Сорванный лотос

Цзян Чэн сквозь сон слышит громкий стук и голос, громко зовущий его. Он спросонья резко садится, вырываясь из объятий Лань Сичэня и не понимая, что происходит. Они с Лань Сичэнем очень поздно вернулись. Дорога заняла больше времени, чем они предполагали. В ночь опасно летать на мече, но Лань Сичэнь рискнул ради Цзян Чэна. Тьма скрывала их иллюзией от ненужного случайного внимания. Мало ли кто мог попасться им на пути. Земля всё ещё твёрдая и промёрзшая, но это не помешало тьме раскопать могилу. Лань Сичэнь уступил Цзян Чэну инициативу, молчаливо позволяя отвести душу. Цзян Чэн воспользовался шансом. Он разрубал разлагающееся тело Цзинь Гуанъяо на множество частей, в конце концов превратив труп в неузнаваемые изуродованные куски плоти. Цзян Чэн мог бы ограничиться одним ударом, однако, этого было мало. Его справедливость имеет другие грани, нежели для других людей. Цзян Чэн не остановился на этом: тьмой разнёс останки по нескольким сторонам с расстоянием в пару ли. Впредь Цзинь Гуанъяо никогда не переродится. Цзян Чэну всё равно, что случится с его душой. Затеряется ли она навсегда в Диюе, исчезнет ли со временем навсегда — плевать. Только тогда Цзян Чэн почувствовал моральное удовлетворение. Тьма же засыпала могилу и оставила её в таком же состоянии, в котором она и была до их прибытия. — Учитель! — буквально несколько мгновений уходит на то, чтобы распознать голос Сюэ Яна. — Вы уже проснулись? Цзян Чэн подрывается, хочет переступить через Лань Сичэня, но ноги из-за резких движений скользят по одеялу. Едва проснувшийся Лань Сичэнь ловит его, но даже так они оба валятся с кровати, запутываясь в одеяле. Разносится грохот. Цзян Чэн пытается слезть с Лань Сичэня, который принял столкновение с полом на себя полностью, если не считать колен Цзян Чэна и предплечья, которое Цзян Чэн успел подставить в последний момент, чтобы Лань Сичэнь не ударился головой. Цзян Чэн тихо шипит себе под нос бранные слова, раздражаясь от того, каким вышло их пробуждение. — А-Ян, подожди немного, — Цзян Чэн говорит достаточно громко, чтобы Сюэ Ян, стоящий за дверьми, слышал его. Он наконец встаёт на ноги. Цзян Чэн чувствует ужасную сухость в глазах, поэтому трёт их, желая избавиться от неприятного ощущения. Лань Сичэнь отбрасывает одеяло на кровать. Лань Сичэнь и Цзян Чэн совершенно не выспались, ведь после прибытия буквально под утро они пошли в Купальню, чтобы наконец смыть с себя всё, что принёс предыдущий день. Они вчера свалились в кровать совсем без сил. Цзян Чэн даже и слова не сказал, когда Лань Сичэнь, укрыв их одеялом, обхватил его руками и ногами. Цзян Чэн просто устроился поудобнее — и сразу заснул. — Поспи ещё, — Цзян Чэну всё равно на свой недосып, но ему совестно, что Лань Сичэня тоже разбудили. — А я узнаю, почему он пришёл. — Я не хочу ложиться без тебя, — отвечает Лань Сичэнь, покачав головой. — Нам сегодня просто нужно помедитировать и лечь пораньше. Цзян Чэн знает, что разбаловал детей своим вниманием и тем, что всегда готов уделить им время. С одной стороны для Цзян Чэна в этом нет ничего такого, но из-за этого Лань Сичэнь, который вчера потратил намного больше сил, чем он, не успел отдохнуть. Удержать двоих людей на мече — это одно, но лететь так без отдыха несколько часов подряд — то ещё испытание для выносливости, учитывая то, насколько Лань Сичэнь измотан в последнее время. Конечно, Лань Сичэнь — очень сильный заклинатель. Цзян Чэн не знает, где границы его возможностей. Лань Сичэнь может больше, чем любой другой. Даже если у него не будет сил, он добьётся того, чего хочет, на одном упрямстве. И всё же, Цзян Чэну хочется, чтобы Лань Сичэнь поберёг себя. Он же всё-таки смертный человек, а не божество, которому всё ни по чём. — А-Ян в Облачных Глубинах будет строго соблюдать приличия, — Цзян Чэн чувствует потребность извиниться перед Лань Сичэнем. — Я позабочусь об этом. — Ничего страшного не случилось, — Лань Сичэнь коротко целует Цзян Чэна. — Это даже хорошо, что Сюэ Чэнмэй разбудил нас прежде, чем нас бы спохватился кто-то другой. Лань Сичэнь идёт умываться. Цзян Чэн следует его примеру. Они стараются привести себя в надлежащий вид как можно быстрее. Цзян Чэн, кажется, может запомнить этот случай, как одевание в рекордно короткое время. Он справляется быстрее Лань Сичэня. Клановые одежды ордена