Сорванный лотос

Цзян Чэн чувствует, что его организм испытывает перенагрузку. Он может двигаться, ему не больно, но ощущение, что тело на пределе. Меч, как и золотое ядро, остались там, куда Цзян Чэн более никогда не собирается возвращаться. Он снова ступил на путь тьмы. Выдержит ли его больное сердце? Выдержит ли сам Цзян Чэн? Он не желает об этом думать, потому что заставит себя продержаться до конца. Отступить в данном случае — значит предать себя и отказаться от цели. Цзян Чэн уже не тот, что прежде. Он осознаёт, где находится. Кажется, его разум чист, как никогда. Цзян Чэн, снова отдавшись тьме, чувствует её. Она наполняет его, подсказывает, где он находится и как выбраться отсюда. Иллюзия будет в его подчинении, если он захочет. Цзинь Гуанъяо не хозяин здесь — незваный гость. Тёмная энергия желает большего могущества, чем он способен предоставить. Цзинь Гуанъяо улыбается: — Лань Сичэнь, я так переживал. Он, будто по доброте душевной, щелчком пальцев сушит одежды не только Лань Сичэня, но и Цзян Чэна. Мнимое благородство не делает ему ни капли чести. Он не спешит подходить к ним, вероятно, предварительно решив оценить урон издалека. Цзян Чэн волком смотрит на Цзинь Гуанъяо, соблюдающего дистанцию. Если Цзинь Гуанъяо боится подходить, ничего страшного. Цзян Чэн и так его достанет. Цзинь Гуанъяо уже ничего не спасёт. Лань Сичэнь поднимается на ноги первым: — Цзян Чэн со всем справился, — в его голосе трудно не заметить радость и гордость. Он протягивает Цзян Чэну руку, чтобы помочь встать. На его ладонь косятся с мгновение, но всё же опираются. Как-то неприятно от того, что Лань Сичэнь держится с Цзинь Гуанъяо вежливо и отвечает ему, соблюдая этикет. Хотя, такова его натура: воспитание прежде всего. Цзян Чэн обращает внимание на Цзыдянь, который теперь совсем не ощущается мёртвым украшением. Напротив: то, что в последнее время не могло выручить в иллюзии и реальности, снова готово внимать приказам. Своеобразное облегчение подпитывает уверенность Цзян Чэна. Тьма не отпускала Цзян Чэна. Приятно чувствовать былую силу. Тьма никогда не забудет его. Больше и глубже, чем Цзян Чэн, её пока не осмелился познать ни один человек. — Раз так, то могу ли я попросить у тебя услугу взамен моей? — о, видно, Цзинь Гуанъяо готов вытянуть выгоду из любой ситуации. Он «помогал» Лань Сичэню не просто так. Кто бы сомневался. — Я хотел бы немного побеседовать с тобой наедине. «О чём ты там трепаться собрался?! — Цзян Чэн мечет на него острый взгляд. — Хочешь надурить Лань Хуаня?!» — Я отблагодарю тебя по достоинству, сын шлюхи! Воздам стократно! — Цзян Чэн берёт инициативу в свои руки. — Помнишь, что я обещал тебе при нашей предыдущей встрече?! Улыбка Цзинь Гуанъяо становится более натянутой: — Я участвовал в вашем спасении, молодой господин Цзян, и показал Лань Сичэню несколько техник, благодаря которым он смог проследовать за вами. Цзян Чэн наслаждается реакцией Цзинь Гуанъяо: — Помнишь, — его глаза краснеют. Тьма моментально окружает их, перекрывая любой проблеск света. Никто больше не выберется из иллюзии без разрешения Цзян Чэна. Ничего не видно, но Цзян Чэн чувствует, кто и где находится. Тёмная энергия является его глазами. Цзян Чэн поручает ей защищать Лань Сичэня, не дать ему случайно оступиться, упасть в воду или споткнуться. Цзян Чэн безошибочно направляется к Цзинь Гуанъяо, тьма услужливо ведёт его. Он чувствует по колебаниям энергии, как Цзинь Гуанъяо пытается атаковать, наугад целясь в его сторону, но ни одна атака не доходит до Цзян Чэна. Тёмная энергия нейтрализует каждую его попытку. Цзян Чэн не даст ему ни шанса на победу. Он перехватывает руки и ноги Цзинь Гуанъяо тьмой, заставляя стать на колени и склониться пред ним. Цзян Чэн наслаждается его жалким видом. Его опьяняет предвкушение победы над Цзинь Гуанъяо. Может ли Цзян Чэн сейчас дотронуться до него или нет — не важно. Тьме всё равно, живой перед ней или мёртвый. — Я помог Лань Сичэню понять вас, увидеть мир, в котором вы живёте, — Цзинь Гуанъяо, вероятно, думает, что может исправить ситуацию. Он пытается вырваться из потока тьмы, который держит его, но у него ничего не получается. Каждое лишнее движение причиняет ему боль. — Разве это не помогло укрепить вашу связь? Не сделало вас менее одиноким? Цзинь Гуанъяо решил подменить понятия? Не выйдет. Чувство благодарности или вины Цзян Чэну не навяжешь. Он не такой человек. Цзян Чэн никогда не нуждался в том, чтобы Лань Сичэнь как-то оправдывал его поступки и поведение. Он скорее желал бы уберечь Лань Сичэня от всей тьмы, что сокрыта в нём, хотел бы сам пройти всё от начала и до конца. В отличие от Цзинь Гуанъяо, Цзян Чэн не ищет причин для обеления своей личности. Он такой, какой есть, не плохой и не хороший, поэтому не нужно его как-то выгораживать. Цзян