Сорванный лотос

— Отпусти его! — Лань Сичэнь, стоящий у двери, смотрит таким взглядом, что внутри всё каменеет. Этот Лань Сичэнь, удерживающий Цзян Чэна, медленно поворачивает голову в сторону двери. Пришедшего видит не только Цзян Чэн. В голове что-то щёлкает. Нет ни единого сомнения, что Цзян Чэна снова обманули. Точнее, он позволил себя обмануть. Всё потому, что он отчаянно хотел верить в своё счастье. Цзян Чэн сопротивлялся, пытался скептически относиться к происходящему. Однако, что-то внутри переполняло его верой в то, что у него всё будет хорошо. Он, сам того не признавая, желал, чтобы всё оказалось правдой. Казалось, что рассвет должен осветить его жизнь после долгого мрака… Похоже, судьба у него такая — ночь воспевать. — Прочь! — Цзян Чэн истошно кричит, со всей силы пытается вырваться. — Пошли про…! Ему крепко зажимают рот. Руки, что ещё сегодня нежно гладили его, с такой силой давят на челюсти, что, кажется, могут с лёгкостью переломить их. Нежный, любовный взгляд этого Лань Сичэня, что относится к нему довольно жёстко, не меняется — это больше всего леденит кровь. Тело парализует страх. Всего на пару мгновений, когда он слышит только биение собственного сердца. Кажется, что тот, кто силой удерживает его, является Лань Сичэнем. Это не так. Этот Лань Сичэнь так терпеливо добивался ответной любви, так страдал… Если бы Цзян Чэн только знал, что всё это — ложь! Если бы он только не перестал слушать сердце! Нет, он заставил себя замолчать. Ему было больно смотреть на этого Лань Сичэня, который мучался рядом. Цзян Чэн решил, что чувства Лань Сичэня важнее, чем его собственные, что Лань Сичэнь не может ему врать. Он ведь никогда не врал. Как же Цзян Чэн мог ему в конце концов не поверить? Как же Цзян Чэн только поверил ему?! — Тише, тише, — Цзян Чэна ласково целуют в щёку. Тело пробирает крупная дрожь. Он тщетно пытается уйти от поцелуев и сопротивляться. Противно! Как же до ужаса противно! Как будто клеймят! Как будто вырви кожу — не сотрёшь! Какое унижение! К горлу подступает тошнота — настолько ему противно то, что с ним сейчас делает этот Лань Сичэнь… Нет, этот — не его Лань Сичэнь! Несмотря на идентичную внешность, несмотря на одинаковый голос и поведение, Цзян Чэн больше не поверит! Лань Сичэнь, точнее то, что притворяется им, ещё не причинило Цзян Чэну никакого вреда. Однако, даже это малое принуждение ломает сильнее любых пыток! Цзян Чэн в таком сильном шоке, что замирает, не веря в происходящее. Он ненавидит всех, кто здесь находится! Но больше всего он ненавидит самого себя! Цзян Чэн громко мычит, в глазах застывают слёзы. — Я сказал отпустить его! — пришедший Лань Сичэнь было бросается к ним, но едва ли не налетает на меч. Ему нечем ответить. Он безоружен. И всё же, он быстрым движением достаёт из рукава флейту и блокирует удар. Флейта, являясь духовным оружием, переполнена таким количеством ци, что сейчас ни в чём не уступает мечу. Мощные, быстрые удары оглушают. Кажется, что музыкальный инструмент вот-вот пойдёт трещинами и расколется, но нет. Флейта выдерживает каждую атаку. На лице у того Лань Сичэня выражение, будто готов победить любой ценой, но отбить Цзян Чэна. «Почему они сражаются?! Почему они не заодно?! — Цзян Чэн перестаёт что-либо понимать. –Что происходит?!» — Свет мой, закрой глаза, — этот Лань Сичэнь улыбается Цзян Чэну уголками губ, но интонация диктует приказ. Его лицо всё так же прекрасно, но Цзян Чэну начинает казаться, что черты искажаются и меняются. Однако, всё это — лишь игра подсознания, чтобы хоть как-то уберечь себя от помешательства. — Тебе лучше сделать, как я говорю. Цзян Чэн понимает, что сейчас произойдёт. Он шокированно округляет глаза, метая взгляд то на того, то на этого Лань Сичэня. Не важно, что они не настоящие. Важно то, что Цзян Чэн не собирается смотреть на то, как тот, кто как две капли воды похож на Лань Сичэня, упадёт замертво и истечёт кровью. Иллюзия показывала ему смерть многих людей… Но Цзян Чэн более не позволит так издеваться над собой! «Прочь!» Мощнейшая атака Цзыдяня, скорее похожая на взрыв из-за молний, освобождает Цзян Чэна от телесных оков. Этот Лань Сичэнь, обездвиживший его, отлетает в балки крыши. Спина Цзян Чэна чуть ли не проламывает доски пола. Когда-то Цзян Чэн упал со своей кобылы, это было очень больно. Сейчас же всё намного хуже. По позвоночнику проносится такой заряд режущей боли, что, кажется, Цзян Чэн встать более не сможет. Он чуть ли не кричит от рези в спине. Подняться приходится резко и быстро, превозмогая себя. Ещё одним ударом Цзян Чэн отбрасывает всех присутствующих по разным концам покоев. Он не рассчитывает силу из-за всплеска эмоций, поэтому впечатывает в стены не только своих врагов, но и себя самого. Падая на пол, он тихо стонет. Цзян Чэн через силу садится и опирается о стену. Ему не хватает воздуха, он тяжело, глубоко дышит. С одним из двойников Лань Сичэня он на время разобрался, причинив немалый урон, — пока лежит, не встаёт. Тому Лань Сичэню, по которому не была совершена череда атак, удаётся устоять на ногах. Цзян Чэн на пробу призывает меч. Саньду пока всё ещё слушается его. — Цзян Чэн! — тот Лань Сичэнь, что крепко сжимает флейту в руках, спешит к нему. — Уйдём отсюда скорее! Цзян Чэн зловеще рычит: — Прочь! Саньду нападает, но не для того, чтобы поранить, а чтобы преградить дорогу. Это заставляет того Лань Сичэня остановиться. Меч тут же возвращается к Цзян Чэну, у которого и без того мало сил. Цзян Чэн трясущимися руками берётся за рукоять. Тот Лань Сичэнь смотрит непонимающе, будто удивлён, что Цзян Чэн напал на него. Цзян Чэн смотрит на острый клинок: — Я больше так не могу, — он подносит меч к горлу. — Остановись!!! — вопль того Лань Сичэня оглушает. Он слишком напуган и напряжён. Его грудь тяжело вздымается, зрачки сужены. Тот Лань Сичэнь остаётся на месте, лишь бы случайно не спровоцировать Цзян Чэна. Тот Лань Сичэнь пристально смотрит на Цзян Чэна, следит за каждым движением. Смотрит на дрожащие руки, которые так и не отстранили меч от горла, но и не принесли смерть. Почему? Потому что не так просто убить себя самостоятельно. Цзян Чэн без сомнений бросался в бой за других. Но избавить от