Сорванный лотос

Каждый шаг к Лазарету даётся с трудом, последующий — ещё сложнее. Цзян Чэн находится в какой-то прострации, пытаясь собрать мысли воедино. Он так рвался к госпоже Вэнь, но совершенно не представляет, что ей сказать. Цзян Чэн пытается сформировать хотя бы одно предложение, но шелест вопросов ускользает от него. Суть слов потеряна — пустой пепел, застилающий глаза… Госпожа Вэнь всегда относилась к Цзян Чэну хорошо, выслушивала, успокаивала и давала дельные советы. Она отказалась от всех мыслей о своей семье и пожертвовала своё золотое ядро Цзян Чэну ради того, чтобы он продолжал жить… От одной мысли, что госпожа Вэнь вытерпела то, чего Цзян Чэн бы никогда не простил Цзян Усяню, сердце рвётся в клочья. Она не должна была… Она не… Она… Она была вынуждена переступить через страх. Пролитая кровь её жертвы впредь с Цзян Чэном навеки. Он никогда не забудет. Он никогда не смирится. При входе в Лазарет Цзян Чэн не встречает ни Вэнь Цин, ни Вэнь Нина. Вероятно, они сейчас у Цзян Яньли. Во всяком случае, ему всё равно. Цзян Чэн пускает перед собой скрытые потоки тьмы, чтобы те указали ему путь к нужной двери. Он ступает медленно и беззвучно, словно его здесь и нет вовсе. Цзян Чэн смеряет двери тяжёлым взглядом. Он вдруг понимает, что его потряхивает. Принять чужую жертву тяжело, столкнуться с её последствиями — ещё тяжелее. Совершенно не понятно, как реагировать, что правильно сказать и чувствовать. Цзян Чэн потерян в своих эмоциях и совершенно не способен различить их. Если бы это Цзян Усянь, не приведи Небеса, пожертвовал ему своё ядро, то злость бы разнеслась неукротимым пожаром, не щадящим ничего и никого на своём пути, но госпожа Вэнь… Цзян Чэн не просил её о спасении, но… Он совершенно не злится на неё. Ему жаль… Ему так жаль, что ей пришлось… Что она… Он не знает, какие действия и чувства правильны и уместны в данной ситуации. Цзян Чэн тихо стучит: — Тётушка, Вы спите? — Нет-нет, — раздаётся слабый голос. — Заходи, пожалуйста. Цзян Чэн несмело открывает двери. Вместо привычной лучезарной женщины преклонного возраста перед Цзян Чэном предстаёт немощная, бледная, иссохшая старушка. Как будто душу пересадили в другое тело. Лишь взгляд её остался таким же: живым, ярким и осознанным. Цзян Чэн замирает, не ожидая увидеть её такой. Едва трепещущий огонёк, упрямо продолжающий светить, всё ещё пытающийся согревать. Она не просто слаба, как говорила Вэнь Цин, госпожа Вэнь выглядит ужасно истощённой, хоть и полулежит на кровати. Цзян Чэн как будто только сейчас замечает, что морщин у неё, как и седины в волосах, намного больше, чем ему казалось ранее. Госпожа Вэнь лежит под несколькими одеялами. В её слабой руке покоится кисть, перед ней — небольшой столик-поднос, на котором лежит один из свитков, похожих на тот, что видел Цзян Чэн ранее. Госпожа Вэнь работает даже в таком состоянии. Она не щадит себя, продолжая думать о наследии предков во благо будущих поколений. — Здравствуй, мой хороший, — госпожа Вэнь тепло улыбается. — Я так рада тебя видеть! Наконец ты очнулся! — Тётушка… Цзян Чэн обещал себе быть сильным и не плакать. Он уже вырос, он уже мужчина, не имеющий права быть размазнёй. Он должен держаться, он должен подавить в себе лишние эмоции, чтобы не расстраивать госпожу Вэнь. Так почему же слёзы застревают в горле и душат? Почему Цзян Чэна охватывает душераздирающая горечь необратимости момента? Почему ему так страшно? Он думал, что оставил это чувство в иллюзии. Госпожа Вэнь могла умереть, она ведь действительно могла умереть — Цзян Чэн понимает, что у него могло более не быть возможности увидеться с ней. Ценность момента не окупится всеми сокровищами мира. За то время, что они знакомы, госпожа Вэнь успела стать родным человеком, которому не боишься довериться — она ни разу не предала Цзян Чэна, не схитрила, не использовала их взаимоотношения в своих целях. А ведь она даже не была личной служанкой Цзян Чэна. Она вообще никогда не воспринималась Цзян Чэном как та, кто стоит ниже его. Он не чувствовал возмущения, когда она поучала его или тепло обнимала. Цзян Чэн всегда держит большую дистанцию с посторонними людьми, но совсем пропустил момент, когда стал ощущать госпожу Вэнь дорогим человеком. — Только очнулся, а уже встал с кровати, — она журит его пальцем, как маленького. — Хоть ты и молод, но должен беречь себя. Тебе следует давать себе отдохнуть, когда твой организм или разум нуждаются в этом. Цзян Чэн опускает взгляд, пытаясь скрыть нахлынувшие на него эмоции. Цзян Чэн всегда держится так, как и полагается одному из сильнейших, человеку с богатейшей родословной, властному и амбициозному. Он знает, что он — чрезмерно гордый и высокомерный с самого детства. Как легко было привыкнуть к тому, что сам Лань Сичэнь поставил Цзян Чэна на один уровень с собой, с самым могущественным человеком в Поднебесной. Все, кого Цзян Чэн одолел, являются для него полными ничтожествами — он прошёлся по их головам, приобретая опыт и устрашающее, не познанное никем до этого, величие тёмного пути. Когда на войне Цзян Чэн сражался с помощью тёмного пути, он один мог держать под контролем один из флангов, сейчас же против него выстави хоть великий орден — никому не жить. Какой ослепительный успех, какая невообразимая удача. Как только Цзян Чэн полностью восстановит своё здоровье, будет большой загадкой, сможет ли его вообще кто-либо победить. Он знает, что его боятся, что ненавидят, что завидуют. Цзян Чэн в чужих глазах непобедим — и ему льстит подобное мнение… Он становится на колени и кланяется до пола. Гордость сейчас — ничто, благодарность — всё. Цзян Чэн мог бы разразиться потоком слов, полных признательности, мог бы одарить драгоценностями, мог бы заверить в вечной поддержке. Цзян Чэн и без того заботился и продолжит заботиться о благополучии семьи Вэнь даже когда покинет Юньмэн. Об этом нет смысла говорить. Однако, нет ничего более искреннего, чем низкий поклон, особенно от Цзян Чэна, которого воспитывали в догме чёткой иерархии. Кто бы только знал, что он, ненавистное отродье ночи, способен перед кем-то склонить голову по собственной воле, не считая предков. Госпожа Вэнь спасла ему жизнь. Он несёт её жертву, но не с радостью, а с глубокой печалью. Ему жаль, что именно она вобрала боль, давно плещущуюся в нём. Как будто Небеса, насмехаясь над бедной женщиной, решили, что страданий в её жизни не достаточно. — Хороший мой… Что же ты делаешь? — госпожа Вэнь не ожидала от него такого поступка. — Вставай, не нужно этого! Ну что же ты… — Благодарю Вас… Вы спасли меня. Вы спасли мою семью… — ни одна слеза не упала на пол. Цзян Чэн не позволяет себе дать слабину. — Тётушка… Вы всегда помогаете… Чистейшая правда: госпожа Вэнь спасла не только Цзян Чэна. Если бы не она, то Лань Сичэнь лишился бы любимого человека, а Сюэ Ян — единственного