Чэну по большей части всё равно, что о нём думают. Намного важнее то, что он представляет из себя на самом деле и то, что стоит за его поступками. — Я окажу тебе услугу, — Цзян Чэн низко рычит не своим голосом. Цзыдянь с радостью превращается в плеть, разделяя чувства хозяина. Цзян Чэн заносит руку, чтобы разрубить Цзинь Гуанъяо пополам. — И убью тебя. — Прошу тебя, остановись! — Цзян Чэн с удивлением слышит голос Лань Сичэня. — Не стоит этого делать! Цзян Чэн не спешит никого миловать: — Что я от тебя слышу, Лань Хуань! — он не ожидал, что Лань Сичэнь вступится за Цзинь Гуанъяо. — Просишь помиловать его?! Считаешь, что он не заслуживает смерти?! — Заслуживает, — соглашается Лань Сичэнь. Цзян Чэн хмурится. Что же это получается? Лань Сичэнь согласен с тем, что Цзинь Гуанъяо заслуживает смерти, но просит его не убивать? Быть может, он всё-таки хочет хоть как-то отблагодарить Цзинь Гуанъяо за то, что он показал, как вернуть Цзян Чэна? Неужели Лань Сичэнь не видит полной картины? Цзян Чэн не понимает, как расценивать этот поступок Лань Сичэня. Почему он не даёт отплатить Цзинь Гуанъяо за всё зло, что он причинил их семье? Что у Лань Сичэня на уме? Неужели Цзинь Гуанъяо успел его как-то обмануть? Неужели Лань Сичэнь ему поверил?! Тьма рассказывает Цзян Чэну о неуверенных шагах Лань Сичэня по направлению к нему. Видимо, Лань Сичэнь пытается двигаться на голос. Цзян Чэн не хотел бы, чтобы Лань Сичэнь видел то, как он расправится с Цзинь Гуанъяо, не хотел бы отяжелять его сердце ещё сильнее. Цзян Чэн может легко остановить его, преградив путь, но не останавливает, вместо этого рассеивает тьму, заполняющую пространство. Цзян Чэн резко оборачивается: — Так что же ты встаёшь на моём пути? — он не понимает, почему Лань Сичэнь самому себе противоречит. — Этот подонок закинул меня туда! Если бы не он, я бы уже давно выбрался отсюда! Неужели ты не понимаешь, кто виноват в том, что в А-Яне сидит демон, а ты лишился бессмертия?! Забыл, сколько всего он натворил?! Чью сторону ты сейчас выбираешь, Лань Хуань?! — Нашу, — Лань Сичэнь неспешно идёт к Цзян Чэну. — Только нашу с тобой. — Но тебе жалко этого гада, не так ли?! — в Цзян Чэне плещется злость. Он сжимает Цзыдянь до белых костяшек. Он не хочет ругаться с Лань Сичэнем, но сейчас Цзян Чэн не узнаёт его. — Жалко?! Его?! — Мне жалко твою душу, твою карму, — отвечает Лань Сичэнь. — Оглянись. Пристань Лотоса в огне. Давай потушим её? Давай всё приведём в порядок настолько, насколько сможем? Тебе уже достаточно навредили. Не стоит усугублять ситуацию, ослепляясь жаждой мести. — Ты только поэтому останавливаешь меня? — недоверчиво уточняет Цзян Чэн. Лань Сичэнь на Цзинь Гуанъяо даже не смотрит: — Только поэтому. Здесь не стоит этого делать, — он накрывает ладонью плечо Цзян Чэна. — Что будет с его душой, когда она погибнет? Мы не знаем. Но что, если может высвободиться нечто, что повредит тебе? Я не могу этого допустить. Его опасения могут быть вполне обоснованы, да вот только Цзян Чэн не желает давать Цзинь Гуанъяо и шанса на спасение. Цзинь Гуанъяо принадлежит миру мёртвых. Боится ли Цзян Чэн этого? Нет. Однако, убить одну душу может быть не достаточно. У человека три души. Если убить одну, впоследствии придётся найти все три. Желательно разобраться с каждой, обязательно — с особой жестокостью. Цзян Чэн напряжённо смотрит на Лань Сичэня: — Что, если я в силах обеспечить нашу безопасность? — этот вопрос точно покажет все намерения Лань Сичэня. — В таком случае, я не буду мешать тебе, — Лань Сичэнь отпускает его, более не останавливая. Цзинь Гуанъяо усмехается: — Даже мой единственный друг отвернулся от меня. — Заткнись! — выплёвывает Цзян Чэн. Лань Сичэнь поднимает ладонь, взывая к тишине. Он сам желает ответить Цзинь Гуанъяо. Раз так, Цзян Чэн не будет вмешиваться. Быть может, у Лань Сичэня ещё сведены не все счёты. Цзян Чэн не прервёт Лань Сичэня, но и будет держать руку на пульсе. Мало ли до чего можно дойти во время разговора. Особенно с Цзинь Гуанъяо. Особенно с загнанным в угол Цзинь Гуанъяо. — Нет нужды говорить о нашей дружбе, — Лань Сичэнь безэмоциональным голосом обращается к Цзинь Гуанъяо, вполне прозрачно намекая на своё отношение к нему. — Лань Сичэнь, почему ты так относишься ко мне? В чём я виновен перед тобой? Я никогда не желал и не делал тебе ничего дурного! — кажется, Цзинь Гуанъяо искренне оскорблён. Он дёргается, будто бешеный пёс на привязи. — Я спас тебя от Вэней. Я именно тебе, а не кому-то другому, передавал сведения о планах Вэнь Жоханя, рискуя жизнью. Я всегда, как мог, помогал тебе, а ты отказываешься от меня. Ради молодого господина Цзян ты на всё готов. Ты всячески обеляешь его. Он тоже не хороший человек! А если тебе кажется, что он лучше меня, то ты просто не знаешь о всех его грехах! Мы едва ли