кошмара себя самого? Спасти? Нет, всё это не в его характере. Поэтому он и медлит: потому что привык к страданиям, привык относиться к себе несправедливо. В то время как он расправлялся со своими обидчиками, самого себя он мысленно оскорблял ещё сильнее. Даже в такой невыносимой ситуации, когда иллюзия снова разрывает его душу, он не может избавить себя от этого. Другого мог бы. Единственное решение проблемы кажется слабостью. Цзян Чэна что-то сдерживает. Что именно — он не понимает. Он ведь пытался выбраться отсюда много раз. Цзян Чэн пробовал, не сдавался. Что делать, если ничего не получается? Что делать, если всё без толку? Цзян Чэн тщетно пытается хоть что-то придумать. Он как будто заперт в клетке. Он не видит выхода из данной ситуации. Как спастись? Что он сейчас может сделать? Убить двойников Лань Сичэня? Да вот только это ничего ему не даст: выбраться не поможет, только больше сломает. «Нужно успокоиться, чёрт возьми! — Цзян Чэн острым взглядом осматривает комнату. Он заставляет себя обуздать эмоции. Разум должен постепенно проясниться. — Тьма явно не хочет, чтобы я покидал эту иллюзию. Ранее она упорно пыталась убедить меня в том, что здесь реальность. Почему иллюзия дала осечку? Здесь наверняка что-то нечисто! Если быть внимательным, можно найти зацепки!» Цзян Чэн чувствует, как его трясёт от переполняющих его эмоций. Он всё ещё не до конца спокоен. Хотя, как тут успокоиться? В страшном сне не будешь готов увидеть то, в чём Цзян Чэн оказался. Однако, он решает не выдавать своё внутреннее состояние — пусть его действия и решения останутся непредсказуемыми. Одинокая капля крови бежит по горлу, прижатое к коже лезвие оставляет неглубокий порез. Меч отстранять от горла Цзян Чэн не спешит. Через чужие уста с Цзян Чэном разговаривает тьма. Если её внимательно слушать, можно понять намного больше. Всё это очень странно. Два разных Лань Сичэня… Наверняка с двумя разными целями и задачами. Всё, что есть у Цзян Чэна, — Цзыдянь и Саньду. Слушаются они его, похоже, из-за фальшивого ядра. Цзян Чэн будет их использовать, пока сможет. Юй Цзыюань не воспитывала его слабаком, готовым перерезать себе горло в попытке убежать от проблем. Она умерла достойно: в бою. Цзян Чэн не собирается позорить её память! Пусть он снова пал, пусть он пока не может подняться! Однако, это не означает, что он не будет сражаться! Уже много раз он думал, что не справится, что не выдержит тех трудностей, что даёт ему судьба! Но он всё преодолел! И даже если в этот раз у него не получится, он найдёт способ, чтобы отомстить! Ещё не время сдаваться! — Пожалуйста, не делай этого… — голос подводит того Лань Сичэня. — Доверься мне. — Снова?! — Цзян Чэн качает головой, зло усмехаясь. Несправедливо обиженный и разочарованный. Он наблюдает за чужой реакцией. — Сколько ещё раз верить?! Сколько ещё раз пытаться сделать дорогих мне людей счастливыми, а потом понимать, что всё — ложь?! Почему я просто не могу спасти А-Яна и дать ему счастливое детство хотя бы сейчас?! Почему я не могу перестать причинять Лань Хуаню боль одним своим существованием?! Почему я такое ничтожество?! Почему я ничего не могу добиться?! Почему раз за разом теряю то, что мне дорого?! Почему я такой слабак?! Речи Цзян Чэна полны ненависти и яда. Он, не жалея, выливает всё своё негодование. Хочется сбросить валун, который Цзян Чэн тащил за собой ещё с начала войны. Хочется освобождения. Что тьма ответит на слова своего бывшего хозяина? Цзян Чэну по большей части плевать. Всплеск эмоций не мешает ему трезво мыслить — ему действительно стоит очистить душу и оставить прошлое прежде, чем сделать следующий шаг. Каким бы этот шаг ни был. — Я всю жизнь пытался оправдывать ожидания, и всё равно был разочарованием семьи! Мой собственный отец никогда не замечал меня, потому что у него был другой сын, которого он считал достойным! Вот кого он хотел видеть своим наследником! Не меня! Почему же, когда я нашёл человека, который любит меня несмотря ни на что, Небеса снова всё забирают?! Почему я должен постоянно лишаться всего?! Почему мне никогда ничего не давалось просто так?! Чем же я хуже других?! Почему я даже умереть достойно не могу?! Что с мной не так?! — Цзян Чэн сам же отвечает на свой вопрос. — Это всё из-за тьмы! Я сам виноват! Сам ступил на тёмный путь! Это был мой выбор! Я думал, что сумею заплатить! Всю жизнь пытался быть сильным… Но так ни с чем и не справился! Слова, находящиеся где-то между отчаянием и надеждой. Слова человека, который всё ещё пытается не потерять самого себя. Его слабость стала источником его силы, закалила его. И пусть он был слаб морально, когда его семья снова познала горе. К сожалению, не всегда получается стойко переносить удары судьбы, не всегда удаётся вести себя достойно и не поддаваться унынию. Вспоминая себя, Цзян Чэн понимает, что должен был поступать иначе. Но ненависть к себе ослепила его — он не понимал тогда, что сделать, чем помочь. Увы, тогда он ещё не отошёл от собственного несчастья. Отсутствие ядра или тьмы сделало его слишком никчёмным в собственных глазах. Он был излишне чувствителен и раздражителен. Цзян Чэн надеялся, что с возвращением ядра всё изменится к лучшему. Да, ядро не настоящее, но изменилось ли что-то в самоощущении Цзян Чэна? Поменялась ли его суть? Всё осталось таким же. Ещё немного — и фальшивка исчезнет из его груди. Удивительно, что иллюзия ещё не забрала у него это благо. Теперь Цзян Чэн знает, что внешняя сила — лишь условие. Он будет внушать страх, пока его разум будет крепок, пока он сам не решит сдаться. Стойкость в борьбе с собой, в борьбе с внутренними демонами — вот что сложнее всего. В борьбе с тьмой он одинок. Раньше он надеялся на семью, на Лань Сичэня. Он думал, что о нём позаботятся. Однако, в жизни надеяться приходится лишь на самого себя. Его никто не спасёт, если он не сделает это сам. Иногда нужно длительное время, чтобы отрезвиться после череды неудач. — Или ничего не было?! Или я умер ещё на той проклятой горе, куда меня сбросили псы Вэни?! Или я так и не смог помочь собственному ордену?! Где реальность?! Зачем мне здесь вернули ядро?! Зачем было видение с Баошань Саньжэнь, если всё без толку?! Как