цветок сливы из мешочка цянькунь, кладя его около поминальной таблички Цзян Чи. О его жизни мало что известно. Точнее, мраком покрыта часть до того, как он стал главой ордена. Известно лишь то, что он был странствующим заклинателем. Всё остальное — записано в поучение следующим поколениям. Нет ни слова о Баошань Саньжэнь, ни намёка. Если бы она сама не упомянула о дружбе с Цзян Чи, Цзян Чэн бы никогда даже не подумал об этом. А ведь он помогал сажать сливовые деревья на горе, где Баошань Саньжэнь основала свою обитель. Что случилось с их историей? Был ли между ними раздор, или они решили сохранить свою дружбу в тайне, чтобы невежды не искали путь к Баошань Саньжэнь через Цзян Чи? Всё может быть. В любом случае, это совсем не важно. Если они решили не распространяться об их дружбе, значит, на это были причины. Цзян Чэн идёт к поминальной табличке Юй Цзыюань и становится напротив неё на колени. Он долго бездумно смотрит на вырезанные иероглифы. Он не знает, с чего начать. Не знает, сможет ли закончить. Цзян Чэн чувствует себя никчёмно и потерянно. Он обещал себе перестать сомневаться, но всё ещё… — Матушка, Вы просили не беспокоить Вас. Матушка… — ему нужна помощь. Он сам не справляется. — Этому сыну вернули золотое ядро… Великая наставница Баошань Саньжэнь вернула. Оказывается, Цзян Усянь не врал. Он отвёз меня куда-то… Этот сын видел её, Матушка. Иногда не понимал всё, что она говорит. Но видел! Она впустила этого сына на гору, а у подножия ждал Лань Хуань, и… Цзян Чэн прерывается. Это не то, что он хотел рассказать. Ну и где его поставленная речь, которой он так резво апеллировал на советах орденов? Пред Юй Цзыюань она превратилась в ничто. Цзян Чэн снова чувствует себя ребёнком, который не в состоянии складно вести свой рассказ. Он, тяжело вздыхая, пытается правильно подбирать слова, чтобы не быть в глазах Юй Цзыюань совсем уж жалким. Что ему рассказать далее? Что он не очень-то и счастлив возвращению на светлый путь? Что он вконец запутался? «Позорище…» — Дело в том, что тёмный путь совсем помутнил мой разум. Я не знаю, где правда, а где — ложь. В реальности ли я или в иллюзии? Там, где я был, всё ощущалось очень реалистично. Да ещё и Цзинь Гуанъяо… Матушка, он снова явился мне, а потом я оказался здесь. Я никак понять не могу: это он меня здесь запер, или меня Лань Хуань вернул наконец в реальность? — если говорить, то говорить до конца. — Матушка, этот сын просит Вас о помощи. Мне бы хотя бы знак, хотя бы что-то, чтобы я только мог понять, где я. Лань Хуань… Он так натерпелся из-за меня… Но я не могу… Я вообще ничего не могу, даже смотреть на него иногда не могу. Потому что я не то что себе и своим ощущениям не верю, я уже и ему не верю, Матушка. Как такое вообще возможно, чтобы не верить тому, за кого готов жизнь отдать? Матушка… Прошу вас, дайте хоть какой-то знак. Я не молю о большем. Если я заслужил всё это, то Лань Хуань — нет. Он не заслужил мучиться из-за меня. Матушка, этот сын так сильно нуждается в вашем напутствии… Матушка… Умоляю вас… Цзян Чэн замолкает. Он ждёт, сам не понимая чего именно. Цзян Чэн просто надеется, что Юй Цзыюань поможет ему отрезвить ум. По-настоящему. Самовнушение Цзян Чэна не работает. Чувства не подвластны дисциплине. Они или существуют, или — нет. Третьего не дано. И всё, что сейчас нужно Цзян Чэну, — это знак, который даст путь к переосмыслению и освобождению. Он тащит с собой намного больше, чем следует. Часть груза следует выкинуть из своего сердца. Однако, какую из? Как бы не ошибиться… Благовония медленно догорают. Ничего не происходит. Вообще ничего. Ни птица не запела, ни резкий порыв ветра не заглянул в Храм предков, ни мелкая вещь не упала — всё так, как и было. К счастью или нет — понять сложно. Мёртвые мало как могут повлиять на мир живых. Может, оно и к лучшему, что Юй Цзыюань не стала ничего делать — с её душой и так были проблемы. Наверное, рисковать действительно не стоит. — Простите, что Вам пришлось выслушать это. Этот сын не должен был просить Вас о чём-то, — он встаёт с колен. — Не беспокойтесь обо мне, Матушка. Я со всем справлюсь. Обещаю Вам. «Если бы я только мог понять, что и как… — Цзян Чэн опускает взгляд. — Всё было бы намного-намного проще». Даже с золотым ядром жизнь не становится простой и лёгкой. Тёмный путь коварен — он до последнего удерживает человека, распространяя на него своё влияние. Поэтому все и твердят, что не следует ни под каким предлогом использовать тёмную энергию. Цзян Чэна ждут. Цзян Усянь решил устроить праздничный семейный ужин. Цзян Чэн воспользуется случаем, чтобы объявить о новостях. Не только о том, что ему вернули ядро. Насколько