отличаемся! Так почему ты на его стороне? Цзян Чэн силой воли не отвешивает Цзинь Гуанъяо оплеуху, ведь он в упор не хочет понимать, что сделал. Сколько невинных жизней он загубил, пробиваясь к Вэнь Жоханю в окружение? Сколько подставил людей, только потому, что к нему не проявили должного уважения? Сколько озлобленности на самом деле накопилось в нём? Сколько он тратил сил только для того, чтобы уничтожить Цзян Чэна морально, пытаясь надломить его внутренний стержень? Неоднозначный, коварный и лицемерный. Цзян Чэн не приемлет такого. Цзинь Гуанъяо готов погубить любого, только чтобы достичь своей цели. Для него нет ничего святого. Кем является для него Лань Сичэнь? Несомненно, особенным человеком, раз Цзинь Гуанъяо даже сейчас пытается вызвать сочувствие именно у него. Цзян Чэну это не нравится, ведь его не покидает ощущение, что Цзинь Гуанъяо не готов отказаться от общения с Лань Сичэнем. Иначе зачем он так жаждет понимания и принятия от Лань Сичэня? — В чём ты виновен? Ты многократно вредил Цзян Чэну, — Лань Сичэнь очень серьёзен и холоден, а у Цзинь Гуанъяо глаза расширяются. Вероятно, сейчас идут крахом все его планы. Не похоже, что Лань Сичэнь разделяет его чувства и желания, ведь именно Цзян Чэн является для него высшей ценностью. Лань Сичэнь провёл между собой и Цзинь Гуанъяо черту. — Покойный глава Цзинь признался перед казнью, что желал ослабить орден Юньмэн Цзян. Он рассказал, что это ты, Цзинь Гуанъяо, предложил портить репутацию Цзян Чэна, чтобы достигнуть цели быстрее. Ведь бывший наследник, ступивший на тёмный путь, лёгкая мишень, не так ли? Как вовремя вы подговорили главу ордена Балин Оуян выступить против ордена Юньмэн Цзян! Думали, что Цзян Чэн, временно взявший власть в свои руки, допустит ошибку и опорочит себя, а вместе с собой и свой орден? Даже после своей смерти ты, Цзинь Гуанъяо, досаждал ему, делая всё, чтобы помутить его разум. Ты всё ещё не понимаешь, почему я отрёкся от дружбы с тобой? Пока ты был жив, Цзян Чэн тебя даже не знал! Он никак не обидел тебя, но ты обрушил на него всю свою злобу! — Лань Сичэнь, разве можно считать себя в безопасности только потому, что никому не причинил зла? Как такое возможно? — Цзинь Гуанъяо улыбается. — Изначально в этом мире никто ни к кому не испытывает вражды, но кто-то в конце концов наносит первый удар. Голос Цзян Чэна сочится ненавистью: — Вероломный ублюдок! Цзян Чэну хочется плеваться ядом. Так вот какое оправдание он себе выдумал! Как удобно, однако! В таком случае можно творить сколько угодно зла, всё время считая себя невиновным! А потом, когда на зло ответят злом, внутри загорится «праведная» жажда справедливости и мести! Начав круг зла, Цзинь Гуанъяо считает, что его никто не имеет права ненавидеть. Тех, кто посмеет высказать Цзинь Гуанъяо в лицо то, что о нём на самом деле думают, он делает своими кровными врагами и стремится уничтожить любым способом. Цзинь Гуанъяо всё равно, сколько крови прольётся, пока он не взберётся на вершину — лишь его собственное счастье имеет значение. — Молодой господин Цзян, вы и так были обречены. Вся Поднебесная боялась и осуждала вас. Вам должно быть известно, какие грязные слухи про вас распускали недоброжелатели. Я — лишь рыбья чешуйка в безбрежном море, по сравнению с людской молвой. Только ваше побратимство с Лань Сичэнем и Не Минцзюэ хоть как-то спасало вашу репутацию. Создавалось ощущение, что Лань Сичэнь, являясь Верховным Заклинателем, способен укротить вас, — спокойно рассуждает Цзинь Гуанъяо. — Пока ваши недруги жили бы в покое и безопасности, всё было бы хорошо. Однако, стоило бы им только пострадать или же обнаружить, что кто-то строит против них козни, вы бы стали первым подозреваемым и первым человеком, к которому бы пошли за отмщением. Над этим у вас бы не было никакой власти, но вам бы из раза в раз помогал Лань Сичэнь. Подумайте сами, как дорого ему бы это обошлось. Нет гарантий, что вы бы не утратили контроль до конца ваших дней. Такой человек, как вы, обречён на короткую жизнь, ведь… — Не смей так беспечно говорить о его жизни и смерти! — Лань Сичэнь срывается на крик, но, будто тут же испугавшись всплеска эмоций, глубоко вдыхает и выдыхает. — Цзян Чэн никогда не был обречён. Он делал всё, что мог, для блага своего ордена и своей семьи. Я никому и никогда не позволю говорить о нём плохо, потому что никто не в праве судить его. Цзян Чэн не несёт ответственности за мои решения. Это я решил оберегать Цзян Чэна от любого посягательства, что бы ни случилось, он не просил меня об этом. Это я не хочу лишаться Цзян Чэна, не хочу забывать о каждом моменте, связанном с ним. Это я дорожу им больше своей жизни. Что бы ни случилось, я всё равно буду на его стороне. Каков бы ни был выбор: между жизнью и забвением смерти, между вечным позором и