долго длится эта иллюзия?! Да и прекращалась ли она?! — Цзян Чэн вслух перебирает варианты, надеясь услышать хоть какую-то подсказку. Когда будет понятно, где вымысел, а где — правда, его план сложится воедино. — Я домой хочу! Домой!!! Понимаешь?! Я Матушку не видел вечность! Он всё ещё очень скучает. Цзян Чэн очень хотел бы увидеть хоть ещё раз своих родных и близких. Но он не имеет права. Постоянный стресс по-настоящему вымотал его. Умирать страшно, умирать не хочется. Самое нелепое то, что он не знает точно, жив ли. Может, умер уже давно. Пусть так. Он не собирается проигрывать тьме. Цзян Чэн обязательно вырвется отсюда, чего бы ему это ни стоило. Он кричит о том, что уже давно сидело в его душе, но истинных планов не выдаёт. Пусть к нему придёт облегчение. Тварь перед Цзян Чэном очень достоверно изображает Лань Сичэня. Хорошо, что он в иллюзии, — настоящему Лань Сичэню незачем знать столько всего. — В этом нет твоей вины… Нет… — тот Лань Сичэнь смотрит на него с состраданием и глубокой печалью. — Ты заслуживаешь совсем иного. — Правда?! Заслуживаю уйти с тобой в другую иллюзию?! Или заслуживаю сидеть здесь с Саньду у горла?! Что я заслуживаю?! — никакие слова в мире не смогли бы передать отчаяние, которое он чувствует в данный момент. Никто не в силах разделить его. Через это нужно пройти, чтобы понять. Цзян Чэн откровенно издевается. Хорошо, что он не забывает о том, кто перед ним на самом деле. — Что мне теперь делать?! Расскажешь мне, а, дешёвая подделка?! Не убивать себя? А это не единственный ли способ выбраться отсюда?! Сколько раз мне ещё нужно верить таким, как ты, и обманываться?! Кем я являюсь по-вашему?! Если не Лань Хуань, то никто! Никто больше до меня не дотронется! Хватит! Хватит!!! Я больше не буду смиряться! Я не буду терпеть сына шлюхи, который приходит во снах и пророчит беду! Не буду терпеть то зло, что он причинил моей семье! Я устал от иллюзий! Устал!!! Цзян Чэн признаёт, что оплошал в предыдущем сражении. Однако, ещё ни одну войну он не проигрывал. Он вырвется к свободе и выполнит свой долг. Цзян Чэн хоть в Диюй готов спуститься, но отплатить сполна за свою семью и очистить душу Сюэ Яна. Всё-таки демоны — твари царства мёртвых. Цзян Чэн не струсит. Он — человек, который будет бороться несмотря ни на что. Человек, который выдержит всё, что выпадет на его долю. Устоит ли на ногах, упадёт ли на колени, не сможет ли справиться со всем сразу — это не важно. Невозможно быть всесильным. Невозможно временами не поддаваться слабости и жалости к самому себе. Человек на то и человек, чтобы иногда не иметь сил вообще абсолютно ни на что. Цзян Чэн тоже имел период, когда двигался вслепую и наощупь, когда не знал, что он делает и зачем. Он пытался быть полезным, старался сделать хоть что-то, да вот только на его плечи падало ещё больше проблем. Цзян Чэн чувствовал себя слабым, запертым в своей беспомощности, ужасно переживал из-за конфликтов в семье. Ему нужно было поддерживать других, но в то время он сам не мог крепко стоять на ногах. Его потенциал увядал, как увядал и сам Цзян Чэн. Чего он ждал? Спасения? Помощи? Ему помогали. Только вот суть в том, что Цзян Чэн сам должен был себе помочь. Он не знает, как. Похоже, ему следовало на какое-то время постоять на месте, чтобы понять, что останавливаться нельзя никогда и ни за что. — Ты заслуживаешь быть счастливым, — тот Лань Сичэнь скорбно сводит брови. — Но я не обманываю тебя. Я — не часть иллюзии. — Будешь лгать, что ты — не сгусток тьмы?! — Цзян Чэн впадает в ярость. Он не позволит порочить имя Лань Сичэня. — Сюда не пробраться при помощи светлой ци! Лань Хуань бы просто не смог этого сделать! — Не слушай его, душа моя, и не лишай себя жизни, — этот Лань Сичэнь неторопливо поднимается. Цзян Чэн, отвлечённый разговором, только сейчас заметил, что кое-кто оклемался. Он напрягается. Нужно быть начеку. — Останься здесь, со мной. Разве тебе здесь плохо? Разве твоя семья несчастна? Здесь с Сюэ Чэнмэем не случится ничего дурного. У нас уже всё хорошо. Это то, к чему ты стремился. Здесь уже всё есть. Не мучай себя. Разве ты уже немало натерпелся? Госпожа Цзян скоро родит, с главой Цзинь всё в полном порядке. Здесь тебя ждёт вечность со мной. Разве это плохо? Здесь тебе вернули всё, что ты утратил. Если ты пожелаешь, то твои родители тоже вернутся к тебе. Ты не будешь иметь сожалений, если останешься здесь. Разве ты не хотел когда-то стать главой ордена? Здесь всё возможно. Мы могли бы жить здесь, в Пристани Лотоса. Тебе не хочется отсюда уезжать, правда? Я знаю. Это же твой родной дом. Мы могли бы быть здесь до скончания веков. Позволь мне сделать тебя счастливым. Все твои дорогие люди находятся здесь. Что тебе ещё нужно для счастья? Два героя Юньмэна станут теми, кем хотели в детстве. Разве это не достойное вознаграждение за все твои добрые дела? Как нежен голос этого Лань Сичэня. Ему предлагают — мечту — лёгкий путь. Как же всё-таки заманчиво: собрать в одном мире все потаённые желания Цзян Чэна. Если он согласится, его ждёт идеальная жизнь. Без страданий, без боли, без печали. Всё, чего он только мог бы пожелать, будет у него. Так что же лучше? Расслабиться и войти в пустоту, что зовётся смертью, продолжать пытаться бессмысленно биться, как рыба о лёд, или забыться в вечном экстазе? На самом деле, жизнь пугает больше, чем смерть. Никто никогда не знает, в какой момент она сделает выживание ещё более несчастным. Зачастую жить больно, тяжело и безрадостно. В большинстве случаев, когда вспоминается прошлое, приходят ощущения, полные потерянности, опустошённости — непонимание, куда двигаться дальше и правильными ли были сделанные выборы. Сожаления неизбежны. Только способность сделать шаг в неизвестность и рискнуть определяют человека, но никак не его поражения. — Я не собираюсь влачить жалкое существование! — Цзян Чэн даже не задумывается над этой возможностью. Ему просто это не нужно. Наверняка кто-то бы соблазнился. Кто-то, но не Цзян Чэн. — Тогда давай умрём вместе? Ты обещал никогда со мной не расставаться. Я обещал тебе то же самое, — этот Лань Сичэнь тут же меняет тактику. Он прижимает к шее меч и внимательно смотрит на Цзян Чэна. — Ты забыл