родителя. Отдав своё золотое ядро, она спасла троих. Цзян Чэн помнит, о чём он прочитал в трактатах: человек, желающий пожертвовать ядро, должен пробыть в сознании несколько дней и ночей. Ему жаль… Ему так жаль, что именно госпоже Вэнь выпало испытать боль разрезаемой плоти, увидеть, как ядро достают из её груди, познать пустоту, к которой Цзян Чэн заставил себя привыкнуть. Она не заслужила этого. Почему же… Почему Цзян Чэн доставляет боль всем, кого любит?! Почему те люди, которыми он дорожит больше всего, впитывают несчастье, что уже столько времени тянется за ним?! Он не хотел этого! Он не хотел, чтобы дорогие ему люди страдали! Всё должно было быть наоборот! Госпожа Вэнь не должна была здесь лежать! Почему же всё так… Почему Небеса настолько несправедливы…?! — Подойди ко мне, хочу на тебя посмотреть, — госпожа Вэнь зовёт его к себе. — Вставай, не следует дышать пылью. Цзян Чэн поднимается на ноги, не собираясь вынуждать госпожу Вэнь прибегнуть к ещё большим уговорам. Цзян Чэн не прячет выражения лица, привычно выпрямляет спину, чтобы выглядеть в привычном свете. Он должен вести себя достойно и не расстраивать госпожу Вэнь ещё больше. Она и так настрадалась слишком много. Не стоит заставлять её переживать — её здоровье не в лучшем состоянии. Не время и не место проявлять эмоции. Сейчас нужно думать только о госпоже Вэнь, которую он пришёл проведать. Цзян Чэн садится прямо на пол у грубо сделанной кровати. Даже сейчас стать и достоинство чувствуются в нём. — Дашь мне посмотреть, как твоё здоровье? — госпожа Вэнь откладывает кисть. — Ты так изменился с нашей первой встречи. Повзрослел, возмужал, а похорошел-то как! «Всё не так…» Цзян Чэн послушно протягивает руку. Он не испытывает счастья по поводу своего спасения. Цзян Чэн бы умер, если бы госпожа Вэнь не спасла его, дорогие ему люди познали бы горе, им было бы плохо. Но ведь он действительно не просил его спасать… Он не понимает, почему он просто не может принять чужую помощь и испытывать радость и облегчение. Цзян Чэн теперь точно проживёт счастливую жизнь и сможет спасти своего ребёнка. Он может вернуться к светлому пути и совмещать тьму с ним, находя новые горизонты возможностей. Что с ним не так? Всё кажется до боли лёгким, но печаль беспощадно топит Цзян Чэна. Почему он просто не может ко всему относиться проще? Значит ли это, что он неблагодарный? Значит ли это, что Цзян Чэн на самом деле — потерянный, угрюмый и тревожный человек? Может, он не изменился с начала войны, оставшись таким же? Таким… Безнадёжным. — Значит, меридианы действительно полностью восстановились. Какая радость! — госпожа Вэнь прислушивается к пульсу меньше времени, чем это делает Вэнь Цин. Возможно, это зависит от опыта. — А в общем и целом, как твоё самочувствие? Рана сильно болит? Хорошо заживает? — Меня ничего не беспокоит, Тётушка. Обо мне хорошо заботятся, — Цзян Чэн может заставить себя не показывать своей грусти, но заставить себя улыбаться он тоже не в силах. Он совершенно бесталанен в этом. — Пожалуйста, расскажите, как Вы себя чувствуете. — Ой, а что я? Слабости немного есть, лукавить не буду, а так всё хорошо. Меня лежать заставляют, даже еды себе не дают приготовить, всё готовое приносят. Вот разленюсь — посмотрят они у меня потом! Палец о палец не ударю! — она шутит и смеётся, Цзян Чэн пытается улыбнуться, хотя почему-то совсем не весело. — Ну хоть теперь выдалось время закончить то, что уже давно должна была. Наконец-то всё, что хотелось, записано. Моя душа может быть спокойна. Да и дядя твоего жениха приходит, играет. Со мной всё будет в полном порядке. — Учитель Лань приходит к Вам? — у Цзян Чэна глаза на лоб лезут. — Ну а как же, исправно, каждый день, — подтверждает госпожа Вэнь. — Только вот как же ему эта борода не идёт! Вот всегда у этих Ланей все красивые, кровь, конечно, не вода. Но сделал он из себя этой бородой старика. Куда ж годится? Он же ещё даже не седой. Цзян Чэн не может не засмеяться из-за замечаний госпожи Вэнь. Её непосредственность никогда никуда не денется. Однако, хоть госпожа Вэнь и говорит, что прямо сейчас сможет пойти на кухню и готовить обед, это не так. Цзян Чэн знает, каково это: не иметь золотого ядра. Если бы не тьма, он бы умер от тех ран, которые получил от Вэнь Чао. Цзян Чэну не повезло, ведь на горе Луаньцзан не было никаких лекарей, которые могли бы помочь ему, но даже то, что госпожа Вэнь находится в надёжных руках, не дарит ему спокойствия. Госпожа Вэнь мужается, не желая никому доставлять беспокойств. На самом деле ей — никогда не удастся восстановить здоровье полностью — очень тяжело будет восстановиться. Цзян Чэну жаль, что он не такой радостный и весёлый, как Цзян Усянь, что не умеет радовать людей, что не умеет нести веру в лучшее — сейчас эта черта характера очень бы пригодилась. Цзян Чэн привык ожидать худшего. Он очень надеется, что отныне с госпожой Вэнь будет всё хорошо. Она протягивает руку и кладёт ладонь ему на голову. Какой добрый, родительский жест: лёгкое поглаживание головы. В её дрожащей, старческой руке совсем нет сил. Цзян Чэн не смеет потревожить госпожу Вэнь только лишь для своего удобства, поэтому горбится и склоняет пред ней голову, утыкаясь лбом в одеяло, чтобы госпожа Вэнь не уставала. Рядом с ней Цзян Чэн всегда чувствует себя младше, чем на самом деле. Как будто детство не закончилось, как будто его до сих пор не заставили повзрослеть, как будто у него ещё есть старшие члены семьи. — Тётушка, я хочу у Вас кое о чём спросить, — тихо говорит Цзян Чэн, сжимая в кулаках ткань ханьфу. — Что беспокоит тебя? — госпожа Вэнь вся внимание. Цзян Чэн тяжело вздыхает: — Почему Вы отдали мне своё духовное ядро? Ему очень важно знать это. Госпожа Вэнь решила отблагодарить его? Отплатить добром за добро? Но разве это равноценный обмен? Цзян Чэн уверен, что за всю его жизнь не наберётся столько хороших поступков, чтобы Небеса вернули ему духовное ядро. А для семьи Вэнь он едва ли сделал много хорошего: перебил всех, кого мог. Он не спасал побочную ветвь из добрых побуждений. Цзян Чэн не считает себя добрым человеком. Это было лишь порывом, когда он сам не знал, зачем спасает одну семью, собираясь утопить то поселение в крови. Цзян Чэн забыл о них, пока судьба не свела их вновь. А потом… Ему лишь стало жаль ребёнка, которого никто не мог защитить, которого избивали сверстники, который не имел друзей — который был по-настоящему одинок. Одинок, как и Цзян Чэн в начале своего тёмного пути. Госпожа пожертвовала своим ядром из-за этого? Потому что Цзян Чэн не прогонял Вэнь Юаня, и старался обеспечить семье Вэнь хорошую жизнь? Почему она сделала это…? — Между людьми существует столько взаимоотношений… Кто-то остаётся только знакомым, иногда друг становится врагом. Случается, что нельзя прийти к согласию с семьёй, но так же бывает, что люди с