доблестной славой — я выберу то, что приведёт к счастью Цзян Чэна. Всё, что угодно. — Ты одержим им, — говорит Цзинь Гуанъяо после недолгого молчания. Лань Сичэнь лишь слабо улыбается, ведя бровью. Вероятно, он обдумывает изречение Цзинь Гуанъяо. Лань Сичэнь не отрицает. Сложно назвать всего лишь любовью то, что он чувствует к Цзян Чэну. Он искренне наслаждается каждым днём, который они проводят вместе. Быть может, он действительно слишком сильно погружён в их взаимоотношения. Голод до любви Цзян Чэна едва ли удаётся удовлетворить. Иногда Лань Сичэнь не видит грани, где стоит остановиться и не навязываться, зачастую он не может отлипнуть от Цзян Чэна, желая зацеловать с ног до головы. Нормально ли практически дышать человеком? Нормально ли практически умирать при каждой разлуке? Лань Сичэнь всегда дарит Цзян Чэну всего себя. Всё, что делает Цзян Чэн, кажется ему восхитительным и правильным. Лань Сичэнь сгорает от каждого взгляда Цзян Чэна, с жадностью впитывает каждое слово. Для него нет ничего и никого прекраснее Цзян Чэна. Лань Сичэнь всё время так смотрит на него, что Цзян Чэн просто не может не чувствовать себя самым красивым, самым желанным и самым незаменимым. Несмотря на то, что в последнее время они переживали не лучшие времена, Цзян Чэн не переставал уважать, ценить и любить Лань Сичэня. Не только Лань Сичэнь ставит Цзян Чэна на первое место. Цзян Чэн отвечает ему тем же — мнение Лань Сичэня всегда учитывается при принятии решений. Если в этом заключается их одержимость, то Цзян Чэн не видит в ней ничего плохого. Лань Сичэнь готов умереть за Цзян Чэна. Цзян Чэн готов за Лань Сичэня убить. Такова их правда и реальность. — Ты знаешь, почему Су Миншань нашёл твоё тело именно в Юньпине? — неожиданно спрашивает Лань Сичэнь, меняя тему. — Отец не посчитал нужным рассказать мне, — безразлично отзывается Цзинь Гуанъяо. — Цзян Чэн выкрал твоё тело для меня, — откровение Лань Сичэня режет воздух. Цзинь Гуанъяо тут же переводит взгляд на Цзян Чэна. А Цзян Чэн что? Он только сильнее хмурится, вообще не понимая, зачем Лань Сичэнь рассказал об этом. И не одёрнешь ведь. Что Лань Сичэнь хочет доказать этим? Цзян Чэн не для Цзинь Гуанъяо так поступил, только ради Лань Сичэня. Знать бы тогда, к каким последствиям приведёт его милосердие. Украл бы тогда Цзян Чэн «труп» Цзинь Гуанъяо? Украл бы, конечно. Лань Сичэню нужно было попрощаться со своим другом, чтобы сейчас, стоя перед Цзинь Гуанъяо, чётко проводить черту и не оправдывать его. Цзян Чэн бы снова сделал это ради Лань Сичэня, но прежде, чем отдать ему тело, Цзян Чэн бы приказал тьме перемолотить все органы Цзинь Гуанъяо, перерезать бы все сухожилия. Не оставив видимых повреждений снаружи, Цзян Чэн бы сам убил Цзинь Гуанъяо. Он бы не чувствовал раскаяния, стоя перед расстроенным Лань Сичэнем. Если бы Цзян Чэн только знал тогда, как подставляет себя… Но он не знал, ведь никогда не угадаешь, когда впустишь тигра к себе в дом. — За день до этого Цзян Чэн приходил ко мне и утешал, потому что я из-за своей скорби не мог взять себя в руки. Цзян Чэн пытался меня всячески отвлекать. Пока все не понимали моих чувств, он сказал, что я имею право скорбеть по тебе даже если общество считает тебя предателем и скверным человеком, — продолжает Лань Сичэнь. — На следующий день он принёс мне мешочек цянькунь с твоим телом, чтобы я мог поступить так, как считал нужным. Не потому что я его просил, а потому что он хотел меня утешить, чтобы мне было легче, ведь я себя винил в твоей смерти. И я похоронил тебя там, где ты родился. Я подумал, раз ты так увлечённо рассказывал о красоте тех мест, то заслуживаешь любоваться ими вечность. Цзинь Гуанъяо не произносит ни слова. Зародилось ли осознание в его душе? Понимает ли он теперь, что у него был человек, который уважал его и ценил, который был его верным другом? Цзинь Гуанъяо зашёл так далеко, что сделал больно даже ему. Тяжело принять правду, ведь она острее кинжалов. Люди, стоящие перед ним, думая, что Цзинь Гуанъяо действительно мёртв, позаботились о нём, хотя не были обязаны этого делать. Цзинь Гуаншань, которому Цзинь Гуанъяо так усердно пытался услужить, никогда бы так для него не постарался даже несмотря на то, что Цзинь Гуанъяо был его сыном. Это сделал Лань Сичэнь, его единственный истинный друг. Друг, которого у Цзинь Гуанъяо более нет, потому что Цзинь Гуанъяо разрушил их дружбу собственными руками. Неожиданно Цзинь Гуанъяо начинает смеяться, но это не смех человека, которого что-то рассмешило. Скорее наоборот. — Довольно, Лань Хуань, — тон Цзян Чэна смягчается на имени Лань Сичэня. — Давай покончим с этим. — Мой отец из ордена Ланьлин Цзинь. Совершенство тела и высокий статус — данность для них. Мне даже не давали шанса проявить себя! Без признания отца меня даже человеком не