своё обещание, любовь моя? Слова, что раньше смущали и распаляли, теперь являются мерзкими, неприятными слуху визгами и скрипами. Цзян Чэн недобро щурится. Им то ли пытаются манипулировать и тянуть время, то ли разгадали его замысел. Цзян Чэн и не подумает поддаться провокации. Похоже, его хотят вывести на определённые эмоции. — Даже если ты убьёшь себя, это ничего не изменит! — блеф, ведь Цзян Чэн знает, что будет чувствовать, если увидит мёртвое тело Лань Сичэня, даже если и будет знать, что настоящий Лань Сичэнь жив. — Моё сердце принадлежит только моему Лань Хуаню. — Когда-то ты был о нём и о его любви совсем другого мнения. Как ты отреагировал, когда узнал о его чувствах? О, как давно это было, — этот Лань Сичэнь не обращает внимания на явную угрозу в чужом голосе. С Цзян Чэном, похоже, действительно говорит сама тьма. Она всё про него знает с того момента, как поселилась в нём. — Помнишь, как тебе было мерзко? Что изменилось? Так понравилось использовать его в своих интересах, как и сам не заметил, что тебе полюбилось то, что раньше считал недопустимым? Власть так вскружила голову? — Не смей с ним так разговаривать! — тот Лань Сичэнь с ненавистью и презрением кидает взгляд на другого себя. — Ты не достоин даже обращаться к нему! Цзян Чэн с удивлением переводит взгляд на того Лань Сичэня, что выглядит так, будто зол из-за услышанного. Нечистая игра, в которую Цзян Чэн не поверит, но постарается использовать в свою пользу. — Угрожаешь? Может, убьёшь меня? — этот Лань Сичэнь насмешливо кивает на флейту и внимательно смотрит в глаза того Лань Сичэня. — Но мы ведь оба знаем, где находимся, верно? Один неверный шаг — и его душа будет иметь серьёзные повреждения. С незащищённым сознанием шутить опасно, не так ли? Или хочешь, чтобы Цзян Чэн действительно сошёл с ума? Это можно устроить! Тот Лань Сичэнь осекается. Ему нечего сказать. А вот в понимании Цзян Чэна после сказанного всё рушится в одночасье. Так вот, где он находится! Это — не иллюзия! Цзинь Гуанъяо заточил его в ловушку намного надёжнее! И верно: на полноценную иллюзию у него бы сил не хватило. Он выбрал лёгкую победу. Ничто так не сломает человека, как собственный разум, смешанный с тьмой. Выводы напрашиваются сами собой. Теперь понятно, почему этот Лань Сичэнь всегда знал, где находится Цзян Чэн, да и спасение из пруда теперь кажется намного логичнее. В реальности Лань Сичэнь бы просто не подумал, что Цзян Чэн будет в конкретном месте в конкретное время. Да и сам Лань Сичэнь совсем другой, нежели предстаёт сейчас. Отравленное сознание является действенным оружием. Запереть кого-то наедине с собственным рассудком легче, ведь не нужно постоянно поддерживать процессы, происходящие с человеком. Главное — ввести его в соответствующее состояние, когда его психика будет очень неустойчива. Не зря же Цзинь Гуанъяо постоянно усиливал психологическое давление. У Цзян Чэна при последней встрече с ним не было хотя бы элементарной защиты. Даже заколку, которая до этого не раз и не два спасала его, он отдал Сюэ Яну. Переживая за него, Цзян Чэн подставил себя под удар. Все факторы сложились воедино, а откровение Цзян Усяня только помогло Цзинь Гуанъяо, окончательно выбив у Цзян Чэна землю из-под ног. Если бы Цзян Чэн не пережил большое потрясение перед этим, у Цзинь Гуанъяо ничего бы не получилось. Теперь Цзян Чэн видит расположение почти всех камушков вэйци противника на игровом поле. Ещё немного — и Цзян Чэну удастся понять положение вещей полностью. Вот только остаётся одна загвоздка — в вэйци играют только двое. Почему появился второй Лань Сичэнь? Почему обман сорвался? Всё это не может быть случайностью. Всё это не на руку тьме. Или Цзян Чэн ещё чего-то не понял? Чего она тогда добивается? Хочет загнать Цзян Чэна ещё глубже в свои владения? Цзян Чэн ведь сказал, что верит. Неужели в его словах почувствовали подвох? Или причина совсем другая? Цзян Чэну следует быть осторожным в своих действиях, ведь сейчас всякое может произойти. Нужно узнать точно о намерениях тьмы, чтобы при следующих решениях не совершить ошибок. Цзян Чэн собирается всё выяснить от начала и до конца. «Но я уже напал на них, да и ранее разгромил свои покои, — Цзян Чэн понимает, что он сам уже навредил себе. — Но они же действуют очень осторожно. Почему? Они не хотят исчезать вместе со мной? Если они сами друг другу навредят, без моего вмешательства, то это тоже причинит мне вред?» — Почему бы вам не убить друг друга? — Цзян Чэн понимает, что идёт на очень серьёзный риск, но голос его не дрожит. Нужно проверить свою теорию. Если он будет бояться, то не сдвинется с мёртвой точки. — Тьме это будет только на руку. Он встречается с растерянным взглядом того Лань Сичэня: — Не говори этого… — он нервно кусает губы. — Не вреди себе… — Одна тварь не смогла доказать свою реальность, так теперь пытается доказать, что вторая — настоящая, — цедит Цзян Чэн со злобой и отвращением в голосе. — Доказать? — лицо того Лань Сичэня светлеет. Он хватается за слова Цзян Чэна, как за спасительную соломинку. — Если я докажу, ты поверишь мне? Цзян Чэна пугает эта искренняя надежда в голосе. Пугает, потому что окажись тот Лань Сичэнь настоящим… Если он и правда пришёл из реальности… Горло Цзян Чэна душит паника, но он не разрешает себе поддаться ей. Цзян Чэна пытаются убедить в том, чего не может быть, чтобы запутать. — Нет! — уверенно отвечает Цзян Чэн. Он полон решимости. — Даже не пытайся доказать мне, что ты реален! Лань Хуань не мог прийти сюда! — Помнишь, я дарил тебе заколку с лотосом, которая ослабляла влияние тьмы? — тихо спрашивает тот Лань Сичэнь, видимо, упрямо следуя намеченной цели. — Ты отдал её Сюэ Чэнмэю. Теперь она снова у тебя. Достань её. — Очередные ухищрения? — теперь начинают давить на самые дорогие воспоминания Цзян Чэна. — Как при помощи обычной заколки можно это доказать? — Пусть он возьмёт её в руки, — в голосе слышится отчётливая неприязнь, когда тот Лань Сичэнь говорит о своей копии. — Тогда ты и поймёшь, кто настоящий. Они напряжённо смотрят друг другу в глаза. Цзян Чэн выжидает какое-то время, прежде чем с сомнением потянуться свободной рукой за пазуху. Он ничего не ожидает. Цзян