Цзян Чэн помнит, никто из семьи не знает об их с Лань Сичэнем отношениях. Там Цзян Чэн сообщил всё в последний момент. Повторять свою ошибку он не собирается. Пусть всё будет, как положено. Цзян Чэн входит в зал, оглядывая всех, кто сидит за столом. Странное чувство гуляет в нём. Он уже видел всё это. По другому поводу, с другими событиями и людьми, но видел. Застолье на Новый год, где собралась вся семья, всплывает в памяти. Там не было Лань Сичэня рядом, но и Цзинь Цзысюаня с Сюэ Яном здесь нет. Тем не менее, Цзян Яньли совсем не выглядит одинокой, сидя за своим столом. Она задумчиво поглаживает свой живот, выглядя счастливой и здоровой. Это делает Цзян Чэна счастливым. Возле Лань Сичэня оставлено место для Цзян Чэна. Всё это выглядит очень по-семейному. — О, пришёл наконец, — Цзян Усянь, подходя сзади, хлопает по плечу. — Ну наконец-то! А то я уже есть хочу. — Придётся тебе поголодать ещё немного, — Цзян Чэн даже и не думает жалеть Цзян Усяня. — Я хочу сделать объявление. — Какое ещё объявление? — спрашивает Цзян Усянь, изображая абсолютно несчастное лицо. — Что может быть важнее еды? — Я выхожу замуж, — отвечает Цзян Чэн. Вдруг все затихают, устремляя свой взор на Цзян Чэна. Лань Сичэнь явно не ожидал от Цзян Чэна такой инициативы, особенно учитывая, что Цзян Чэн был тем, кто просил его сохранять всё в секрете. Лань Сичэнь смотрит на него поражённо, но в то же время Цзян Чэн видит в его глазах вспышки счастья. — Обряды ещё никто не проводил, — Цзян Чэн говорит уже менее уверенно. На него накатывает волнение. — Однако, мы с Лань Хуанем твёрдо уверены в своём решении. Цзян Яньли ахает, прикрывая рот ладонью: — Ох, А-Чэн… И ядро вернули, и свадьба будет. Счастье-то какое! Цзян Усянь стоит с широко распахнутыми глазами. Он очень удивлённо смотрит то на Цзян Чэна, то на Лань Сичэня, явно ожидая услышать подробности. — Примите мои поздравления, Цзэу-цзюнь, — Цзян Яньли приветливо улыбается. — Благодарю вас, госпожа Цзян, — благодарит её Лань Сичэнь. — За это нужно выпить, — наконец отмирает Цзян Усянь. — Я в шоке! И рад очень! Но… Вот это да. Цзян Чэн, и ты бы ещё до свадьбы молчал! — А ну цыц! Когда хотел, тогда и сказал! — Цзян Чэн привычно с ним припирается, направляясь к своему месту. — Цзэу-цзюнь, выпьете с нами? — задорно спрашивает Цзян Усянь, переключая своё внимание на Лань Сичэня. Он уже тоже сидит, и даже успел наполнить свою пиалу. — За счастливый брак с Цзян Чэном. Цзян Чэн слегка хмурится. Да, Лань Сичэнь может перенести алкоголь в малом количестве, но это также зависит от количества и крепости алкоголя. Лань Сичэнь замечает обеспокоенный взгляд Цзян Чэна. Он едва заметно кивает ему, как бы показывая, что всё в порядке. — За это нельзя не выпить, глава Цзян, — улыбается Лань Сичэнь. Пьют все, кроме Цзян Яньли. Цзян Чэн наблюдает за счастливым Лань Сичэнем, который оценил сюрприз и открытость Цзян Чэна. Это не просто признание перед семьёй их отношений. Это намного больше: уважение, признание и заявление о серьёзных намерениях. Они не говорили о замужестве с тех пор, как посетили вместе Храм предков, но Цзян Чэн считает, что всё должно происходить иначе. И даже если он всё ещё ни в чём не уверен, Цзян Чэн должен поступать правильно. Мягкая улыбка Лань Сичэня стоит того. — А хоть примерную дату уже запланировали? — Цзян Усянь явно хочет втянуть Цзян Чэна разговор, да только Цзян Чэн ведёт плечом. — Весной, — Лань Сичэнь отвечает вместо него. Цзян Чэн лишь отдалённо слушает беседу. Он больше думает о своей стратегии, о переосмыслении прошлого и извлечении из него уроков. О том, что теперь у него появилась возможность самому тренировать Сюэ Яна, и Цзян Чэн действительно не может дождаться, когда сможет самостоятельно заниматься с Сюэ Яном, без посторонних людей. Это ведь очень важно для детей, когда именно родители обучают их чему-то. Цзян Чэн уже даже и не думает о Сюэ Яне, как о своём ученике. Он чётко намерен его усыновить. Нужно будет ещё раз поговорить с Лань Сичэнем на эту тему. Нужно будет всё тщательно спланировать и подготовиться перед их свадьбой. Цзян Чэн уже морально готов к тому, что Вэнь Юань всё же будет плакать, а не радоваться, узнав о новостях. Поэтому для начала Цзян Чэн планирует его «задобрить», купив каких-нибудь сладостей. Он понимает, что новости эти для Вэнь Юаня радостными не будут в любом случае, но подсластить всё же надо. Первой собирается Цзян Яньли: — Простите, что не посижу с вами подольше. — Ну что ты, Цзецзе! Не за что извиняться, — Цзян Усянь, быстро допивая остатки своего вина, тоже встаёт. — В твоём положении нужно побольше отдыхать! — И я пойду, — говорит Цзян Чэн. — Не