считали! Я всю жизнь пресмыкался, пытаясь заслужить уважение, но получал лишь одно презрение! — оправдание человека, страдающего от одиночества и непонимания со стороны окружающих. — Я лишь хотел стать твоим верным другом, Лань Сичэнь, потому что ты единственный, кто изначально несмотря на моё происхождение относился ко мне благосклонно! Я желал, чтобы меня признал мой отец! Я выполнял его приказы, потому что хотел быть равным тебе, Лань Сичэнь, и Не Минцзюэ! Ты даже не представляешь, сколько всего мне пришлось стерпеть, но я не получил и толику того, чем мой брат, Цзинь Цзысюань, наслаждается с рождения! Цзян Чэн с отвращением смотрит на Цзинь Гуанъяо, который пытается выставить себя жертвой обстоятельств. Всё это выглядит очень жалко. Он совершенно не видит того, что выбрал самый мерзкий способ получить то, о чем он мечтал с детства. Сколько бы ещё людей пострадало, если бы Цзинь Гуанъяо выжил и добился своего? Были бы Цзинь Цзысюань и Цзян Яньли в безопасности, если бы Цзинь Гуанъяо продолжал, словно крыса, шнырять по Башне Золотого Карпа? Сколько всего Цзинь Гуанъяо бы ещё кинул в яму своего эгоизма, распыляя вражду и порождая раздор? Этого никто не в силах рассказать. Цзинь Гуанъяо бы никогда не утолил свою гордость. Ему никогда не было бы достаточно. Возьми теперь разбери, где он говорит правду. Правда ли он хотел быть другом Лань Сичэню? Или Цзинь Гуанъяо хотел использовать его как одну из ступенек к власти и признанию, как поступил с Не Минцзюэ? Это он называет справедливой жертвой к славе и уважению? Таким ли образом человек должен пробираться со дна жизни? Чем бы в конце концов это обернулось? Цзян Чэну на ум приходят наихудшие развития событий. «Лучше бы уж эта мразь никогда не знала Лань Сичэня и Не Минцзюэ! — Цзян Чэн ненавидит таких людей, как Цзинь Гуанъяо. Люди, так искусно манипулирующие другими, способны оправдать все свои поступки, сыскав понимание и даже жалость окружающих. Цзян Чэн уверен, что нашлось бы много людей, что простили бы и поняли его. Но Цзян Чэн не простит. Он искренне рад, что у Цзинь Гуанъяо ничего не вышло. — Лучше бы он сдох в утробе матери или пошёл по её стопам! Как таких ублюдков только земля носит! Хуже животного! Хуже тварей, которыми я управлял на войне! Так опуститься и убить в себе всякую человечность! В грязи родился, грязью и остался!» Он не собирается входить в его положение и оправдывать его, как в своё время оправдывал Сюэ Яна. Потому что это не одно и то же. И Сюэ Ян, и Цзинь Гуанъяо встретили на своём пути тех, кто помог им. Суть в том, как они поступили после. Признали ли свои ошибки и были ли готовы менять свою суть. Мог бы Сюэ Ян, получив все знания от Цзян Чэна, уйти и отомстить главе Чан? Мог бы, ещё как мог бы. Цзян Чэн ведь много раз ругал его. Справедливо, конечно, но ругал. Сюэ Ян мог бы и Цзян Чэну отомстить. А почему нет? Разве ему нравилось, когда его ругали? Конечно нет. Он был наглым, не привыкшим слушаться, признающим лишь законы улиц босяком. Сюэ Ян мог бы натворить таких дел, что Цзян Чэн бы ещё долго разбирался с последствиями. Но разве он это сделал? Разве он не понял, что Цзян Чэн ругает его, желая воспитать из него достойного человека? Разве Сюэ Ян был неблагодарным, обесценивающим заботу и затраты Цзян Чэна? Сюэ Ян мог бы забрать свой меч, обокрасть казну ордена и оставить ту жизнь, что предложил ему Цзян Чэн. Мог бы вернуться к тёмному пути, найдя себе покровителя, и совершать для него ритуалы. Там его вряд ли бы кто-то ругал или учил морали. Он много чего мог бы сделать, но он этого не сделал. Именно это определяет его, как человека, а не его прошлое или происхождение. Кто знает, может, он тоже родился от шлюхи? Сейчас никто сказать не сможет. Однако, то, что Сюэ Ян действительно был на дне общества, заставляет Цзян Чэна гордиться им и ещё сильнее ненавидеть Цзинь Гуанъяо, который не оценил места, куда его приняли. — Раз несчастен, то тебе всё позволено?! — Цзян Чэн полон презрения. Перед ним ни разу не достойный человек. По его мнению Цзинь Гуанъяо заслужил то, к чему пришёл. — Так ты считаешь? Поэтому шёл по головам?! — Я пытался выбраться из того окружения, в котором родился! Вам не понять меня! — Цзинь Гуанъяо продолжает бессовестно отказываться признавать, что он даже где-то был не прав. — Люди из высшего общества всегда мешали меня с грязью только из-за моего происхождения! Никто, кроме моей матери и Лань Сичэня, никогда не был ко мне по-настоящему добр! — А что с Не Минцзюэ? Не говоришь про него, потому что он сорвал с тебя твоё лживое обличие?! Поэтому столько раз покушался на его жизнь?! — Цзян Чэну хочется плюнуть Цзинь Гуанъяо в лицо. — Сын шлюхи есть сын шлюхи! Неблагодарный, изворотливый и жалкий! Всегда найдёт оправдание любому своему поступку! Пока Цзинь Гуанъяо не