Чэну неудобно одной рукой раскрывать мешочек цянькунь, но заколку он всё же вытягивает. Она переливается на свету чистым блеском. Нет на ней ни разводов, ни трещин. Цзян Чэн чувствует от неё отголоски оберегающего заклинания. Он откидывает заколку. Она с характерным звоном приземляется на пол между двумя сущностями, притворяющимися Лань Сичэнем. — Забирайте её, хоть подеритесь! — усмехается Цзян Чэн. — Всё равно никому из вас я не поверю! К заколке, как и ожидалось, направляется тот, кто предложил всю эту затею. Цзян Чэн закатывает глаза, наблюдая, как тот Лань Сичэнь медленно опускается на колени и бережно её поднимает. Вытягивая из рукава чистый платок, он аккуратно вытирает её поверхность. Дешёвые уловки на Цзян Чэна не действуют, но, как говорится, на войне все средства хороши. — Это не просто заколка, — мягко говорит тот Лань Сичэнь. — Это — древний амулет, который оберегает уже не одно поколение. Пожалуйста, больше никогда и ни при каких обстоятельствах не отдавай его никому даже на время. Эта заколка только твоя. — Замолчи! — огрызается Цзян Чэн. Тот Лань Сичэнь грустно улыбается ему: — Я пришёл сюда, чтобы забрать тебя любой ценой. Но теперь, после увиденного, я понял, что не имею права требовать от тебя чего-либо, — говорит тот Лань Сичэнь, всё так же смотря на Цзян Чэна. Он теперь практически не обращает внимания ни на что другое. — Прости меня. Раньше я не понимал того, насколько тебе тяжело. Я не понимал, почему ты бьёшь словами, когда я искренне пытаюсь помочь. Иногда у меня внутри таилось чувство обиды и несправедливости. Теперь я понимаю, что не должен был так яро просить Небеса послать смирения и терпения. Я должен был в первую очередь молиться за тебя. Я не понимал этого из-за своего эгоизма. Я не смог помочь тебе, не смог понять тебя, не смог разделить твои печали, хотя говорил много раз, что очень сильно люблю. Я только сейчас осознаю, насколько мои слова были для тебя пусты. Я сожалею… Я очень сильно сожалею о том, что так и не смог сделать тебя счастливым… По его щекам катятся слёзы. В его дрожащих губах, в бледном лице, в несчастном взгляде отражается раскаяние. Он признаёт своё поражение. Не сдаётся, отказываясь от сражения, совсем нет. Он сделал всё, что только мог. Тот Лань Сичэнь мог бы попробовать хитростью и силой обезоружить Цзян Чэна. Возможно, ему бы это удалось. Он мог бы увести Цзян Чэна отсюда, обездвижив и утянув за собой. Однако, он не делает этого, вместо этого честно рассказывая о своём плане и раскрывая тайны своей души. Внутри Цзян Чэна что-то отзывается на этот монолог. Цзян Чэн хмурится, пытается избавиться от этих чувств. Он не поверит! Ему здесь чего только не говорили: его умоляли, его убеждали, его обманывали. — Я приму любое твоё решение. Ни за что не переживай и делай так, как считаешь нужным. Я позабочусь обо всём и обо всех, кому ты покровительствовал, — тот Лань Сичэнь говорит так, будто действительно думает, что Цзян Чэн хочет покончить с собой. — Но если ты вернёшься со мной, я сделаю всё, чтобы у тебя всё было хорошо. Клянусь всем, что у меня есть. Я не могу вернуть умерших, но я буду стараться изо всех сил ради живых. Цзян Чэн качает головой. Цзян Чэн пронизывает того Лань Сичэня взглядом, пытаясь надавить на него. Всё это невозможно. Лань Сичэнь не мог проникнуть в сознание Цзян Чэна, не используя тьму. Невозможно пробиться через барьеры тёмного пути, используя чужеродную энергию. В таком случае тьма будет наоборот отталкивать, а не пропускать. Цзян Чэн уже проникал в чужое сознание, когда Сюэ Ян не справлялся с формированием золотого ядра. Как же тошно понимать, Цзян Чэн мог бы уже выбраться отсюда ещё тогда, когда нырнул в пруд. Сначала он пользовался светлой энергией, ведь он оставил тёмный путь ради Лань Сичэня. И только когда начал призывать тьму, его «спасли». — Да что ты говоришь! И что, ты сам здесь оказался?! — Цзян Чэн начинает смеяться. Громко и надрывно. Он нашёл слишком очевидную ложь в чужих словах. — Лань Хуань не мог сам познать эту технику! Не мог ступить на тёмный путь! Тот Лань Сичэнь поджимает губы. Вот и всё. Цзян Чэн понял, зачем всё это было. Да только не получится снова обмануть его! Цзян Чэн хладнокровно смотрит на чужие слёзы, зло усмехается, обводя взглядом комнату. Очередной обман на него не подействовал. Ему смешно: надо же, тьма серьёзно думала, что Цзян Чэн поверит тому, что Лань Сичэнь нарушил все законы и пришёл ко тьме? Ни в жизни! Цзян Чэн уверен, что Лань Сичэнь никогда не предаст законы нормы и морали. Цзян Чэн рад этому, потому что так правильно, так и должно быть. Миру нужен ориентир, который не коснётся ничего постыдного. На Лань Сичэне держится репутация не только его самого, но и репутация его ордена. «Это моё сознание. Даже если тьма захватила его, я всё ещё должен иметь какой-то контроль. Чтобы вернуть власть себе, нужно вернуться к тёмному пути… — он надеялся, что никогда не придётся этого делать. Вероятности вернуться практически нет… Пусть даже так. Цзян Чэну опостылело происходящее. — Я надеюсь, что Лань Хуань и А-Ян простят меня. С помощью светлого пути я не смогу даже попытаться вернуться к ним. Если моё сердце или тело не выдержит — значит… Значит, увидимся в следующей жизни». — Цзинь Гуанъяо мне помог, — нехотя отвечает тот Лань Сичэнь. — Он… — Придумай что-то более правдоподобное! — отмахивается Цзян Чэн, отстраняя клинок от шеи. Всё это начинает звучать, как россказни безумца. — Лань Хуань бы никогда не поверил этому сыну шлюхи! Не после того, что эта тварь сделала! Цзян Чэн взывает ко тьме. Она, помня его, не противится: неспешно собирается подле него чёрным туманом, проникая внутрь и утоляя боль. Видимо, ей есть ещё чем поживиться внутри Цзян Чэна, раз она слушается. Хотя… Разве она когда-то уходила из него? Разве она не проникла внутрь слишком глубоко? Иначе, зачем бы Цзян Чэну постоянно играли «Песнь очищения»? Зачем бы ему всегда таскать с собой заколку, подаренную Лань Сичэнем? Не затем ли, чтобы сдерживать тьму, которая накапливалась в нём? Тёмный путь не выкорчевать из человека, не вырвать. Иначе бы тёмные заклинатели не гибли, а благополучно возвращались к светлому пути. Как ни ухищряйся, а