чужой кровью становятся родными, — тихо отвечает госпожа Вэнь. — А в семье все друг другу помогают, как могут, не думая о причинах, а поступая, как велит сердце. «Я не заслужил…» Цзян Чэн считает, что госпожа Вэнь с ним поспешила, что он совсем не такой добрый, каким она его видит. Она ошиблась. Цзян Чэн — плохой человек. Он следует только своим представлениям справедливости, которые зачастую не совпадают с общепринятыми понятиями, он мнителен и злопамятен, он эгоист с дурным характером. Цзян Чэн не мил, не всепрощающ, не благодетелен. Он — всего лишь человек. Он совсем не понимает, почему госпожа Вэнь так тепло к нему относится. Он — только господин в доме, в котором она прислуживает. Госпожа Вэнь очень легко отпустила с ним условности. Разве могла она что-то увидеть в нём так быстро, что сложило её мнение о Цзян Чэне? Он признаёт, что она — мудрая женщина, но Цзян Чэн всё же считает, что она поспешила с выводами о нём. Ему кажется, что она слишком быстро составила суждение, благодаря которому стала проявлять к нему такое радушие. Он не мог сделать ничего, что настолько бы расположило госпожу Вэнь к нему. Это её сердце слишком доброе, раз она была готова помочь Цзян Чэну, несмотря на то, что и сама могла умереть. Сердце… Разве оно всегда подсказывает правильно? Сколько людей, послушавшись его, потом рыдали и выли от досады? Сколько ошибок можно было бы избежать, если бы можно было себя одёрнуть в нужный момент? Цзян Чэн, имея за собой определённый жизненный опыт, уверен, что рациональность и критическое мышление как ничто иное будет всегда помогать, в отличие от чувств, которые только туманят сознание, расслабляя человека. Каждый раз, когда Цзян Чэн терял контроль над ситуацией, происходили самые ужасные моменты в его жизни. Правильно говорит госпожа Вэнь. Даже самые близкие люди могут обмануть, а это — хуже атаки врага, ведь от родного человека такого не ожидаешь. — Сердце не всегда подсказывает правильно, Тётушка, — Цзян Чэн хмурится, обида говорит в нём. — Самым правильным будет слушать голос разума, чтобы в последующем не знать сожалений. — Иногда наше сердце нашёптывает нам действительно безумные вещи, на которые мы готовы пойти ради дорогих нам людей, совершенно не задумываясь о последствиях, — госпожа Вэнь вздыхает. — Иногда — мы жалеем о том, что сделали, иногда — о том, чего не решились сделать. Лань Сичэнь действительно совершил сумасшедший поступок ради Цзян Чэна. Отчаяннее ли это того, что собирался сделать Цзян Усянь? Вряд ли. Так почему Цзян Чэн так злится на Цзян Усяня? Почему он готов был выбить из него всю дурь, в то время как пред госпожой Вэнь преклоняет голову, а Лань Сичэню признаётся в любви? Может, всё дело в осознанности? В трезвом взвешивании всех рисков? Как будто Цзян Чэн не воспринимает Цзян Усяня, как взрослого человека из-за того, что всегда брал и до сих пор берёт на себя позицию старшего брата. Почему так? Почему Цзян Чэн ни разу не усомнился в мудрости госпожи Вэнь или в дальновидности Лань Сичэня? Почему именно Цзян Усянь воспринимается как младший в семье? Это потому что он никак не хочет повзрослеть или никто не видит, что он пытается взрослеть, при этом совершая ошибки? А кто не ошибался? Но… Действительно ли это так? Цзян Чэн совсем не понимает Цзян Усяня, хотя они росли вместе. Цзян Усянь — герой, всегда им был. Цзян Чэн всегда в первую очередь думал о благополучии своей семьи, но не об общем благе. Как будто именно этого качества и не хватает Цзян Усяню, чтобы стать действительно хорошим главой. Он должен сломать себя и сложить по кускам заново так же, как это сделал Цзян Чэн. Только приняв ночь внутри себя, он смог наконец-то окончательно отказаться от мечты стать главой ордена Юньмэн Цзян, вместо своих амбиций выбирая роль мужа Лань Сичэня, роль условно равного, но всё равно второго по значению, роль не самостоятельную, роль зависимую. Его гордость у ног Лань Сичэня — Цзян Чэн обязался вместе с ним следовать общей цели, которую выберет именно Лань Сичэнь, а не он сам. Цзян Чэн принёс в жертву «Цзян Ваньиня, законного главу ордена Юньмэн Цзян». Цзян Усянь должен принести в жертву «Цзян Ина, великого героя Юньмэна». — Есть ли способ избежать сожалений? — Цзян Чэн знает, что его вопрос имеет отрицательный ответ. — Сожаления — неотъемлемая часть нашей жизни. Мы в любом случае всегда будем что-то терять. Главное не отказаться от того, что бесценно именно для нас, а не для других людей, — госпожа Вэнь говорит задумчиво и медленно. — У каждого свой путь. Даже когда человек ступит на него, всё равно периодически будет оступаться. Следует уметь принимать это и прощать себя. Цзян Чэн горько вздыхает: — А других…? — он ещё не готов прощать. — Только тебе решать, кого прощать, а кого нет, — госпожа Вэнь отнимает свою ладонь. — Иногда принять что-то очень тяжело, не то что простить… Цзян Чэн выпрямляется, заглядывая в глаза госпожи Вэнь. Ему кажется, что она давно поняла, о чём так пространно Цзян Чэн говорил. Не секрет, что между Цзян Усянем и Цзян Чэном что-то произошло. Люди из ближнего круга всё знают. Госпожа Вэнь, имеющая удивительную проницательность, видит больше других. Она не расспрашивает о деталях, но говорит то, что нужно услышать. — Скоро настанет новый этап твоей жизни, хочу кое-чем поделиться с тобой. На Чуньцзе в моей семье есть одна традиция: старший член семьи гадает для других на костях, чтобы узнать, что нас ждёт в будущем. Мне было интересно узнать, что Небеса уготовили тебе, — голос госпожи Вэнь успокаивает. Цзян Чэн заинтересованно ждёт, что она расскажет. Он уже мало верит в замысел Небес, хочется просто послушать госпожу Вэнь. — Счастье будет сопутствовать тебе в осуществлении новых замыслов. Удача, которую ты долго ждал, уже на подходе. Стойкость приведёт тебя к счастью, чрезмерная вольность — к раскаянию. Друзья соберутся вокруг тебя, как волосы вокруг шпильки. Постоянное не умрёт, совершаемое минует и беды не будет. Цзян Чэн прокручивает услышанное в мыслях. Госпожа Вэнь говорит немного загадками. В общих чертах он понял, что ему пророчат счастье и напоминают о благоразумии. Пусть так и будет, пусть его и, следовательно, его семью, преследует удача. Госпожа Вэнь, конечно, переживает за то, каково будет Цзян Чэну в ордене Гусу Лань. Даже время потратила, гадая на него, запоминала, чтобы всё рассказать. Она хорошо знает их строгие порядки. Конечно, госпожа Вэнь не раз говорила о том, что Лань Сичэнь — человек, заслуживающий доверия, но и Цзян Чэна ей, конечно, хочется защитить от чужих плохих намерений. Она сама когда-то была невестой, знает эту бросающую в дрожь неопределённость и неизвестность. — Что бы Небеса мне ни уготовили, я постараюсь встретить это достойно, — наконец отзывается Цзян Чэн. — Тётушка, прошу, выздоровейте поскорее. Я хотел бы, чтобы Вы присутствовали