посидишь даже? — дуется Цзян Усянь, а потом машет на него рукой. — Ну и ладно. Всё равно ты сегодня неразговорчивый какой-то. Потом из тебя все подробности вытяну. Цзян Чэн, слыша это, лишь закатывает глаза. Он прощается со всеми и идёт к себе. Слышит за собой шаги Лань Сичэня, но ничего не говорит по этому поводу. Он уже привык, что Лань Сичэнь всегда находится рядом. Они вместе заходят в покои. Цзян Чэн отдаст всё течению времени. Пусть всё само станет на своё место. — Я так счастлив, что ты рассказал всем о нас, — Лань Сичэнь обнимает его со спины и целует в шею. Цзян Чэн от неожиданности вздрагивает и подаётся вперёд. Это выглядело так, будто ему неприятны объятия Лань Сичэня, как будто Цзян Чэн от них специально уворачивался. Он замирает, чувствуя панику. Тело двигалось само — самоконтроль подвёл. Цзян Чэн просто не смог себя удержать в нужный момент. — Лань Хуань, я устал. Спать хочу, да и на завтра планов много, — Цзян Чэн неумело врёт, чтобы хоть как-то спасти положение. — Доброй ночи. Он отходит на пару шагов, чувствуя натянутую тишину. Цзян Чэн берётся за пояс, чтобы изобразить какую-то деятельность. А Лань Сичэнь всё стоит, более не предпринимая попыток коснуться. — Спешишь быстрее целовать его во снах? — в голосе слышится обида. Цзян Чэн вздрагивает и оборачивается. Лань Сичэнь спрашивает так, будто уже знает ответ на свой вопрос, но хочет услышать это от Цзян Чэна. Лично из его уст, чтобы более не мучаться в догадках, чтобы то, что витает в воздухе, было озвучено вслух. Лань Сичэнь смотрит так, как будто готов услышать всё, что угодно, как будто готов ко всему. Иногда о некоторых вещах нельзя молчать. Недосказанность отягощает их обоих. Иногда нужно резать по живому, чтобы вырезать гной из раны, чтобы она зажила. Лань Сичэнь, похоже, решил, что тянуть далее не имеет смысла. — Что… Откуда ты… — Цзян Чэн быстро догадывается. — Так это был ты. — Я не должен был этого делать, — Лань Сичэнь ничего не отрицает. — Но и ты сказал, что веришь мне. Такова твоя вера, сердце моё? Тогда это был не сон. Тогда этот Лань Сичэнь, не сдержавшись, целовал его. Оказывается, Цзян Чэн, бездарный актёришка, давно уже выдал себя. Когда наивно говорил то, что думает, когда звал к себе, когда говорил о тоске, когда просил поцеловать. Когда до и после этого был холоден, потому что не верил. Лань Сичэнь молчал, терпел несправедливость, ждал — надеялся. Он давал Цзян Чэну время прийти в норму, но с каждым днём Лань Сичэню всё больнее. Цзян Чэн с трудом вливался в жизнь, чуть не утопился, побывал у Баошань Саньжэнь… А толку? Что же это за отдельный вид мучений: привыкать ко всем, кроме Лань Сичэня?! — Скажи честно, ты влюблён в него? — постановка вопроса ранит. «Влюблён. Так же, как и в тебя, — Цзян Чэн понимает, насколько абсурдны его мысли. — Но любить обоих не правильно, не так ли? Даже если эти два человека по своей сути являются отображением одной и той же души». — Я люблю Лань Хуаня, — Цзян Чэн старается до последнего держать себя в руках. — Которого из нас? — Лань Сичэнь спрашивает с отчаянием, в попытке добиться чёткого ответа. Ресницы Цзян Чэна дрожат. Он очень чётко чувствует, как внутри Лань Сичэня начинает зарождаться истерика. Пока что он ещё держит лицо, но ещё немного — и она выиграет. Потому что Цзян Чэн не может ответить. Пытай его, хоть смертью угрожай — не сможет ничего сказать. Ответ: «Обоих», — самое худшее, что может сказать Цзян Чэн. Но именно это слово застряло в голове. Цзян Чэн должен выбрать. — Нельзя любить то, чего не существует, — он заставляет сказать себя то, что должен. «А если можно — то эта любовь не приведёт ни к чему хорошему». — Тайны не сделают наш брак счастливым, — Лань Сичэнь тяжело вздыхает. — Если я тебе противен, нужно было сказать сразу. Последние слова ранят. Лань Сичэню хватило и взгляда на Цзян Чэна, чтобы понять истинное положение вещей. Как бы ни заставлял себя Цзян Чэн, как бы ни обращался к голосу разума и долга, как бы ни уговаривал совесть — Лань Сичэнь видит его насквозь. Видит ложь, сомнения и неприкаянную душу. Цзян Чэн может обмануть своим поведением кого угодно — пей, веселись, поддерживай беседы. Но Лань Сичэня не обманешь. Он видит намного больше других. — Лань Хуань… — он не понимает, что именно хочет сказать, потому что все слова разом вылетают из головы. — Что же мне сделать, чтобы ты действительно поверил мне…? Раз тьма всё знает… Раз я бессилен… Как доказать… Как…? — мысли вслух человека, который разоблачил обман со стороны своего возлюбленного. У Лань Сичэня откровенно сдают нервы, да ещё и алкоголь расшатал их. Он говорит тихо. Так хотя бы слёз не будет слышно. А