проявил свой отвратительный характер, Не Минцзюэ ни разу не вспомнил о его прошлом. Он возвёл Цзинь Гуанъяо в круг приближённых к себе людей и доверял важные вещи. Цзян Чэн даже не сомневается, что Не Минцзюэ мог и покричать, и тыкнуть Цзинь Гуанъяо в его ошибки. Суровый и строгий характер Не Минцзюэ не терпит отклонений от его принципов. Можно сказать, что в ситуациях Цзян Чэна и Сюэ Яна, Не Минцзюэ и Цзинь Гуанъяо можно найти определённые сходства. Да только вот люди они все разные, как и результат их знакомства тоже. Цзян Чэн не верит Цзинь Гуанъяо и никогда не оправдает хотя бы один его поступок. Потому что в том, что Цзинь Гуанъяо моральный урод, не достигший ничего стоящего, нет вины ни Цзинь Гуаншаня, ни Не Минцзюэ, ни обидчиков, ни происхождения, ни общества. Это вина Цзинь Гуанъяо, потому что он не смог противостоять тому, кого слепила из него его жизнь. Он кусал руки, которые его били, как и руки, которые кормили. Многих жизнь трепала и сильнее, многие проходили и через большие преграды, но человек должен быть человеком. Следует нести ответственность за себя и свои поступки. Нет ничего отвратительнее, чем перекладывание вины на кого угодно, только не на себя самого. Это не общество обманывало и предавало, это Цзинь Гуанъяо обманывал и предавал. Он ослеп в бездонной жалости к самому себе. Он оглох в непомерной жажде владычества и признания. Он бы не смог найти ориентиры, потому что он и не собирался их искать и задавать себе неудобные вопросы. — Вы, молодой господин Цзян, тоже совсем не хороший человек! Просто жизнь вас не заставляла делать плохие вещи! Но вы даже ещё хуже! Вы сделали больше зла! Вы более погружены во тьму, чем я! Как вы вообще смеете осуждать меня?! — смеётся Цзинь Гуанъяо. — Лань Сичэнь постоянно оправдывает вас, но от этого более хорошим человеком вы не становитесь! Я хотел проверить, пожертвует ли Лань Сичэнь своим бессмертием ради вас! Он согласился без раздумий! Проследовал за вами и ступил на тёмный путь! Вы не достойны того, что сделал для вас Лань Сичэнь! Не достойны, потому что… — Перестань! — их прерывает Лань Сичэнь. — Цзинь Гуанъяо, я думал, ты раскаешься хотя бы перед самым концом! Я знал твоё лицо, но, похоже, не душу, хотя желал пронести нашу дружбу сквозь всю жизнь! Как же я мог так ошибиться… — Не стоит притворяться миролюбивым, — Цзинь Гуанъяо теперь обращается к Лань Сичэню. Он прекрасно считал состояние души Цзян Чэна, когда он был выбит из колеи. Теперь он говорит то, что, по-видимому, видит в Лань Сичэне. Или притворяется, что видит. — С теми чувствами, что подавляешь, ты мог бы править не только Поднебесной! Весь мир был бы у твоих ног! Ни молодой господин Цзян, ни даже Вэнь Жохань тебе бы в подмётки не годились, если бы ты занял правильную сторону! Я ни в чём не виновен! Просто так сложилась моя жизнь! Ты сам же хотел, чтобы я служил отцу! Почему ты меня сейчас обвиняешь?! Я был нужен ему только для того, чтобы познавать тёмный путь! Лань Сичэнь, почему ты так жесток ко мне? Я всё ещё тот, кого ты знал! Я всё ещё твой друг! Но ты обвиняешь меня, не разбираясь в ситуации! Ты не хочешь выслушать меня! Ты и сам знаешь, как люди обижали меня, не задумываясь о моих чувствах! — Мне нечего сказать тебе. Ты чуть не отобрал у меня Цзян Чэна, — Лань Сичэнь демонстративно перестаёт на него смотреть. — Этого я не могу простить, как, например, твою ложь мне. В глазах Цзинь Гуанъяо застывает сложное выражение. Что он сейчас чувствует? Поражение? Сожаление? Жалость к себе? Раскаяние? Ненависть? Цзян Чэн не знает. Все мысли Цзинь Гуанъяо скрыты за маской с тысячей трещин. Тем не менее, он отчаянно держится за это выученное выражение лица, будто это единственное, что может при случае защитить его. Его лживая улыбка продолжает — обезображивать — украшать его лицо. Нижняя и верхняя половины его лица находятся в полном диссонансе. — За эту жизнь я бессчётное число раз лгал, бессчётное число раз убивал, но я никогда даже не думал причинить вред тебе, — Цзинь Гуанъяо более не вырывается, будто теперь наоборот жаждет смерти. Или, может, придумывает новый план. — Теперь ты относишься ко мне не с большим терпением, чем Не Минцзюэ…! Ты не оставил мне и шанса на жизнь! Ты…! Цзян Чэн резко бьёт ногой со всей силы по лицу Цзинь Гуанъяо: — Обвиняешь Лань Сичэня в том, что ты — последняя гнида?! — ему уже надоел весь этот фарс. — Да я такой дерзости в жизни не слышал! «Таких людей, как ты, не образумить ни силой, ни словами!» — похоже, Цзинь Гуанъяо до сих не понимает, что он имел и мог бы иметь, если бы обуздал собственные искушения. В своих провалах он винит всех, кроме себя. Из носа Цзинь Гуанъяо течёт кровь. Может быть, он сломан. Цзян Чэну всё равно. Хочется сделать Цзинь Гуанъяо ещё больнее. В Цзян Чэне просыпается его жестокая