на торжестве в Облачных Глубинах. Госпожа Вэнь широко улыбается: — Я уверена, что ваш союз послужит примером для многих. Она будет очень рада увидеть, как Цзян Чэн выходит замуж за Лань Сичэня. Госпожа Вэнь всегда открыто поддерживала их союз. Ей и говорить особо ничего не нужно было, она сама всё видела и понимала. То, как смотрел Лань Сичэнь на Цзян Чэна, как продолжает на него смотреть — всё это слишком красноречиво. Лань Сичэнь, в отличие от Цзян Чэна, никогда не скрывал свои чувства на людях, что не мешало ему держать себя в пределах приличий. Цзян Яньли догадалась о чувствах Лань Сичэня. Что уж говорить про госпожу Вэнь, которая всегда берёт глубже и прозорливее. — Тётушка, могу ли я задать Вам ещё один вопрос? — Цзян Чэну кое-что не даёт покоя. Только получив кивок госпожи Вэнь, он продолжает. — Ваше духовное ядро достаточно хорошо развито, но я никогда не видел, чтобы Вы занимались с мечом. По выражению лица госпожи Вэнь, Цзян Чэн понимает, что, похоже, её прошлое не несёт в себе счастья — то, что он желает узнать, значит гораздо больше, чем он может себе представить. Золотое ядро, которое он получил, достаточно сильное, он чувствует это. Не может быть простой причины, почему она, достигнув достойного уровня самосовершенствования, отказалась от достижения бессмертия. Цзян Чэн уже собирается сказать, что этот вопрос слишком личный и не стоило его задавать, но госпожа Вэнь наконец собирается с силами. — Хорошо, я расскажу тебе, — говорит госпожа Вэнь, ненадолго задумавшись. — Ты уже взрослый мальчик. Цзян Чэн замирает, готовый слушать очень внимательно. Госпожа Вэнь отводит взгляд, как бы погружаясь в свои воспоминания. Улыбка постепенно стирается с её лица, проявляя застарелую горечь. Цзян Чэн ещё не видел госпожу Вэнь такой серьёзной, даже грустной. Он очень благодарен, что она согласилась открыть ему свою душу. Обычно старшее поколение желает умолчать о прошлом, не желая оголять ошибки и сожаления прошлого. Нередко даже в семье не желают раскрывать какие-то детали младшему поколению, чтобы не потерять уважение в их глазах. Очень показательно, что госпожа Вэнь, всегда избегавшая разговора о себе, готова поделиться с ним тайной своего прошлого. — Орден Цишань Вэнь не за один день стал жестоким и кровожадным. Когда-то уже была угроза войны, которую чудом удалось избежать… — она вздыхает. — Я родилась в маленьком ордене целителей, который всегда старался придерживаться нейтралитета и баланса. Когда я росла, в обществе постоянно велись разговоры о расширении владений и могущества ордена Цишань Вэнь. Они не ждали, пока небольшие близлежащие ордены попросят их покровительства и помощи. Вместо этого их послы разъезжали и добровольно-принудительно подписывали договоры о присоединении территорий, ставя своих людей в услужение главам орденов, которые, конечно, доносили о каждом шаге ордену Цишань Вэнь. Никто не хотел стычки со столь могущественным орденом, потому что все понимали, что в этом противостоянии выиграть невозможно. Когда только минуло моё Цзили, представители ордена Цишань Вэнь пожаловали и к нам. Предложение было вполне понятно: либо мой орден подчиняется и служит на благо ордена Цишань Вэнь, либо мы будем уничтожены. Глава моего ордена подчинился, так как хотел сохранить жизни своей семьи и людей, которых поклялся защищать… Самых талантливых дев и юношей отобрали для отправки в Безночный Город. Собрав все знания моего ордена, мы отправились в путь. Там на меня и обратил внимание мой покойный муж… Госпожа Вэнь замолкает, давая немного времени для осмысления. Цзян Чэна пробирает злость. Он сжимает кулаки, но не издаёт ни звука. Госпожа Вэнь рассказала всего ничего, но даже в этих нескольких предложениях лежит великая боль. Какой беспредел! Какая ужасающая жестокость! Какая уверенность в собственной безнаказанности! Цзян Чэн чувствует настойчивую боль в сердце, но ему сейчас не до того. Уже тогда орден Цишань Вэнь позволял себе творить Небеса знают что, но все закрывали глаза. Почему?! По той же причине, по которой долго не могли начать Аннигиляцию солнца?! Им было плевать на обычных людей, потому что пока их не трогали, они готовы были сотрудничать с извергами в дорогих одеждах?! Столько десятилетий…! Столько десятилетий орден Цишань Вэнь не считался с понятиями морали и совести, порождая несчастья! И ни один из великих орденов не выступил против этого! Столько лет главы орденов только наблюдали, не предпринимая никаких действий! Орден Юньмэн Цзян, получается, тоже молчал и ничего не сделал… «Какой позор!!! — Цзян Чэна потряхивает от негодования. — Молодость Тётушки давно ушла. Получается, ни мой прадед, ни дед, ни отец… Позор!!!» — Ордену Цишань Вэнь для продолжения рода нужны были только те, кто обладал исключительными талантами и высоким уровнем развития духовного ядра. Я, к счастью или к сожалению, прикладывала все усилия, чтобы уметь постоять за себя. Мой покойный муж почему-то посчитал меня достойной партией… Твоему поколению более повезло, ведь, насколько я могу судить, и ты, и твой брат, и сестра любят и любимы. Я рада, что времена меняются. Надеюсь, с каждым веком будет всё лучше и лучше, — нет сомнений в том, что замуж её выдали уж точно не по любви и согласию. — Через несколько лет после свадьбы мой родной орден был обвинён в предательстве и заговоре… Цзян Чэн почему-то уверен, что знает продолжение истории госпожи Вэнь. Казалось бы: великие ордены для того и создавались, чтобы обеспечивать мир и покой… Цзян Чэна с детства учили, что мир спасает лишь только добро, что следует заботиться о своих людях, что следует быть достойным правителем, который ради блага ордена готов отринуть свои интересы… Этого было не достаточно. Все всегда будут отстаивать только свои интересы, копить богатства и сохранять свою власть несмотря ни на что — наказать власть имущих за их преступления практически невозможно. Простые люди… А кто о них думает? Чем есть простой человек? Чем он вообще является, как не каплей, которая как капает на землю во время дождя, так и испаряется — незаметно. Никто никогда не задумается, больше ли в реке на каплю или меньше… «Что говорят о Лань Хуане в народе? Достаточно ли он один может сделать для них…? Он так много трудится… Ещё и со мной носится… Разве я имею право отвлекать его, забирать внимание…? — Цзян Чэн уверен, что Поднебесная во главе с Лань Сичэнем достигнет своего золотого расцвета. — Быстрее бы свадьба! Быстрее бы разделить с ним его заботы, чтобы Лань Хуань не перетруждался! Я должен больше заботиться о нём! Хватит быть эгоистом! Хватит!» — Всех сурово судили и убили. Всех, кроме меня — меня спасло то, что я на тот момент уже принадлежала ордену Цишань Вэнь и родила детей… Я не смогла спасти свой орден. На мою мольбу мне предложили либо продолжать играть свою роль, либо идти на смерть