они есть. Много. Они бесшумно скатываются по побледневшим щекам. — Что мне сделать, если ты ничему не веришь… Даже мне… Цзян Чэн, приблизившись, растерянно касается его щёк: — Лань Хуань… — пытается большими пальцами утереть слёзы. — Ты же не веришь, да? — звучит совсем уж жалостливо и разбито. — Я же вижу, что не веришь… Цзян Чэн не может слушать такое из уст Лань Сичэня. Видеть Лань Сичэня настолько беззащитным и несчастным — хуже смерти. Хочется утешить, обнять, поцеловать. Сделать всё, чтобы Лань Сичэнь не плакал и не страдал. Только вот это всё из-за него, из-за самого Цзян Чэна. Это он является тем, кто обидел Лань Сичэня. Именно он, кто наоборот должен оберегать его от невзгод. Сколько всего лежит на плечах у Верховного Заклинателя? Сколько забот, дел и переживаний? Кажется, будто он со всем справляется, идеально выполняет свои обязанности. Только вот не стоит забывать, что этот самый Верховный Заклинатель — тоже человек, который в данный момент плачет из-за несправедливости со стороны Цзян Чэна. Плачет, потому что он не железный, не каменный, не ледяной. Потому что судьба взвалила на него намного больше положенного. Плачет, потому что любит Цзян Чэна, но совсем не чувствует в последнее время взаимности. — Я бы всё отдал, чтобы ты поверил мне… — Лань Сичэнь, изломив брови, умоляюще смотрит в глаза Цзян Чэна. Честность, которая льётся из глубин его души. — Всё, что угодно… Цзян Чэн хмурится, мучаясь от того, что видит. Он не мог даже предположить, что такой разговор может когда-либо произойти между ними. Цзян Чэн не был готов к нему. Однако, он действительно сделал Лань Сичэню своим поведением слишком больно. Цзян Чэн даже не имеет права на оправдание. Он не должен был врать тогда. Цзян Чэн раскаивается от всего сердца. Лань Сичэнь кажется маленьким, совсем крохотным, уязвимым настолько, что страшно коснуться сильнее положенного, страшно слово подобрать не то, что следует. К сердцу бы такого Лань Сичэня приложить — там ему будет спокойнее. Лань Сичэнь накрывает его ладони своими: — Пожалуйста, поверь мне… — губы Лань Сичэня дрожат. Ему очень плохо, хотя он как всегда старается не показывать этого. И всё же, капля за каплей срываются с его подбородка. — Пожалуйста, любовь моя, пожалуйста… Лань Сичэнь умоляет его, потому что другого выхода из ситуации не видит. Он просто хочет, чтобы Цзян Чэн не отдалялся, чтобы любил его. Лань Сичэнь не может без Цзян Чэна — много раз уже в этом признавался. Он жаждет, чтобы Цзян Чэн был только его, не думал ни о ком другом, чтобы было, как раньше. Сердце в груди Цзян Чэна заходится беспокойным стуком. Цзян Чэну искренне жаль. — Пожалуйста… Пожалуйста, душа моя… — Лань Сичэнь скулит, задыхаясь от слёз. Он не может справиться с рвущимися наружу чувствами. Как будто просит не только поверить, а умоляет о большем. — Пожалуйста… Пожалуйста… Это ведь моя налобная лента находится на твоём предплечье… Цзян Чэн чувствует, что Лань Сичэня в его руках мелко трясёт. Видит его красные и блестящие из-за слёз глаза. Сердце не выдерживает, распадается на части из-за такого Лань Сичэня: нуждающегося в ласке, заботе и любви. Такой сильный и слабый одновременно. У Цзян Чэна единственное желание в данный момент — делать всё, что Лань Сичэнь захочет. Его просят о вере — о любви — так отчаянно, словно это Лань Сичэню жизненно необходимо. Цзян Чэн, видя искренность, понимает, что не может не верить. Осознаёт, что, ломая Лань Сичэня собственными руками, он достигает цели. Дорого платит, очень дорого. Цзян Чэн приближает к себе лицо Лань Сичэня настолько, что кончики их носов соприкасаются. Лань Сичэнь почти перестаёт дышать от этого жеста. Шепчет в приоткрытые губы, смешивая их дыхания. Лань Сичэнь опускает ресницы, переводя взгляд на губы Цзян Чэна. Лань Сичэнь прикрывает глаза, вдыхая ртом. Он пытается успокоиться. Пытается скрыть свои эмоции и желания, да только Цзян Чэн уже увидел глубину мольбы, обожания, надежды, страсти и желания. Цзян Чэн ведь тоже не железный, не бессердечный. Он больше не оттолкнёт Лань Сичэня. Не потому, что должен, но потому, что желает этого. Цзян Чэн желает утолить печаль, зацеловать щеки, нос, лоб, губы, веки, подбородок, шею… Вжать в себя, показывая, что он не оставит, несмотря ни на что. Нежно гладить его, чтобы Лань Сичэнь забылся, перестал думать о том, что царапает сердце. — Лань Хуань, я верю, — мягко зовёт его Цзян Чэн. Он тянется навстречу губам Лань Сичэня. Пусть всё забудется. Пусть прошлое останется в прошлом и не мешает жить дальше. Цзян Чэн найдёт силы построить всё заново. Пройдёт через подготовку к свадьбе ещё раз. Теперь у него есть ядро, а значит, он