всё равно клеймо тьмы будет внутри. Один раз ступив, сойти полностью не возможно. Даже Цзян Чэну не удалось. Пользуешься ли тьмой или не пользуешься, стараешься ли уменьшить её количество в своём организме или нет — это мало её заботит, ведь она уже проросла внутри. Не такому человеку, как Цзян Чэн, суметь избавиться от неё. Он тьмой не баловался. Он ею воевал, питал себя и жил. Цзян Чэн даже впустил в себя демоническую энергию: и он ещё грезит о спасении? Тот Лань Сичэнь растерянно сжимает заколку в ладонях: — Прости… — едва слышное разочарование в себе самом. Одно тихое слово звучит громче вопля. В тишине покоев оно рассыпается осколками, состоящими из тысяч чувств. Звучит довольно горько, но так оно и есть. Одно единственное слово передало немыслимое количество любви, которая восстала даже с самых укромных уголков души, пробуждая и обостряя все чувства, что были на её пути. Все эти эмоции высвобождают истинную любовь и невероятную силу, которые не обуздать никакому существу, будь то человек, демон, или бог. Неистовые тоска и безнадёжность перестают быть непобедимыми, подчиняясь стремлению к человеку, без которого невозможно даже дышать. Цзян Чэн с замиранием сердца осознаёт, что, несмотря на собственное упрямство, на самом деле поверил всему, что слышал ранее. Поверил и пропустил сквозь себя, впитав каждую интонацию. Это «прости» не было извинением. Оно было признанием своей вины и невиновности одновременно. Хочется выбить из себя эти сомнения как можно быстрее. Нельзя поддаваться! Цзян Чэн прикрывает глаза, отдавая тьме свой приказ: ослабить видение. Так будет легче найти путь назад. Это война не со тьмой, и даже не с Цзинь Гуанъяо. Это война с самим собой. Цзян Чэн ждал спасения, думал, что его кто-то вытащит. Но вот только спасти себя он должен сам. Готов ли он снова прорываться сквозь лёд и пламя на пути к счастью? Готов ли он голыми руками карабкаться из той пропасти, куда сбросила его судьба, через боль, страдания и неудачи? Да! Цзян Чэн — часть тьмы, как и тьма — часть его. Он пытался исключить это из своей жизни, избавиться от своего прошлого, осуждал себя за свой выбор. Это был неверный путь. Вместо высоко поднятой головы, он склонялся к земле. Так не должно быть. Следует признавать свои неудачи, следует на них не зацикливаться, следует забыть о ненависти к самому себе. Всё, что в Цзян Чэне есть хорошего, — это он. Всё, что в Цзян Чэне есть плохого, — это он. Только он решает, быть ли жертвой обстоятельств или сжать зубы и жить осознанно. Он не плохой, он не хороший. Он — это он, со всем своим прошлым, которого пытался избегать и за которое осуждал себя. Ошибки тех дней уже не исправить. Цзян Чэн принимает данность: изувеченное тело, больной разум, тяжёлый характер, убийства, сделанные на тёмном пути, неудачи и даже тьму. Это не значит, что он прощает Вэней за их преступления, Цзян Фэнмяня за его отношение или того же Цзян Усяня за его обман. Нет, ни в коем случае. Он никогда не отличался человеколюбием или отходчивостью. Цзян Чэн прощает самого себя за то, какой он есть, за то, что даже сейчас верит россказням тьмы, которая притворяется Лань Сичэнем. Цзян Чэн признаёт, что единственный человек, кто имеет власть над ним, — это Лань Сичэнь. Никто более в этим мире не может настолько затронуть его сердце и перевернуть душу. Он бессилен пред Лань Сичэнем и его прекрасными, грустными глазами, ведь Цзян Чэн безвозвратно влюблён в него. Цзян Чэн приоткрывает веки, чувствуя прилив сил. Всё вокруг будто погрузилось в туман, потеряв насыщенность цветов. Только одна фигура, никак не поменявшись, выделяется среди всего — это тот Лань Сичэнь. Он всё ещё сидит на полу, сжимая заколку в руках. Сердце сжимается в болезненном спазме. Внутри всё леденеет. Грудь будто сдавливает, дышать становится трудно. На лбу выступает холодный пот. Цзян Чэн поднимается, обволакивая себя тьмой. Только так в его случае можно двигаться безболезненно. Цзян Чэн не чувствует сопротивление тьмы, но ясно видит её неповиновение. «Что это ещё такое?!» — Цзян Чэн сам идёт к тому Лань Сичэню, желая разобраться во всём. — Лань Хуань не мог оказаться здесь! Он бы не пожертвовал своим бессмертием ради заклинателя без ядра, которому мало осталось! Лань Хуань бы никогда не ступил на тёмный путь! Не смей обманывать меня! — он направляет меч ровно в сердце того Лань Сичэня. Его глаза опасно сверкают. У Цзян Чэна новая догадка. — Это ты, Цзинь Гуанъяо, грязный сын шлюхи?! Не надоело издеваться?! — Мне бы не было прощения, если бы я смирился с тем, что предлагают мне Небеса, — всё так же тихо отвечает тот Лань Сичэнь, смотря на Цзян Чэна снизу вверх, а глаза у него честные-честные, без намёка на обман или хитрость. Он не пытается закрываться от меча, но и сам на него не кидается. — Меня не было рядом, когда напали на твой дом, когда ты потерял золотое ядро или когда сражался с Чёрной черепахой. Когда ты нуждался в помощи больше всего, я был очень далеко. Позволь мне быть рядом хотя бы сейчас… Цзян Чэн смотрит в глаза того Лань Сичэня и понимает, что не хочет верить. Не хочет думать о том, что Лань Сичэнь, перепробовав множество способов и, не видя другого решения проблемы, ступил на тёмный путь, чтобы вырвать Цзян Чэна из иллюзии. Не хочет допускать и мысли о том, что Лань Сичэнь лишился бессмертия, запятнав себя. Человек, коснувшийся тьмы, даже прилежно медитируя всю оставшуюся жизнь, никогда не достигнет вознесения. Все мечтают о нём, но достигают единицы. Лань Сичэнь, учитывая его добродетельную жизнь, мог бы этого добиться. Он мог бы стать небожителем, что благословляет людей, гордостью своего ордена, утешением таких же потерянных душ, как и Цзян Чэн. Лань Сичэнь мог бы получить всё. Он мог бы войти в историю, мог бы увеличить своё влияние, мог бы достичь того, чего ещё ни один представитель его ордена не имел. Цзян Чэн не хочет, чтобы он лишился того, что бережёт каждый заклинатель — чистоты души. — Лань Хуань… — Цзян Чэн отшатывается, пытаясь найти происходящему другое объяснение. Забывшись, говорит единственное, что приходит на ум, чтобы успокоиться. — Лань Хуань, Лань Хуань, Лань Хуань… — Я здесь, — отвечают ему. Цзян Чэну сначала