часть. Убийство уже кажется малым наказанием. Тьма по его приказу хватает Цзинь Гуанъяо за горло и заставляет выпрямиться. Он не достоин всего лишь смерти. Пусть мучается! Пусть смоет своей кровью все грехи! Цзян Чэн приказывает тьме вырвать правую руку Цзинь Гуанъяо. Не моментально, а медленно, растягивая муки, чтобы Цзинь Гуанъяо чувствовал, как выходит кость из сустава, как рвутся мышцы, связки и сухожилия. Боль и в загробном мире боль. Тьма уж постарается доставить Цзинь Гуанъяо как можно больше мучений. Она полностью обхватывает руку Цзинь Гуанъяо и начинает выполнять задумку Цзян Чэна. — Цзян Ваньинь, имел я твою мать! — Цзинь Гуанъяо, наконец поняв, чего хочет Цзян Чэн, пытается увернуться. — Думаешь, я тебя боюсь?! Да я… Тьма затыкает ему рот и только сильнее сковывает. Цзинь Гуанъяо выпучивает глаза, его лицо краснеет, на шее выступают жилы, он громко мычит. Вероятно, будь у него возможность, он бы обсыпал Цзян Чэна проклятиями, а его крики наверняка бы оглушили присутствующих. Однако, у него такой возможности нет. Цзян Чэн видит, как его кожа рвётся в уродливые ошмётки. Жалко ли ему Цзинь Гуанъяо? Нет, не жалко — его сердце преисполнено ненавистью. Цзян Чэн ловит себя на понимании того, что ему нравится смотреть, как тьма, распоясавшись, неспешно калечит ноги Цзинь Гуанъяо и срывает плоть живота. Его враг наконец-то будет повержен. Этого как будто тоже недостаточно, как будто даже смерть Цзинь Гуанъяо не удовлетворит Цзян Чэна. О нет, его с ума сводили медленно и последовательно. Значит, и его способ не должен быть столь быстрым. Цзинь Гуанъяо поднимает умоляющий взгляд на Лань Сичэня, вероятно, надеясь на защиту. Цзян Чэн находится с Цзинь Гуанъяо не один на один. За Цзян Чэном наблюдает ещё и Лань Сичэнь. С стороны всё это наверняка выглядит, как издевательство над беспомощным. Цзян Чэн понимает, что Лань Сичэню, имеющему милосердную душу, скорее всего тяжело смотреть на это. Он бы просто подождал, когда Цзинь Гуанъяо ушёл бы сам. Что же он не останавливает Цзян Чэна, что же не мешает и не отвлекает? Если Цзян Чэн обернётся, что он увидит в глазах Лань Сичэня? Цзян Чэн желает и одновременно совершенно не хочет увидеть его взгляд и узнать, что Лань Сичэнь думает о происходящем. Считает ли он, что Цзян Чэн пересёк черту? Разочарован ли, увидев, насколько Цзян Чэн может быть свиреп и кровожаден? Напряжён ли? Испуган? Как бы то ни было, только в его глазах будет правдивая оценка ситуации, ведь его разум не затуманен тьмой, а душа не изломана. Цзян Чэн не оборачивается. Он не будет искать оправдание в глазах Лань Сичэня, не будет смывать с себя чужую кровь кристальной чистотой его любви. Цзян Чэн не хочет разделять грех на двоих, потому что это он не милостив и не человеколюбив, а не Лань Сичэнь. Ему не нужно это. Он не остановится на полпути, побоявшись ответственности за свой поступок. Таков он: упивающийся поражением врагов, наслаждающийся их страданиями и ощущением собственной победы. Он жесток ко всем, кто причинил ему зло. Цзян Чэн никого не станет прощать. Он не лучше и не хуже Цзинь Гуанъяо, но и не такой же. Перед Лань Сичэнем сейчас происходит одно из самых больших откровений: Цзян Чэн признаётся не только себе, но и ему в том, на что способен. Он осознанно погружается в то, чему отдавался на войне. Не потому, что его вынудила жизнь, не потому, что у него нет выбора, не потому, что защищает себя, но потому что он сам желает посеять ужас и кошмар. Цзян Чэн впервые за долгое время предстаёт олицетворением всей силы тьмы, что ему когда-либо была доступна. Всё, что в нём осталось человечного, на данный момент не имеет права голоса. Цзян Чэн абстрагируется от этого. Гениальный стратег и изувеченный ребёнок, чьё детство сгорело в огне ночи, которая переродила его. Не в героя, готового бескорыстно заботиться о благополучии других, не в спасителя мира, но в того, кто способен признать, что все его злые поступки были продиктованы собственным эгоизмом. И даже если прямо сейчас его снова оглушит хаос криков всех его жертв, слитых воедино, рука Цзян Чэна не дрогнет. Он точно знает, как поступит и какие пытки воплотит в жизнь. Цзян Чэн балансирует между кипящими страстями и анализирующим их разумом. Является ли Цзян Чэн после этого монстром или всё ещё остаётся человеком? — Вот тебе шанс на жизнь, как ты и просил, — Цзян Чэн с издёвкой обращается к Цзинь Гуанъяо. — На вечную и беспомощную жизнь. Цзян Чэн приказывает тьме запечатать ядро души Цзинь Гуанъяо, чтобы туда более не проникла никакая энергия. Ни светлая, ни тёмная. Цзян Чэну всё равно, осознает ли Цзинь Гуанъяо когда-либо свою ошибку. Главное, что теперь он не сможет никак и никому навредить. Каждым своим действием Цзян Чэн приковывает Цзинь Гуанъяо ко дну. Для Цзинь Гуанъяо это будет наказанием. Это