сможет помочь Сюэ Яну. Даже если бессмертия ему не видать — не важно. Тьма закрыла ему этот путь. Однако, его жизнь будет всё равно дольше, чем у обычного человека. Он хочет за этот промежуток времени успеть воплотить свою главную мечту в реальность — сделать свою семью счастливой. Сейчас он наконец-то готов отпустить то, что было там. Отношения с тем Лань Сичэнем с каждым днём всё сильнее блекнут в памяти. Придёт день, когда Цзян Чэн забудет о них навсегда. Сегодняшний день положит начало конца тому, что было. — Не стоит заставлять себя, сердце моё, — Лань Сичэнь упирается в его плечи, отстраняясь. — Я не хочу этого. Похоже, Цзян Чэн довёл его до того состояния, когда он не верит, что нужен. Лань Сичэню так больно, что он не слышит уже ничего. Если Цзян Чэну нужны свобода и время, то Лань Сичэнь даст ему это. Даже если от этого выть хочется. Лань Сичэнь разворачивается к двери, собираясь уйти. — Лань Хуань! — Цзян Чэн хватает его за запястье, вынуждая обернуться. — Послушай, я не заставляю себя. Всё не так! Лань Сичэнь качает головой: — Мне не стоило начинать этот разговор сейчас, когда я пьян и не в состоянии вести такие беседы. Прости, — он мягко убирает ладонь Цзян Чэна со своей руки. — Я сейчас пойду к себе, а мы поговорим об этом завтра, хорошо? Всё спокойно обсудим. Ты ведь действительно устал, а я не сдержался, полез куда-то… Да и вообще в последнее время был слишком навязчивым. Цзян Чэн понимает, что если сейчас позволит Лань Сичэню уйти, то случится нечто непоправимое. Или это страх слишком сильно скрутил его органы, или это Цзян Чэн до смерти боится, что Лань Сичэнь уйдёт насовсем. Не выдержит, поняв, что его не ценят и не слышат так, как должны. Он давал слишком много любви. Цзян Чэн не смог подарить и четверти того, что Лань Сичэню полагается по праву. — Не уходи, — Цзян Чэн пытается остановить Лань Сичэня. — Оставим эту тему до завтра, — сквозь ободряющую маску на лице Лань Сичэня читаются совсем противоположные эмоции. — Пожалуйста. Цзян Чэн через силу кивает, не имея сил воспрепятствовать Лань Сичэню. Ему нужно побыть одному. Он слишком расстроен. Если Лань Сичэнь не имеет сил для обсуждения того, что его расстроило, — это уже серьёзно. Обычно он ищет утешения в Цзян Чэне, но если Лань Сичэнь просит оставить его одного, это значит, что всё действительно так плохо, как это только может быть. Цзян Чэн не хочет его отпускать. Эгоистичные желания хотят управлять ситуацией. Но Цзян Чэн не позволяет себе этого. Если Лань Сичэнь хочет уйти, он уйдёт. И пусть это будет наказанием Цзян Чэну за ту боль, которую он причинил. Цзян Чэн пересилит себя и позволит Лань Сичэню побыть в тишине, чтобы наедине с собой всё обдумать. Цзян Чэн сделает это, даже если чётко понимает, что ему самому одиночество и тишина будут удавкой на шее. — Доброй ночи, — нехотя прощается Цзян Чэн. — Доброй ночи, — Лань Сичэнь грустно улыбается. За ним тихо закрывается дверь. Цзян Чэну кажется, что что-то поломалось с его уходом. Что-то очень-очень важное. Да только Цзян Чэн не имел права остановить Лань Сичэня. После того, как Лань Сичэнь шёл навстречу, как пытался понять, как был терпеливым, как уступал… Цзян Чэн не имел права желать большего. Кажется, это «что-то» разломал сам Цзян Чэн, совершенно не желая этого. Говорят: «Лучше поздно, чем никогда». Но бывает, что поздно значит никогда. Потому что с некоторыми вещами нельзя опаздывать. Потому что некоторые вещи с опозданием становятся никому не нужными. Цзян Чэн горбится, закрывая лицо дрожащими ладонями. Его качает, будто он вот-вот упадёт на пол. Не падает, хотя кажется, что все силы оставили его. Повисает тишина, которая страшнее крика. Паника затопляет внутренности. Из-за одной капли вода может переполнить чашу и пролиться. Кажется, сейчас упала та самая последняя капля. Лань Сичэнь просил его, умолял не отдаляться. Цзян Чэну понадобилось слишком много времени, чтобы услышать его. Вместо этого Цзян Чэн пытался понять себя и окружающий мир. Он пытался найти причину, чтобы усомниться. Он не верил, искал подвохи и неточности. Скептично относился к любым поступкам, грубил без повода. Цзян Чэн никогда не испытывал неприязни к этому Лань Сичэню, не говоря уже об отвращении. Это не так, Цзян Чэн так не чувствовал и не чувствует. Однако, все его действия указывают на обратное. Как будто Цзян Чэн хотел отдалиться, как будто Лань Сичэнь ему надоел, как будто всё кончено. Это не так. Цзян Чэн не хочет, чтобы так было. Однако, ему нечем доказать это. Слова — пустышка, если за ними не стоят соответствующие действия. «Там всё было плохо у других, но не у нас с Лань Хуанем, — Цзян Чэна трясёт от