вместе со всеми… — ситуация была безвыходная. Маленькая, подневольная женщина не могла противостоять беспощадному клинку властолюбивых правителей, как бы ни старалась. — Я хотела жить. Жить и продолжать воспитывать своих детей, чтобы они не стали такими, как другие в ордене Цишань Вэнь. Жить, чтобы знания и традиции моего ордена, о трагедии которого все вскоре забыли, не исчезли бесследно… Сыновья госпожи Вэнь умерли. Все до единого. Они ещё не были стариками во время войны, так что скорее всего они были призваны на фронт. Возможно, даже Цзян Чэн мог убить одного или несколько из них, не зная об этом. На войне свой закон: убьёшь или ты, или тебя. Всё просто. И Цзян Чэн убивал, убивал, убивал… Удалось ли госпоже Вэнь вырастить из них хороших людей? Цзян Чэн не знает. Они были врагами, даже госпожа Вэнь сейчас не должна была быть жива. Вэней убивали без разбору, чтобы никого не осталось, чтобы никто потом не смог восстановить клан или отомстить. — Я была в первую очередь лекарем, но моя служба ордену Цишань Вэнь не всегда была во благо. Мой меч тоже был запятнан кровью… Сейчас я понимаю, что всё это было лишь сделкой с совестью. Моя жизнь ничего не изменила, как бы и не изменила моя смерть. Всё было тщетно. Мой первый сын погиб задолго до войны… Я не смогла его уберечь, даже подчиняясь законам чужого ордена… Тогда я и сломала свой меч… Я не желала более иметь ничего общего с орденом Цишань Вэнь… Я больше не желала ни на кого направлять свой меч. Ни на врага, ни на друга… Они исказили все правила, что придумал Вэнь Мао… Мой бедный сын… Зачем только мой покойный муж отправил его туда… — её голос срывается. Это выше её сил. Даже сейчас её материнское сердце разрывается от невосполнимой потери. Выше сил Цзян Чэна видеть её такой. — Пусть все знания, что я записала, служат только во благо. Там есть то, чему меня обучили в моём ордене, и то, что я переняла из учений, написанных лекарями клана Вэнь. Сейчас уже нет значения, откуда они… Пусть хоть немного искупят то, что сделал орден Цишань Вэнь. Цзян Чэн видит в её глазах застывшие слёзы. Госпожа Вэнь не смогла спасти свою семью, не смогла защитить их и уберечь от смерти. Это — незаживающая рана на её сердце. Прошлого не вернуть… Она пыталась выбирать меньшее зло в обмен на безопасность своих детей. Однако, и здесь чуда не случилось. Она потеряла почти всех, кого любила и о ком заботилась… Если бы Цзян Чэн встретил госпожу Вэнь на поле боя, он бы убил её, не раздумывая. Задумался бы ли он о том, что она прекрасный человек? Нет. Враг никогда не кажется хорошим. Однако, сейчас Цзян Чэна спасает её духовное ядро… Жизнь умеет удивлять. В начале войны Цзян Чэн был уверен, что убьёт всех Вэней до единого, сейчас он сидит у кровати госпожи Вэнь и внемлет её словам. — Мой хороший, скоро ты станешь частью ордена Гусу Лань… Не думаю, что все находящиеся на данный момент правила на Стене Послушания были придуманы Лань Ань. Поэтому… Следуй собственному пути несмотря ни на что. Не позволяй другим диктовать, как тебе поступать. Благоразумие и твой незаурядный ум помогут тебе избежать проблем для тебя и твоего ребёнка, — госпожа Вэнь находит в себе силы улыбнуться. — Однако, думаю, и твой жених не даст тебя в обиду. Моё сердце радуется, когда я смотрю на вас: вы как утки-мандаринки. Вы всегда мыслите в одном направлении. Берегите свою семью и не позволяйте никому вмешиваться в ваши личные дела. Только вы знаете, что лучше для вас обоих. Тяжело. Как же тяжело смотреть на человека, который за жизнь поведал бездну несчастий, но всё ещё остаётся улыбчивым. Сколько же силы в госпоже Вэнь, сколько бесстрашия. Цзян Чэн так не умеет и никогда не научится. Когда ему больно, он закрывается и отдаляется, расставляя стены, чтобы более никогда не почувствовать то же самое. У него своя защита. Однако, её улыбка, которая является несколько иным способом уберечь себя, тянет сердце вниз. Госпожа Вэнь старается поддержать других в трудные времена, потому что знает, каково это. Она не выставляет свои печали напоказ, обесценивая проблемы других людей. Она слушает и слышит, стараясь подобрать правильные слова. Её поддержка бесценна… — Тётушка… — Цзян Чэн и сам не заметил, как ком застрял в его горле. — Тётушка, благодарю Вас за напутствия. — Не печалься, не стоит оно того. Это всё уже в прошлом. Не нужно было мне наводить тоску, — госпожа Вэнь ободряюще касается его плеча. — Как видишь, сожалений не избежать. Можно только тщательно беречь то, что мы имеем. — Вы простили его? — это кажется очень важным. Своего покойного мужа. — Легко не прощать врагов, когда делаешь всё, чтобы победить их. Тяжело не простить тех, кто искренне раскаялся и изменился после своей ошибки, — отвечает госпожа Вэнь. — Но забыть и отпустить — невозможно. Цзян Чэн кивает. Госпожа Вэнь никогда не забудет то, что её первенца отправил на смерть отец её ребёнка. Она жила с ним под одной крышей, пока он не умер, была вынуждена сталкиваться с ним и разговаривать. Госпоже Вэнь не было куда идти — нельзя вернуться домой, когда дома нет. Раз госпожа Вэнь говорит, что её покойный муж изменился, похоже, так и есть. Видимо, с годами она приняла покаяние, видя, как совесть мучает его. Похоже, у него было более доброе сердце, чем у других в его семье. Не зря же он выбрал госпожу Вэнь в качестве своей спутницы по жизни. Видимо, он даже её любил. Полюбила ли госпожа Вэнь его со временем? Простить же она его смогла. Цзян Чэн считает, что это не его дело. Он благодарен госпоже Вэнь за честность и рад, что у него всё ещё есть человек, к которому можно обратиться за наставлением и советом. — Спасибо Вам за этот разговор, — Цзян Чэну стало легче на душе. Послушать госпожу Вэнь и полезно, и приятно. — Правильно, хватит на холодном полу сидеть. А то простудишься и что мы будем делать? Поить невкусными лекарствами, чтобы в следующий раз и не вздумал болеть? — она негромко смеётся от собственной шутки. — Иди, иди, мой хороший. Отдыхай, пока у тебя есть такая возможность. Цзян Чэн поднимается: — До завтра, Тётушка. — Береги себя, мой хороший, — госпожа Вэнь снова обращает своё внимание к свитку перед собой. Цзян Чэн выходит от неё, понимая, что ему действительно нужно было поговорить с мудрым человеком, который имеет за своей спиной большой опыт. Конечно же он не собирался утомлять госпожу Вэнь своими проблемами, но её открытое сердце почувствовало, что Цзян Чэну тяжело, и помогло. Ему следует многое переосмыслить. Он извлёк урок из её рассказа, но ещё многое следует пропустить через себя. Всё верно: не стоит слепо подчиняться чужим правилам. К сожалению, рядом с госпожой Вэнь в молодости не было поддержки и людей, к которым она могла бы обратиться за советом. Она была вынуждена учиться на собственных ошибках. Цзян Чэну очень повезло, что у него есть госпожа Вэнь, которая