косвенно возвратит его во времена, когда он был едва ли на что-то способным, одним из сотни никому ненужных бастардов, когда он был не способен повлиять на свою жизнь. Душа Цзинь Гуанъяо сильно повреждена. Эти раны никогда не заживут. Цзинь Гуанъяо будет вечно истекать кровью, привлекая к себе нечисть Диюя. Влачить жалкое существование более невыносимо, чем познать смерть. Раз Цзинь Гуанъяо хочет жить, а он наверняка сейчас переполнен жаждой мести, пусть живёт. Когда ему наконец придёт время переродиться, то переродится он калекой, и из раза в раз его жизнь будет убога и презренна, ведь даже посвятив себя самосовершенствованию, он не сможет ничего добиться. Так будет происходить в каждом перерождении. — А теперь уходи, — Цзян Чэн приказывает тьме отступить. Цзинь Гуанъяо плюхается на землю, как тряпичная кукла. — Без лишних слов и движений. — Цзян Ваньинь…! — Цзинь Гуанъяо хрипит. Цзян Чэн пинает его в рану в животе так сильно, что Цзинь Гуанъяо переворачивается на спину. Из его рта льётся кровь. Цзян Чэн жестоко отплатил Цзинь Гуанъяо и нисколько не жалеет об этом. Насколько это испортило его карму? Вероятно, очень сильно. Цзян Чэну плевать на это. Кто-то должен был поставить Цзинь Гуанъяо на место. Цзян Чэн не считает себя судьёй, уж тем более не судьёй справедливым. Он сделал лишь то, что считал нужным. Сейчас он добивается последнего: признания Цзинь Гуанъяо своего проигрыша. Он должен уйти сам, потому что только так сможет полностью прочувствовать смысл своего поражения. — Я считаю до трёх, — грозно предупреждает Цзян Чэн. — Раз. — Чтоб ты сдох… в мучениях…! — Цзинь Гуанъяо очень тяжело говорить, но из его рта всё ещё изливается грязь. — Будь… ты проклят! — Два, — Цзыдянь бьёт по Цзинь Гуанъяо, рассекая его одежду и плоть до костей. Цзинь Гуанъяо какое-то время молчит. Не может смириться с поражением? Вероятно, пытается придумать, как бы нагадить напоследок, но Цзян Чэн внимательно следит за ним. Цзинь Гуанъяо нечем сражаться. Цзян Чэн прошёл долгий путь, чтобы более не реагировать на его манипуляции так, как выгодно Цзинь Гуанъяо, который, стоит признать, не был лёгким противником. От того победа будет ощущаться намного слаще, от того приятнее наблюдать, как во взгляде Цзинь Гуанъяо всё больше проявляется беспомощность. Цзян Чэн вынуждает его познать, каково это, когда ничего не можешь сделать — точно так же, как раньше ничего не мог Цзян Чэн. Цзинь Гуанъяо, скрипя зубами, наконец ударяет кулаком по земле и исчезает. Цзян Чэн победил. Не так ли? — Давай потушим пожар? — Лань Сичэнь робко тянется к ладони Цзян Чэна. Цзян Чэн смягчается лишь от одного взгляда на Лань Сичэня. Как будто землетрясение успокоилось от одного лишь дуновения весеннего ветра. Только своим присутствием Лань Сичэнь наполняет душу Цзян Чэна миром и покоем. Какая удивительная и безграничная власть. Цзян Чэн позволяет ей не просто существовать, но процветать и укрепляться. Он берёт Лань Сичэня за руку и переплетает их пальцы. Он никогда более не отпустит его ладонь. Ранее он был неуверен в правильности их любви, пытался отговорить Лань Сичэня от их брака, отталкивал. Цзян Чэн не понимал, что Лань Сичэнь был прав: они действительно слишком глубоко утонули друг в друге. Лань Сичэнь долгое время сражался за их любовь в одиночку. Он шёл наперекор семье и не давал Цзян Чэну отступить или усомниться в нём хоть на мгновение. Цзян Чэн благодарен ему за это, потому что в тот момент не был способен на подобное. Теперь всё иначе. Цзян Чэн кивает. Тьма, подхватывая воду из пруда, разносит её над Пристанью Лотоса. Завораживающий вид: как будто вода сама, без тьмы, по повелению Цзян Чэна вышла из берегов для устранения своего природного врага. Кровь смывается с земли, открывая плодородную почву. Даже обугленные деревянные доски не выглядят очень уж удручающе. Хочется верить в лучшее. Быть может, когда-нибудь эта Пристань Лотоса восстановится, снова засияет своей величественной красотой, охраняя тепло и счастье. Однако, на это понадобится много времени, но первый шаг для этого уже сделан. Пожар, который, казалось, никогда не потухнет, исчез навсегда. Цзян Чэн успокаивающе поглаживает ладонь Лань Сичэня большим пальцем, чтобы показать, что у него всё под контролем, чтобы Лань Сичэнь не переживал за Цзян Чэна, чтобы не подумал, что тьма может перестать благоволить им. Этого никогда не произойдёт. Цзян Чэн никогда не сделает Лань Сичэню больно. Он будет только оберегать и заботиться. Делать всё, чтобы Лань Сичэню было хорошо. Цзян Чэн смотрит на Лань Сичэня и понимает, что сделал самый правильный выбор в своей жизни. Факт, что они вместе навсегда, делает его самым счастливым человеком на свете. Цзян Чэн ласково обращается к Лань Сичэню: — Давай вернёмся домой, — его лицо освящает редкая, тёплая улыбка.