мыслей, которые обрушились на него. — Здесь у других всё хорошо, но у нас с Лань Хуанем…» — Нет… Нет… Нет, — Цзян Чэн растерянно качает головой. — Нет. Нет! Нет!!! Они прошли вместе достаточно, чтобы это навсегда засело внутри. Чувство, поселившееся в них так глубоко, так сильно, так могущественно, что Цзян Чэн даже не знает, есть ли подходящее слово для описания этого чувства. У них тоже будет всё хорошо. Должно быть! У них не может быть всё плохо! Он делает шаг вбок и чуть ли не падает, споткнувшись о стол с лекарствами. Теми самыми, которые давал ему Лань Сичэнь. А ещё на столе лежит баночка с кремом. Тем самым, которым Лань Сичэнь усердно мазал его ступни. Тем самым, который там они растирали по телам, лёжа друг на друге. Цзян Чэн скалится во внезапной мощной вспышке гнева — настолько ему противно воспоминание. В то же мгновение он пинает стол с лекарствами с такой силой, что он отлетает к стене и ломается на части, а глиняная посуда, оглушительно звеня, разлетается на множество осколков. — Дрянь! — Цзян Чэн активирует Цзыдянь, понимая, что баночка осталась цела. — Да к гулям это всё! Он бьёт по ней хлыстом с такой силой, что на полу остаются следы. Однако, это не помогло. Злость на себя самого только сильнее забурлила внутри. Цзян Чэн осматривается, цепляясь взглядом за кувшин для омовения и аккуратно сложенные полотенца. Ничто не укрывается от тяжёлой руки Цзян Чэна. Он, как будто обезумев, самостоятельно и насильно решил стереть прошлое, уничтожить всё, что только сможет напомнить о содеянном. Цзыдянь разносит в щепки кровать. Цзян Чэну плевать, сколько будет стоить его ярость. Он сейчас об этом даже не думает. Единственное, что ему нужно, — это избавиться от всего, что отвлекает его от происходящего здесь и сейчас. — Ненавижу! — он не контролирует свою ярость. — Ненавижу!!! Ненавижу!!! Себя. Цзян Чэн пытался рассуждать здраво, пытался не обжечься снова. Вместо этого он испепелял сердце Лань Сичэня. Из-за Цзян Чэна плакали… Плакали! Из-за него!!! Алкоголь вывел на явь то, что Лань Сичэнь так тщательно прятал, о чём пытался не думать. Вскрылась рана — и умылась солёными слезами. Никто её не обработал. А что поможет в данной ситуации? Цзян Чэн готов с самого себя кожу снять, если бы только Лань Сичэнь после этого его простил. Да Цзян Чэн бы хоть сейчас рванул к Лань Сичэню, да только его попросили о другом. Лань Сичэнь хочет справиться с этим, быть в трезвом уме. Нужно подождать до завтра. Цзян Чэн подождёт. Подождёт, как сможет. Словно безумец, он бьёт Цзыдянем по всему, что ему неугодно. Цзян Чэн выискивает свитки, украденные из библиотеки Знойного Дворца, и рвёт их, а клочки — топчет. Лань Сичэнь всё ещё в Юньмэне, всё ещё в Пристани Лотоса. Не бросил его, не расторгнул помолвку, не отказался от всего. Всё не так уж и плохо, если посмотреть со стороны. Однако, на душе паршивее некуда. Плеть в замахе задевает стену около того, что раньше называлось кроватью. Совсем близко к его самым драгоценным подаркам, которыми он никогда не перестанет любоваться. Шум от погрома резко прекращается. Самым громким звуком стало биение сердца. Рисунки Вэнь Юаня, вырезанный журавлик Сюэ Яна и гравюра Лань Сичэня покачнулись от потока воздуха, рассечённого Цзыдянем. Цзян Чэн подходит ближе, приглядывается и успокаивается только тогда, когда понимает, что всё в порядке. Неожиданно безмолвная звёздная ночь начинает казаться удивительно пустой и холодной, ведь, если Цзян Чэн позовёт Лань Сичэня по имени, никто не откликнется. Он аккуратно проводит кончиками пальцев по бумаге. Это успокаивает, ведь это всё — частичка дорогих ему людей. Дверь скрипит. Цзян Чэн резко оборачивается. На пороге стоит Цзян Усянь. От увиденного его брови лезут на лоб, он озадаченно свистит, оглядывая покои. — Решил перестановку сделать? — он сразу чувствует накалённую атмосферу, поэтому пытается шутить. — Проваливай, Цзян Усянь! — Цзян Чэн скалится, как подстреленное, загнанное в угол животное. — Тише, тише, я с миром, — Цзян Усянь демонстративно подносит горшочек с алкоголем, как будто желая сделать тост, отпивает и наконец заходит внутрь. — Что это тут у тебя произошло? — Не твоё дело, — огрызается Цзян Чэн. Цзян Усянь сам себе кивает, переступая через обломки. Он упрямо идёт к Цзян Чэну, несмотря на то, что здесь легко переломать ноги. Цзян Чэн грозно смотрит на него, а Цзян Усяню хоть бы что. Он останавливается только тогда, когда оказывается рядом. Кидает беглый взгляд на чужое творчество. — Где Цзэу-цзюнь? — интересуется Цзян Усянь. — У себя, — уже менее зло отвечает Цзян Чэн, однако, он всё ещё напряжён. — Это хорошо? — отпивает ещё вина. Цзян Чэн угрюмо