кажется, что ему померещилось услышанное. Он надеется, что ему померещилось. Вдруг Цзян Чэн замечает, что тьма хоть и клубится вокруг них, но того Лань Сичэня не трогает. Цзян Чэн на пробу несильно ударяет тьмой по груди того Лань Сичэня. Иероглифы, испокон веков украшающие традиционные ханьфу ордена Гусу Лань и защищающие их обладателя от тьмы, отражают удар, но в пепел превращаются только некоторые. Атаку Цзян Чэна не то что сильной, а слабой можно назвать с натяжкой. Она едва ли могла принести вред. Все сомнения, что были у Цзян Чэна до этого, исчезают. Он смотрит в глаза тому Лань Сичэню и понимает, что всё, что говорилось до этого, — правда. И про тёмный путь, и про Цзинь Гуанъяо, и про то, что чувствует тот Лань Сичэнь. Тот Лань Сичэнь — это его Лань Сичэнь. Если бы Цзян Чэн мог, он бы заплакал. Зарыдал бы громко и безутешно. Слёзы бы катились по щекам и падали на ворот ханьфу. Но Цзян Чэн не плачет. Вместо этого каждая невыплаканная слеза падает на сердце тяжёлым валуном. Он кусает щёки изнутри, впивается ногтями в кожу, контролирует дыхание — тщетно пытается успокоиться. У него не получается. Слова застревают в горле. Всё, что Цзян Чэн сейчас может, — это беззвучно шевелить губами, не произнося ни слова. Это всё из-за него… Лань Сичэнь всегда делал ради Цзян Чэна невозможное, рискуя репутацией и положением в обществе. Он уже не раз вытягивал Цзян Чэна из безвыходных ситуаций. Да вот только Цзян Чэн не может вынести подобной жертвы со стороны Лань Сичэня, как и всей сложившейся ситуации. Простому человеку не понять его жертву. Только заклинатель, который всю жизнь был праведен, который проводил свою жизнь не в мирских усладах, но отдавая её самосовершенствованию, долгой медитации и тяжёлым тренировкам, может осознать его подвиг. Даже Цзян Чэну до конца не понять, как дорого обошлась Лань Сичэню дорога сюда. Для Цзян Чэна бессмертие всегда казалось чем-то недостижимым. На Лань Сичэня, на Первого Нефрита, на первого в списке молодых господ, на Верховного Заклинателя, всегда смотрели как на того, кто обязательно добьётся этого. Некоторые даже не сомневались в его вознесении. Лань Сичэнь решил иначе. Он нарушил правила своего ордена, потому что ему не нужна слава самого лучшего заклинателя. Ему нужно, чтобы Цзян Чэн был жив. Однако, даже несмотря на это, Лань Сичэнь понимает, что, возможно, жизнь для Цзян Чэна стала слишком невыносима. Именно поэтому он отдаёт решение в руки Цзян Чэна. Он ни в коем случае не смирился и не смирится, если любовь всей его жизни сделает выбор не в его пользу, но он примет это решение, потому что не смеет держать Цзян Чэна при себе насильно. Лань Сичэнь не допустит, чтобы Цзян Чэн мучался, чтобы каждый день был для него пыткой. Счастье Цзян Чэна — единственное, что имеет значение. Перед каким бы выбором ни поставили Лань Сичэня, его решение будет очевидным. Не существует выбора между Цзян Чэном и ещё чем-то. Цзян Чэн является его единственным приоритетом. — И вот снова… — Цзян Чэн тяжело вздыхает. Саньду возвращается в ножны. — Снова я верю тебе, Лань Хуань… Лань Сичэнь поднимается и медленно подходит к Цзян Чэну, неся ему заколку. На него не нападают, его не останавливают. И всё же, с каждым его движением, дрожь внутри Цзян Чэна только набирает обороты. Тремор рук, уже не стесняясь, проявляет себя в полной красе. Лань Сичэнь притворяется, что не замечает напряжения между ними, не замечает, как вздрагивает Цзян Чэн, когда к нему осторожно тянутся, как испытывает молчанием. Лань Сичэнь намеренно этого видеть не хочет. А может и видит, просто другие чувства затмили его разум. Он плавным движением вставляет заколку в пучок Цзян Чэна, хотя до совершеннолетия ему не положено носить что-либо в волосах. — Спасибо, — Лань Сичэнь тепло улыбается, хотя слёзы в его глазах всё ещё не высохли. Цзян Чэн хмурится: — Как ты мог поверить Цзинь Гуанъяо?! Как ты мог рискнуть всем?! — он ругается не из-за того, что зол на Лань Сичэня, а потому что очень сильно переволновался. Запоздалый страх за Лань Сичэня переполняет его. Чувства, которые он пытался контролировать, теперь бесконтрольно вырываются наружу. — Ты вообще осознаёшь, чем ты заплатил?! Своей жизнью! Своим будущим! Своим бессмертием! Ты понимаешь, что ты потерял?! — А ты бы не поступил так же ради меня? — Лань Сичэнь, кажется, не нуждается в ответе, как будто уже заранее его знает. «Умер бы за тебя». — Ты не понимаешь! Твоя и моя жизни имеют разные ценности! Это несопоставимо! — Цзян Чэн даже не отрицает того, что в случае чего и не такое бы сделал ради Лань Сичэня. — Я — всего лишь бывший наследник ордена и тёмный заклинатель! Ты — опора всей Поднебесной! «Моя опора». — Почему? Почему ты вечно так говоришь о себе? — несогласие скребётся изнутри Лань Сичэня. — Почему ты имеешь право умереть за Сюэ Чэнмэя, за меня, за орден, но считаешь себя недостойным такого же отношения к себе? За что ты меня ругаешь, душа моя? За то, что я ценю твою жизнь больше какого-то навязанного идеала? Даже если бы я знал, что тебе остался лишь месяц, я бы всё равно ступил на тёмный путь, не раздумывая. Я знаю, что для меня ты бы сделал всё возможное, не оглядываясь ни на кого. Так почему после всего времени, проведённого со мной, ты никак не поймёшь, что я готов пожертвовать хоть всей Поднебесной, чтобы спасти тебя? Мне не жалко своего бессмертия. У тебя его нет. Так зачем оно мне? Зачем благодатная вечность, если в ней не будет тебя? Лучше уж после смерти я попаду в Диюй, прожив с тобой отведённое время, чем познаю вечную жизнь, не разделив эту радость с тобой. Ты ступил на тёмный путь и лишился бессмертия для благополучия мира. Я отдал своё бессмертие за свой мир. Цзян Чэн не находится с ответом. Когда-то он думал, что Лань Сичэнь просто слеп в его отношении, что, стоит ему увидеть реального Цзян Чэна, он уйдёт. Речь не о том уверенном в себе Цзян Чэне, который вселяет страх одним своим взглядом и отличается незаурядным умом, а о том, каков Цзян Чэн в глубине души: травмированный ребёнок, боящийся обжечься лишний раз. Ребёнок, который хочет быть гордостью семьи, который на самом деле имеет неустойчивую самооценку, который считает, что не заслуживает