делится своей мудростью, тем самым мягко обращая внимание Цзян Чэна на определённые вещи. На выходе Цзян Чэн сталкивается с Вэнь Нином и Цзян Яньли. — Цзецзе? — Цзян Чэн немного удивлён её встретить здесь. — А-Чэн, почему ты встал с кровати? — она тут же берёт его под руку, обеспокоенно всматриваясь в его лицо. — Я хотел проведать Тётушку, — Цзян Чэн косится на Вэнь Нина. — Я желаю, чтобы делалось всё возможное для её скорейшего восстановления. Не нужно жалеть серебра. — Госпожа Вэнь пошла на подвиг ради нашей семьи. Поступим, как скажешь, — отзывается Цзян Яньли. Она жестом отсылает Вэнь Нина. — А-Чэн, ты хорошо себя чувствуешь? — Со мной всё в полном порядке, Цзецзе, — его медленно ведут к его покоям. Цзян Яньли всё же не отпускает его: — Тебе следовало послать за кем-то, чтобы тебя сопроводили до покоев. Вдруг бы что случилось? Стало нехорошо или голова закружилась? — она обеими тонкими ручками держит руку Цзян Чэна. Времена, когда она могла поднять его и Цзян Усяня на руки, давно прошли. И всё же, Цзян Чэн для Цзян Яньли всё ещё младший брат. — Ты всегда был из нас самым самостоятельным. Прости, что твоя Цзецзе сразу с утра не пришла тебя проведать. Пока мы с А-Сюанем управились, время быстро пролетело. — Не стоит извиняться, Цзецзе, — Цзян Чэн не желает, чтобы у неё было чувство вины. — Завтра я приготовлю тебе что-нибудь вкусное, — Цзян Яньли улыбается, но улыбка у неё совсем не радостная. — Если ты хочешь что-то конкретное, то скажи мне. Цзян Чэн догадывается о причине её переживаний: последняя стычка Цзян Чэна и Цзян Усяня. Раздор в семье ни для кого не проходит бесследно. Цзян Яньли наверняка хотела бы поговорить с Цзян Чэном и разобраться в ситуации. Цзян Усянь наверняка уже рассказал ей своё видение ситуации. Она всегда мирила их, когда они были детьми, но сейчас они не просто поссорились или не разделили что-то. Цзян Чэн не даёт ей повода заговорить о том, что произошло, потому что он сейчас совершенно не желает говорить об этом. Он задумчиво прокручивает Цзыдянь на пальце. Стоит ему только задуматься о том, что бы произошло, если бы план Цзян Усяня удался, он сразу же приходит в ярость. Цзян Чэн не намерен враждовать с Цзян Усянем, давить на чувство вины или строить из себя в этом конфликте обиженную жертву. Однако, ему нечего сказать Цзян Усяню. Точнее, есть что, но Цзян Чэн уверен, что с первых же слов поддастся эмоциям и перейдёт на крик, а таким темпом никакого диалога не получится. — Всё, что приготовит Цзецзе, будет вкусным, — у Цзян Чэна нет определённых пожеланий. — Мне так жаль, что сейчас нет свежих корней лотоса, — Цзян Яньли пожимает плечами. — Я бы сварила нам суп из лотосов. — Мы его никогда не ели только вдвоём, Цзецзе, — невесело усмехается Цзян Чэн. — Это было бы неправильно. Только втроём. Семья — всё, что у них осталось. Как же они когда-то были дружны. Они были уверены, что всю жизнь так и проживут… Теперь у каждого из них своя семья, чьи интересы следует отстаивать. Теперь чужие ошибки оставляют более глубокие раны. Прелесть взросления казалась путём к независимости и собственной значимости. Кто бы знал, что с годами они все будут постепенно отдаляться друг от друга. Каждый осознанно или нет прикладывал к этому руку, каждого судьба повела отдельным путём. Они друг другу не чужие люди, но могут ли они считаться родными, раз не могут доверять друг другу? Это ли есть привилегия быть взрослым — быть ещё более отягощённым принципами и серьёзностью? Нельзя просто забыть что-то, выкинув из памяти, нельзя отпустить и легко отнестись к чужой или собственной оплошности: и то, и другое будет гложить по ночам, не давая заснуть. Сожаления — это то, что сопутствует взрослым людям, детям — крайне редко. Цзян Яньли с надеждой заглядывает в лицо Цзян Чэна: — А если бы была возможность…? — Мы пришли, — Цзян Чэн кивает на двери своих покоев. Цзян Яньли кивает, всё понимая. Цзян Чэн пока не желает совместного обеда с участием Цзян Усяня. Он не готов. Ему следует слишком многое обдумать и проанализировать. Следует осмыслить разговор с госпожой Вэнь, разложить ситуацию с двух сторон… Да что там раскладывать?! Цзян Усянь делов чуть не наделал! Даже подумать страшно, сколько бы всего произошло, если бы у него всё получилось! Чем только думал! На что надеялся?! На чудо?! Так чудес не бывает! Цзян Чэну не жалко Цзян Усяня — сам виноват, что мозгов нет! Никто его не просил обманывать! Никто не просил приносить себя в жертву! И всё же… Цзян Чэн с неизмеримой печалью понимает, что они прошли точку невозврата. Они не смогут доверять друг другу, как раньше, не смогут полностью выговориться — неожиданно пропасть стала слишком широкой. Как же так получилось? Они ведь братья. По крови… Но по духу ли? — Цзецзе навестит тебя завтра, — Цзян Яньли явно не желает заходить в покои Цзян Чэна. Это из-за Лань Сичэня? — Отдыхай, пожалуйста, не рвись через силу вперёд. Пусть всё будет в своё время. — Хорошо, Цзецзе, — Цзян Чэн не собирается рассказывать, что у него с Лань Сичэнем есть определённые планы. Цзян Чэн беззвучно заходит в свои покои. Лань Сичэнь привычно сидит за документами. Каждый раз, когда Цзян Чэн отлучается, он застаёт одну и ту же картину: Лань Сичэнь спешно читает письма, быстрым, но аккуратным почерком пишет ответы и указания. Он работает в ускоренном темпе, чтобы успеть как можно больше, пока нет Цзян Чэна. Когда же Цзян Чэн приходит, Лань Сичэнь старается уделить ему максимум своего внимания. Цзян Чэн никогда не видел Лань Сичэня отдыхающим, занимающимся тем, что ему нравится. Лань Сичэнь всегда в делах, ему всегда есть чем заняться. Совместное времяпровождение с Цзян Чэном — способ отвлечь себя. Приятный, конечно, но это не равняется полноценному отдыху. Цзян Чэн, застывший у двери, чувствует жгучий стыд: он ведь и не задумывался об этом ранее, а ведь говорил, что любит Лань Сичэня. Ему следует быть более внимательным к Лань Сичэню. Лань Сичэнь оборачивается: — Ты вернулся, — видимо, он почувствовал на себе чужой взгляд. — Тебя долго не было. Цзян Чэн не может сдержать улыбки: — Разве долго? — он подходит к Лань Сичэню. — Час, может, меньше. — Больше, — Лань Сичэнь ощутимо ведёт раскрытой ладонью по голени Цзян Чэна снизу вверх. Он никогда не упускает шанс коснуться Цзян Чэна. — Я соскучился. Цзян Чэн качает головой. В этом весь Лань Сичэнь — ему всегда будет мало Цзян Чэна. Он склоняется, чтобы коротко поцеловать Лань Сичэня, но пальцы Лань Сичэня зарываются в его волосы, не давая отстраниться. Цзян Чэн редко целует первым, поэтому каждый раз, когда это происходит, Лань Сичэнь мгновенно теряет голову, распаляя и Цзян Чэна. Его мягкие губы сжигают Цзян Чэна дотла и возносят к Небесам одним своим прикосновением. Цзян Чэн упирается рукой в плечо Лань Сичэня, отстраняясь. Лань Сичэнь смотрит на него пьяным и слегка