молчит. А Цзян Усянь никуда, похоже, и не торопится. Правда, смотрит на Цзян Чэна обеспокоенно, но сделать вид, что больше увлечён вином, всё равно пытается. Будто это не он кричал сегодня самые громкие пожелания Лань Сичэню и Цзян Чэну, да поднимал пиалу на каждый свой тост. — А как думаешь? — невеселая усмешка. Цзян Усянь явно делает вывод из сказанного. Не тяжело догадаться, почему в покоях погром, а Лань Сичэня не видать, хотя обычно он постоянно с Цзян Чэном. — Выпьем? — Цзян Усянь решает перевести тему. Цзян Чэн тяжело вздыхает, кивая — хуже уже не будет. — Вот и молодец. А сюда мы слуг позовём, — Цзян Усянь оглядывается на масштабы чужой работы, махнув рукой. — Пусть разбираются с этим. Пошли. Он забрасывает руку на плечо Цзян Чэна и тянет к выходу. Ему не сопротивляются. Цзян Чэн идёт за Цзян Усянем, даже особо не следя за дорогой. Он постоянно возвращается в мыслях к произошедшему. Лань Сичэнь, наверное, узнает обо всём. Цзян Чэну почему-то становится стыдно за себя, за свою несдержанность. Цзян Чэн хмуро смотрит на подошедшего к ним слугу, только потом осознавая, что Цзян Усянь даёт указания. Цзян Чэн даже не слушает, но снова идёт вперёд, когда Цзян Усянь тянет за собой. Он заводит Цзян Чэна в свои покои, где всё чисто и убрано. Садит за стол, будто Цзян Чэн — плохо соображает. Хотя, возможно, так и есть. Цзян Чэн немного потерян от того переизбытка эмоций, которые не в полной мере нашли выход. Быть может, даже хорошо, что Цзян Усянь пришёл к нему, не давая Цзян Чэну разрушить всё до конца. — Вот, Цзян Чэн, угощайся, — Цзян Усянь ставит перед Цзян Чэном несколько знакомых горшочков с алкоголем. — Мне Лань Чжань прислал столько «Улыбки императора», что на год хватит! Ну ладно, не на год, но на пару месяцев точно! Цзян Чэн скупо благодарит — лишь кивком. Ему не хочется разговаривать сейчас. Он пьёт прямо из горлышка. К чёрту правила приличия. Цзян Чэн устал от всего, ему хочется просто расслабиться. Цзян Усянь больше не пытается вывести его на разговор, и Цзян Чэн очень благодарен ему за это. Какие параллели, какой контраст — Цзян Чэн как будто снова отмечает Новый год, да только здесь всё совсем по-другому. На общем застолье всё было иначе, хотя они всё так же собрались всей семьёй. Интересно складываются события. Цзян Чэн уже давно начал улавливать то, как иллюзии перекликаются с реальностью. Ни одно событие не предсказывается точь-в-точь, но очень многое угадывается. Наверное, если бы Цзян Чэн подумал над этим больше, нашёл бы взаимосвязь. Однако, сейчас думать ему об этом совершенно не хочется. «Баошань Саньжэнь сказала, что иллюзий больше не будет, когда я вернусь домой, — Цзян Чэн берёт следующий сосуд с вином. — Нет смысла больше думать о тьме». Куда больше его заботит Лань Сичэнь. В груди стучит иррациональный страх, что Лань Сичэнь решит расторгнуть помолвку. Это нереально. Их семьи уже знают об их планах. Неожиданно отказаться от всего — это слишком несерьёзно, по-ребячески. Так не делается. Подрывать ничей авторитет не будет ни один из них. Однако, Цзян Чэну не хочется насильно привязывать к себе Лань Сичэня. Он хотел бы прежде всего разобраться с их проблемой и выслушать Лань Сичэня, а потом уже действовать по обстоятельствам. Цзян Чэн до ужаса боится потерять Лань Сичэня. Когда-то он был уверен, что Лань Сичэнь достоин большего, что должен одуматься и оставить Цзян Чэна. Однако, на самом деле, похоже, всё это было самовнушением. Цзян Чэн никогда не хотел, чтобы Лань Сичэнь уходил. Рядом с ним спокойно, уютно, да просто хорошо. Страхи Цзян Чэна беспочвенны, ведь он прекрасно знает, что Лань Сичэнь будет делать дальше. Всё останется на своём месте. Он так же продолжит быть рядом, поддерживать и заботиться. Улыбаться, проглатывая обиды, сглаживать острые углы, оправдывать поганый характер Цзян Чэна. Лань Сичэнь будет идеальным мужем, как будто пытаясь соответствовать всем стандартам для Цзян Чэна. Лань Сичэня будет всё устраивать, потому что он безоговорочно любит Цзян Чэна. Любимому человеку можно быть неидеальным, не так ли? Его не сложно прощать. «Он не заслуживает этого, — Цзян Чэн забывается в своих мыслях, не обращая внимание на количество употребляемого алкоголя. — Он, чёрт побери, вообще не должен терпеть всё это». Цзян Чэн уверен, что Лань Сичэнь должен наконец-то одуматься и найти человека, который будет дарить ему столько же внимания, поддержки и заботы, сколько он даёт в отношения. Это будет справедливо. Такой человек, как Цзян Чэн, не имеет права обладать кем-то, как Лань Сичэнь. Он не достоин даже дотрагиваться до того счастья, что находится в его руках. Если Цзян Чэн лишится этого, это