того, что имеет. И теперь, когда Лань Сичэнь пришёл за ним в иллюзию, переступив через свои принципы и убеждения, Цзян Чэн чувствует себя совершенно потерянным. Когда их чувства к друг другу открылись, Цзян Чэн был счастлив чувствовать любовь Лань Сичэня. Это ощущалось, как тёплое весеннее солнце, целующее лицо. Цзян Чэн понял, что Лань Сичэнь ради него готов на многое, даже пойти против собственной семьи. Однако, чтобы решиться на тёмный путь… Цзян Чэн помнит, с какой тяжёлой душой он решился на это — у него не было выбора, только так он мог продолжить жить в мире заклинателей. Что же говорить про Лань Сичэня? Он выглядит, как человек, который совершенно ни о чём не жалеет. Да только Цзян Чэн заберёт половину ответственности за его решение и с каждым, кто будет обличать его в произошедшем, будет согласен. Он чувствует вину перед Лань Сичэнем за то, что ему пришлось принести в жертву большую ценность. Лань Сичэнь же обличает себя в том, что не смог помочь Цзян Чэну в полной мере. Они оба полны сожалений. Получается, они оба виновны? Виновны в том, что влюблены. — Ты вернёшься со мной домой? — неуверенно интересуется Лань Сичэнь. Цзян Чэн молча берёт Лань Сичэня за руку и переплетает их пальцы. Ни слова любви, ни благодарности не передадут всех его чувств. Где-то в глубине души он чувствует облегчение — он наконец вернётся домой и всё закончится. Однако, над этим чувством находится огромный пласт печали. Печали и злости. Противоречивые чувства выкручивают душу. Тяжело и морально, и физически. Но каково сейчас Лань Сичэню? Разве не страшно быть в чертогах тьмы? Разве не трудно вытягивать отсюда не только себя, но и Цзян Чэна? Раз Лань Сичэнь пришёл за ним, то Цзян Чэн просто не имеет права сдавать позиций. Он выберется отсюда, он не посмеет предать жертву Лань Сичэня. Цзян Чэн постарается сделать всё, чтобы она была не напрасной. — Пойдём, — Цзян Чэн направляется к двери. — Тебе здесь даже ядро вернули. Почему ты не можешь быть хотя бы благодарен? Тебя наградят большим, не нужно даже будет ничего делать, — этот Лань Сичэнь, подставной Лань Сичэнь, ухмыляется. — Хочешь уйти отсюда? Здесь Цзян Усянь отдал тебе то, что задолжал. Разве ты забыл, как потерял своё ядро? Разве ты забыл из-за кого? Цзян Чэн ускоряет шаг: — Замолчи! Замолчи немедленно! «Не надо! — От дурного предчувствия сердце пускается вскачь. Он не хочет, чтобы эта тайна была раскрыта. — Не говори этого!» Цзян Чэн слышит собственный голос, доносящийся из-за спины, и останавливается, будто его пригвоздили к месту. — Вэни его должны были поймать! Поймать и уничтожить! Ты из-за него ядра лишился! Тебя из-за него чуть не убили! Забыл, как ты получил свой шрам?! О тебя сломали все ферулы! Это его должны были сбросить на гору Луаньцзан! История должна была сложиться по-другому! — тьма, по видимому, перевоплотившаяся в Цзян Чэна, злорадно смакует каждое слово. Цзян Чэн не скулит, не прячет лицо в ладонях, даже не оборачивается. Только сильно сжимает руку Лань Сичэня. Не кинется же он сейчас на сгусток тьмы с Цзыдянем и не будет судорожно закрывать Лань Сичэню уши. Тайное, что Цзян Чэн думал унести с собой в могилу, стало явным. — Ты думал, что он — твой верный союзник, но он решил плести против тебя заговор! Сколько раз он уже обманывал тебя?! Сколько уже раз не выполнял свои обещания?! Разве ты забыл, как он связался с Цзинями, как не возразил на обвинения Цзинь Цзысюаня?! Хочешь вернуться к брату, который тебя предал?! Хочешь увидеть, как он уничтожает орден, что по праву рождения тебе предназначен?! Он забрал твоё будущее, забрал твой статус, как когда-то забрал всю любовь твоего отца! Он лишил тебя всего! Болезненные воспоминания только усиливают боль в сердце. Взгляд Цзян Чэна тускнеет — он всё ещё не простил. Он не ненавидит Цзян Усяня, он всё ещё любит его. Однако, доверять уже никогда не сможет. Не за их прошлые разногласия, но за последнюю ложь, которая слишком дорого обошлась Цзян Чэну. — Он — мой брат. Он — моя кровь, — говорит Цзян Чэн скорее для себя, чем для присутствующих. — Даже после его обмана, я не жалею о содеянном. Вернись я в прошлое — поступил бы точно так же. Он выходит вон, не оглядываясь и не желая далее вести полемику. Его собственное сознание не будет на него нападать, ведь в таком случае навредит в первую очередь само себе. Ничто и никто его сейчас не остановит. Если сначала это Лань Сичэнь приводил его в чувство, то теперь Цзян Чэн находится впереди, но не отпускает руку Лань Сичэня. Они, не сговариваясь, срываются на бег. Спешат к пруду, желая поскорее вырваться из этого места. Их подгоняет стремление к свободе. Никто ничего не говорит, ни о чём не спрашивает. Ни Цзян Чэн не выпытывает о том, каким образом Цзинь Гуанъяо добрался до Лань Сичэня, ни Лань Сичэнь — о том, правда ли то, что он услышал. Это не к месту. Единственное, что сейчас имеет значение, — это их крепко сжатые мёртвой хваткой руки. Они ни за что не отпустят друг друга. Благодаря этому Цзян Чэн чувствует, что всё ещё жив. Жив и готов сражаться за себя и Лань Сичэня. В голове крутится лишь одно: Цзинь Гуанъяо помог Лань Сичэню ступить на тёмный путь. Однако, Цзян Чэн не проникся хотя бы толикой благосклонности. «Я вырву этой падали глотку и искалечу до неузнаваемости! Только попадись мне на глаза! — Цзян Чэн сжимает челюсти так, что желваки начинают ходить. — Я убью его! Убью! Эта тварь не достойна перерождения!» Прыгают в воду они тоже вместе. Тьма быстро утягивает их на дно. Всего мгновение холодной пустоты — и Цзян Чэн пробуждается на дне того же пруда, где его пытался утопить Цзинь Гуанъяо. Он, глотнув немного воды и быстро закрывая рот, чтобы жидкость не пробралась в лёгкие, поднимает голову и видит сквозь толщу воды горящую Пристань Лотоса. Он выбрался из ловушки! Лань Сичэнь ему помог. Цзян Чэн быстро плывёт наверх. Вынырнув, он громко откашливается и первым делом проверяет, всё ли хорошо с Лань Сичэнем. Облегчённо кивает, видя его рядом. Они вскарабкиваются на пирс, тяжело дыша. Цзян Чэн оглядывается и встречается взглядом с Цзинь Гуанъяо, который сменил очередное ханьфу. «Ну вот мы и встретились, мразь!» — Цзян Чэн мрачно сводит брови у переносицы.