недовольным взглядом. — Не отвлекайся от дел, — Цзян Чэн отстраняется. — А мне следует помедитировать. — С важными бумагами я уже разобрался. Если хочешь, мы могли бы заняться парным самосовершенствованием, — как бы невзначай говорит Лань Сичэнь, рефлекторно облизывая губы. — Это поможет нам обоим быстрее накопить энергию. Цзян Чэн поджимает губы, слегка хмурясь: — Но мы ещё не замужем. Супруги, медитирующие вместе, идут рука об руку по пути самосовершенствования. Даже развитие золотого ядра у них идёт успешнее, если они не избегают этой стороны брака. С другой стороны, очень интимно проводить свою энергию в тело другого человека, получая в обмен чужую ци. Конечно, они с Лань Сичэнем занимались более постыдными вещами, чем совместная медитация, но это всё ещё новый этап их отношений. Это значит, что они будут принадлежать друг другу не только телесно, но и духовно. Сокровенное таинство, которое по сути должно быть только между супругами, но даже в браке не все люди готовы довериться друг другу настолько сильно. Во время обмена ци человек становится совсем беззащитным, ему очень легко навредить. Цзян Чэн доверяет Лань Сичэню больше, чем кому-либо другому. Однако, на совместной медитации оголяется всё: все внутренние проблемы человека с балансом его ци и меридианами. — Только это останавливает тебя? — аккуратно интересуется Лань Сичэнь. «Нет, — Цзян Чэн из-за вопроса Лань Сичэня понимает, насколько глупо звучат его отговорки. Лань Сичэнь прав: они уже всё друг для друга. Брак — лишь условность после того, что между ними было. — Я боюсь, что у меня не получится». Цзян Чэн не понимает, почему смутился. Быть может, потому что не думал, что ещё и этот важный момент произойдёт до свадьбы? Хотя, разве что-то в их отношениях поддаётся общим устоям? У них с Лань Сичэнем всё в своё время. Они уже разделили постель, да и помолвку уже ни одному человеку в Поднебесной не разорвать, ведь все ритуалы проведены. Им сегодня предстоит преодолеть некоторое расстояние, а они оба едва ли имеют на это силы. Разумно будет медитировать вместе, чтобы накопить большее количество светлой энергии. Однако, это будет первая медитация Цзян Чэна с того времени, как ему выжгли золотое ядро. Он не то чтобы забыл, как медитировать, нет, но… Медитировать вместе с Лань Сичэнем слишком волнительно. Это значит для Цзян Чэна намного больше, чем для любого другого заклинателя. Лань Сичэнь не хочет настаивать: — Но если ты не хочешь… — Хочу, — Цзян Чэн берёт Лань Сичэня и тянет к окну, где он раньше обычно медитировал. Он хмурится, придавая себе уверенный вид, и усаживает Лань Сичэня напротив себя. Цзян Чэн берёт ладони Лань Сичэня в свои и закрывает глаза, тем самым оканчивая разговор. Цзян Чэн приказывает тьме не вмешиваться, потому что не хочется навредить Лань Сичэню. Медитация должна избавлять от тьмы, а не прибавлять её. Лань Сичэнь переплетает их пальцы. Как же давно Цзян Чэн не медитировал. Это так непривычно. Ощущения кажутся знакомыми и в то же время давно забытыми. Однако, когда Лань Сичэнь начинает передавать ему свою ци, Цзян Чэн вздрагивает от неожиданности. Он чуть сильнее сжимает ладони Лань Сичэня, стараясь продолжить поток. Его ци не такая, как у Лань Сичэня, он отдаёт её скорее выбросами, чем ровным потоком. Цзян Чэн чувствует, как потеют его ладони от волнения и того, что не всё проходит так гладко, как хотелось бы. Он бы вытер руки, но тогда отвлечёт от медитации обоих. Остаётся только смириться с обстоятельствами и сосредоточиться на самом процессе, тем более Лань Сичэнь не показывает брезгливости: не хмурится и не пытается отстраниться. Цзян Чэн глубоко вдыхает, стараясь выбросить из головы все мысли. Тепло, исходящее из рук Лань Сичэня, расслабляет. Ци Лань Сичэня наполняет его меридианы, как будто это невинная ласка, после которой может последовать нечто большее. Сложно описать ощущения. Цзян Чэн как будто всем телом находится в объятиях Лань Сичэня. Умиротворение и спокойствие переполняют его. Это странно, но это… Так приятно. Цзян Чэн теперь понимает, почему совместное самосовершенствование приветствуется обществом только между супругами. Данный вид медитации означает полное единение. Для Цзян Чэна так непривычно чувствовать то, как ведёт себя духовное ядро Лань Сичэня, как движется ци по меридианам, как бьётся его сердце. Как будто тело Лань Сичэня — это тело Цзян Чэна и наоборот. Они как будто — и есть — одно целое. В этом нет пошлости, только любовь, только покой, только мир. Свет за пределами покоев как будто исчез. Замолкли все посторонние звуки, пропали раздражающие факторы. Ци Цзян Чэна наконец течёт ровным потоком. Наедине с Лань Сичэнем всегда было спокойно, но сейчас Цзян Чэн раскрыл для себя новую грань их совместного одиночества. На душе хорошо-хорошо. Проблемы и переживания отступили на второй план. Цзян Чэн вдруг понимает, что для счастья достаточно просто того, чтобы Лань Сичэнь был рядом. Достаточно держать его за руку, слышать его голос, дышать запахом его тела, смотреть в его глаза, видеть его улыбку — проводить вместе дни и ночи. Даже с закрытыми глазами рядом с Лань Сичэнем он чувствует себя в безопасности. Тело Цзян Чэна наполняется силами и бодростью. Золотое ядро в его груди заставляет чувствовать его по-настоящему живым. Теперь, оглядываясь назад, Цзян Чэн думает, что он всё это время был мёртв. Что он действительно умер от рук Вэнь Чао и Вэнь Чжулю. Как будто всё это время ходил по земле живым мертвецом. У него снова есть золотое ядро… Кажется, полное осознание приходит к Цзян Чэну только сейчас. Он снова сможет летать на мече. Он уже сегодня полетит на мече. Не на своём, правда, но вскоре встанет и на Саньду. Сегодня он снова медитировал. С пожара в Пристани Лотоса он и не смел об этом даже мечтать. Он будто упал с обрыва, переломав все кости, не имел возможности идти по намеченному светлому пути. Он теперь сможет наполнять Цзыдянь светлой ци, как это делала до него Юй Цзыюань. Руки начинают дрожать. Раньше ему было всё время холодно. Он никак не мог согреться. Как будто его тело лежало в гробу глубоко под землёй, потеряв свой потенциал. Теперь с ним всё в порядке. Теперь у него нет тех всех проблем, с которыми он не мог справиться ранее. Теперь для него нет проблемы в том, чтобы поднять Саньду, который казался с каждым месяцем после потери золотого ядра всё тяжелее и тяжелее. Он теперь может не оставлять Сюэ Яна на других учителей, а может тренировать так, как Юй Цзыюань тренировала его. Какая мелочь, но у Цзян Чэна была возможность наблюдать за его тренировками лишь издалека. Со многим приходилось заставлять себя смиряться, делая шаг назад, считая себя вечно вторым сортом, недостойным, грязным, уродливым, обезображенным — сгоревшим в пожаре, но вынужденным существовать. Играть на публике всесильного и бесчувственного, наедине