будет честно по отношению ко всем. Цзян Чэн согласен с этим. Да только это будет значить, что его сердце будет разорвано в клочья. Он не выдержит, если Лань Сичэнь действительно откажется от него. Сейчас, когда Цзян Чэн запутался, он нуждается в Лань Сичэне, наверное, даже больше, чем Лань Сичэнь нуждается в нём. Цзян Чэну нужен новый путь, по которому они будут идти вместе. Он не может найти верный путь самостоятельно. Ему нужна помощь. Цзян Чэн чувствует себя слишком жалко. Он не хочет, чтобы Лань Сичэнь был вынужден терпеть всё это. Цзян Чэн желает всего лишь спокойной, счастливой жизни. Где нет тьмы, где нет ничего, что отдавало бы режущими воспоминаниями. Ведь когда Лань Сичэнь рядом, Цзян Чэн действительно не чувствует замешательства. — Цзян Чэн, что-то случилось? — и всё-таки Цзян Усянь не выдерживает. — Ничего не случилось, — бурчит Цзян Чэн, открывая следующий горшочек. — Обычно ты столько не пьёшь, — Цзян Усянь упорно желает добиться правды. — Жалко? — Цзян Чэн усмехается. Вопрос абсурден, ведь Цзян Усянь не со всеми делится личным запасом алкоголя. На Цзян Чэна смотрят очень внимательно. Цзян Усянь переживает, очень переживает. Пьёт вместе с Цзян Чэном, приносит ещё алкоголя из заначки, но по его лицу отчётливо видно, что алкоголь его не расслабляет. Зато Цзян Чэн пьёт, не задумываясь. А что ему терять? Золотое ядро уже у него, может же он в кои-то веки напиться. Алкоголь жжёт горло, отвлекая от тянущего чувства внутри. Он ещё контролирует себя, поэтому не думает останавливаться. Он хочет опьянеть. Цзян Усянь вон постоянно хлещет. Что, ему нельзя хоть один раз перестать контролировать всё и вся, расслабившись? Он не буянит. Выпьет и пойдёт к себе. Завтра будет паршиво. Ну и что? Не хуже, чем сегодня. — Лань Сичэнь тебя обидел? — вопрос веселит, из-за последующего Цзян Чэн чуть не давится алкоголем. — Если он будет плохо с тобой обращаться, я начищу его нефритовое лицо. Цзян Чэн хмыкает: — Как ты себе это представляешь, Цзян Усянь? — он пьёт быстро, как будто воду. Так не делается, но Цзян Чэну всё равно. — Скорее уж орден Цишань Вэнь возродится и захватит всю Поднебесную, чем Лань Сичэнь скажет в мою сторону хоть одно дурное слово. Цзян Усянь не дурак. Должен понять, что это Цзян Чэн оказался неправ. — Тогда… — Цзян Усянь постукивает пальцами по столу. — Тогда пусть прощает тебя скорее! Он что, девица какая? Цзян Чэн пьяно смеётся, а Цзян Усянь и рад, что ему удалось хоть немного развеселить хмурого Цзян Чэна. — Как же у тебя всё просто, Цзян Усянь, — Цзян Чэн катает алкоголь по сосуду. — Цзян Чэн, ну хочешь я тебя так прощения научу просить, что Лань Сичэнь тебя точно простит? — Цзян Усянь заговорщически понижает голос. Цзян Чэн ведёт бровью: — Это что ещё за способ такой? Что сделать надо? — Всё просто, — Цзян Усянь хитро улыбается. — Нужно просто сделать ему приятно своим ртом. До Цзян Чэна лишь спустя пару мгновений доходит, что именно Цзян Усянь имеет в виду. — Да иди ты знаешь куда! — Цзян Чэн закатывает глаза. — Тьфу, бесстыдник! А я думал, что-то дельное предложишь! Цзян Усянь дуется: — Ты вот что хочешь говори, Цзян Чэн, а способ проверен, отработан и работает без-от-каз-но! — Цзян Усянь делает акцент на последнем слове. — Хочешь верь, а хочешь — нет, но твой гэгэ тебе плохого не посоветует. Вот ты сейчас сидишь, канючишь, а мог бы к нему пойти, и уже завтра у вас было бы всё хорошо. — Он меня просил до завтра оставить его в покое, — Цзян Чэн берётся за новый горшочек. — Раз попросил, буду ждать до утра. — А как же спать? — Цзян Усянь неодобрительно качает головой. — Не хочу спать, — кривится Цзян Чэн. «Не дай Небеса действительно приснится то, что не надо, — а этого Цзян Чэн действительно не хочет. — Не хочу сегодня ложиться». Цзян Усянь только расстроенно вздыхает, смотря на него: — Мириться вам нужно срочно! — он чешет затылок. — Ну что же вы так не поделили, а? Всё же хорошо было! — Всё поделили, — говорит Цзян Чэн. — Просто я постоянно всё порчу. Это всё, чем он готов поделиться. Ни словом больше. Всё слишком сложно, чтобы Цзян Чэн вообще мог говорить об этом прямо сейчас. Да и не хочет он никому жаловаться. Сам во всём виноват, сам и разбираться будет. — Ты ничего не портишь, Цзян Чэн! Ну поссорились, ну с кем не бывает! — Цзян Усянь подсаживается к Цзян Чэну ближе и крепко обнимает. — Помиритесь, и всё у вас будет хорошо, вот увидишь! Цзян Чэн бы поспорил с некоторыми словами Цзян Усяня, да не хочет, иначе спорить они будут до утра — оба ж упрямые. Вместо этого Цзян Чэн приобнимает его в ответ, хмыкая. Как такового разговора у них не получилось, но на сердце всё равно как-то легче стало.