с самим собой стараться не замечать полнейшее опустошение. Он загружал себя работой, чтобы не сломаться окончательно, чтобы не было времени думать, чтобы пытаться удержать видимость, что он живёт так же, как и раньше. Спасать других, но не себя — прожить не зря, чтобы искупить то, что стал тёмным заклинателем, что опорочил честь семьи, что одним своим существованием бросал тень на Пристань Лотоса. И ведь он бы не спасся самостоятельно, он бы не смог. Его спасали, за него боролись, сражались с его внутренними демонами. В этой битве главнокомандующим был, есть и будет тот, кто никогда не оставляет, кто продолжает поддерживать несмотря ни на что, кто утоляет печали, кто смотрит глубже, анализируя намерения, кто находит силы понимать и прощать, кто не сдаётся, кто всецело доверяет, кто честен от начала и до конца — кто любит… Цзян Чэн чувствует движение со стороны Лань Сичэня. Он обеспокоенно смотрит на Цзян Чэна своими большими, красивыми глазами. Лань Сичэнь поглаживает кисти рук Цзян Чэна, лаская кожу. Он всегда говорил, что только так можно успокоить тремор. — Душа моя… — он не понимает, почему Цзян Чэн так реагирует. Цзян Чэн горбится, пряча выражение лица: — И с золотым ядром и без него… Рядом с тобой я счастлив. Лань Сичэнь переплетает их пальцы и подносит к своим губам. Это больше, чем просто признание в любви, чем благодарность, чем откровение. Мягкая нежность Лань Сичэня отзывается в груди Цзян Чэна, сглаживая острые углы души и побуждая выражать свои чувства. Лань Сичэнь широко и искренне улыбается, умилённый такими словами. Дорогого стоит услышать такие слова, особенно от Цзян Чэна. Они бесценны, ведь Цзян Чэн признаёт, что даже в самые тёмные моменты своей жизни Лань Сичэнь был его отрадой. Никто и никогда не сможет занять место Лань Сичэня в его сердце, что бы ни случилось в его жизни. Цзян Чэн тоже зависим от Лань Сичэня. Этого не видно, потому что это сидит у него глубоко внутри под несколькими замками. На самом деле если Лань Сичэнь умрёт, Цзян Чэн душой умрёт вместе с ним и больше никогда и ни с кем не сможет быть вместе, потому что его сердце давно уже бьётся только для Лань Сичэня, вся любовь Цзян Чэна предназначена ему одному. Цзян Чэн бы никому более не отдал колокольчик ясности и не снял бы с руки налобную ленту Лань Сичэня. Да, он продолжил бы жить физически, потому что нужно будет растить Сюэ Яна и выполнять свои обязанности, но Цзян Чэн никогда более не смог бы быть по-настоящему счастлив. Наверное, то же самое чувствует и Лань Сичэнь. Цзян Чэн для него тоже единственный. Плевать ему на наложницу, которую придётся взять, плевать на других невест — он на них даже не посмотрит, какими бы покорными и «подходящими» они ни были. Однако, Лань Сичэнь готов сделать невозможное только ради одной улыбки Цзян Чэна. Будь то горе или радость, они всё равно будут вместе. — Отправимся в путь после того, как тебе сделают иглоукалывание, правда? — Лань Сичэнь ожидает положительный ответ на свой вопрос. — Обойдусь без него, — хмурится Цзян Чэн. — Давай лучше быстрее закончим с мразью, которая доставила слишком много проблем. Лань Сичэнь сохраняет спокойствие: — Не упрямься, оно поспособствует твоему выздоровлению. Всё делается для твоего же блага, — он мягко настаивает. — С сердцем уже не повезёт, как с ядром. Нужно быть внимательным к нему. — Эта Вэнь сказала, что у меня всё быстро заживает, — Цзян Чэн продолжает гнуть свою линию. — Да и разве во время медитации ты заметил у меня какие-то серьёзные проблемы? Цзян Чэн не доверяет людям, которые не входят в круг его семьи и близких друзей. Во время иглоукалывания нельзя шевелиться, иначе тело как минимум поразит боль, а как максимум — может обездвижить на всю жизнь или ещё чего похуже. В такие моменты человек полностью сдаётся лекарю. Конечно же, Вэнь Цин — не та, от кого стоит ждать угрозы, да и тьма всегда на подхвате. Да только Цзян Чэну с его подозрительностью всё равно дискомфортна и едва ли терпима даже мысль о том, чтобы сдаться на милость другому человеку. Одно облегчение: Лань Сичэнь всё это время будет находиться рядом, да только это мало успокаивает. Довольно странно, когда человек, который прошёл столько испытаний и с головой искупался в чужой крови, испытывает напряжение от подобных ситуаций, даже если знает, что опасности нет, а если бы и была, то он может себя защитить. Однако, Цзян Чэн никогда особо и не верил Вэнь Цин, а после последних событий — и подавно. — Нам всё равно придётся ждать некоторое время, — напоминает Лань Сичэнь. — Съедим на ужин то, что захочешь, а потом уже закончим наши планы. Цзян Чэн поджимает губы, потому что Лань Сичэнь непреклонен, когда дело касается здоровья Цзян Чэна. Умеет он, конечно, — добиваться чего и кого пожелает — договариваться. Цзян Чэн кивает, пересилив себя. Как бы ему ни была противна Вэнь Цин, а лекарь она хороший. Лань Сичэнь заботится, не позволяя Цзян Чэну снова самостоятельно решать все свои проблемы, не прося о помощи. Знает он уже что за этим последует: Цзян Чэн доведёт себя до такого состояния, что Лань Сичэнь потом не будет знать, с какой стороны подступиться. Он всегда идёт Цзян Чэну навстречу, когда дело касается его желаний, но похоже, что Лань Сичэнь, узнав и про иллюзии, и имея возможность по пульсу и во время совместной медитации следить за состоянием Цзян Чэна, впредь собирается лично контролировать ситуацию. Уже было два раза, когда Цзян Чэн чуть не умер. Намерения Лань Сичэня предельно ясны: третьего раза он не допустит. — Пусть приготовят даньхуатан, — для Цзян Чэна будет радостью провести время с ними. — И пусть А-Юань и А-Ян придут покушать. Цзян Чэн уже по ним соскучился. Пусть придут. Цзян Чэн уже в предвкушении. Наверняка Вэнь Юань сразу бросится в объятья, желая, чтобы Цзян Чэн взял его на руки. Будет рассказывать о том, что делал все эти дни, хвастаться подарками и в своей характеристичной манере жаловаться, что Цзян Чэн всё пропустил, потому что «спал». Сюэ Яну хотелось бы тоже уделить равное внимание. Сегодня у Цзян Чэна не было много дел, но время всё равно пробежало незаметно. Однако, он не считает это достойной отговоркой от того, чтобы провести время с Вэнь Юанем и Сюэ Яном, пусть даже вечером. Он будет чувствовать вину, если не встретится с ними, хотя, конечно, он и не обязан с ними играть. И всё же, Цзян Чэн очень привязался к ним, поэтому никак не может вот так просто отодвинуть детей на второй план. Да и завтра он хотел бы позвать их к себе, когда у них закончатся занятия. Лань Сичэнь целует Цзян Чэна в уголок губ: — Хорошо, так даже лучше, — он не против условий Цзян Чэна. — Даже если они засидятся у нас, это сыграет на руку, ведь всё равно отправляться нужно как можно позже. Ты как раз успеешь провести с ними столько времени, сколько захочешь. «Вот и пришли к компромиссу».