Гусу Лань на его взгляд достаточно неудобные: чтобы они смотрелись пристойно, следует потратить некоторое время. Цзян Чэн спешит к двери, собираясь встать в проходе так, чтобы снаружи не было видно того, что происходит внутри. Благо, Сюэ Ян ниже Цзян Чэна, поэтому Лань Сичэня он не заметит. — А-Ян, — Цзян Чэн открывает дверь, закрывая обзор на покои. — Вы спали? Простите, что разбудил… — Сюэ Ян растерянно бегает взглядом по лицу Цзян Чэна, заламывая руки. — Учитель, там… Я подумал, что будет лучше, если Вы узнаете об этом как можно скорее… Цзян Чэн хмурится: — Что случилось? — Бабушка А-Юаня умерла, — выпаливает Сюэ Ян быстрой скороговоркой. Слова Сюэ Яна проходят Цзян Чэна насквозь, словно демоническая ци, ничего не оставляющая после себя. Сонливости как и не бывало. Цзян Чэн отшатывается, но на самом деле ему хочется прямо сейчас сорваться на быстрый бег и помчаться к Лазарету, чтобы опровергнуть то, что он услышал. Потому что это не правда! Это — жестокая насмешка кошмара! Госпожа Вэнь не могла умереть вот так! Цзян Чэн отказывается верить! Она ещё вчера улыбалась и шутила с Цзян Чэном! Она хотела присутствовать на его свадьбе! Она наконец-то поделилась своим прошлым! Она была слаба, но не настолько! Она заслуживала выздороветь! Она должна была… Жить. Цзян Чэн сжимает челюсти, чувствуя, как глаза щиплет от слёз. Внутри его всего трясёт, но на самом деле его тело неподвижно. Тьма, подпитываемая эмоциями, просится на свободу. Освободиться в ураганах и землетрясениях, в ливне такой силы, после которого реки бы вышли из берегов — чтобы природа выла так же сильно, как хочется выть Цзян Чэну. Тьма нашёптывает соблазны, подстрекает устроить бурю, показывая на погоде всю свою злость, всю горесть. Однако, единственный, на кого Цзян Чэн может злиться — это он сам. Цзян Чэн держит удар — это то, чему его научил пример Юй Цзыюань. Тьма отпускается только для одного: подтвердить или опровергнуть слова Сюэ Яна. Надежда разбивается острыми осколками, впивающимися в Цзян Чэна: тёмная ци даёт ему видение дома, в котором живут Вэни, плачущих людей, тела, лежащего на втором этаже, в одной из спален. Госпожа Вэнь действительно… Из-за него… Цзян Чэн заставляет себя контролировать выражение лица, которое застывает в непробиваемой маске, безжизненной и пустой. В голове ни одной целостной мысли, абсолютно ничего. Это «ничего» вот-вот затопит океан слёз. Горло сдавливает. Завыть бы, зарыдать, схватиться за голову! Нельзя. Он перед Сюэ Яном. Цзян Чэн не позволит себе заплакать перед ним. Цзян Чэну приходится глубоко вдохнуть, чтобы вернуть трезвость рассудка. Получается рвано и забито, но это сейчас не так уж и важно. От его слёз никому легче не будет. Цзян Чэн должен взять себя в руки: действовать разумно и постепенно, не показывая того, что весть выбила землю у него из-под ног. Это из-за него… — Учитель… — Сюэ Ян обеспокоенно смотрит на него. — Вы… — Ты поступил правильно, поспешив мне всё рассказать, — голос Цзян Чэна настолько железный, что в нём не слышно ни одной эмоции. — Ты уже позавтракал? Казалось бы, этот вопрос совершенно не к месту. Цзян Чэн мог бы начать расспрашивать Сюэ Яна о том, как он узнал о смерти госпожи Вэнь, и обо всём, что он вообще знает о произошедшем. Однако, Цзян Чэн не делает этого. Это не поможет ему составить чёткий план, чтобы держать ситуацию под контролем. В этом подсобит расчёт времени, который позволит предположить, когда стало известно о смерти госпожи Вэнь. Если Сюэ Ян уже покушал, значит, сейчас час дракона, и, следовательно, новость ещё не распространилась так сильно, как могла бы. Это важно для просчёта дальнейших действий и, что ещё важнее, поможет отвлечься от эмоций. В экстренной ситуации для Цзян Чэна важно слушать исключительно голос разума, но никак не сердца. Он останется стойким и сильным, нисколько не подвластным горю. Даже если это сделает его бездушным в глазах других, спина Цзян Чэна не согнётся. Вот и перед Сюэ Яном он никак не выказывает своего рвущегося наружу горя. Цзян Чэн не был бы сыном Юй Цзыюань, если бы позволил себе встать в слабую позицию перед человеком, чьей непоколебимой опорой является и продолжит быть до конца жизни. Сюэ Ян и без того слегка напуган ситуацией, ведь принёс плохую весть, да ещё и не знает, что делать дальше. Он явно хотел бы помочь, но Цзян Чэн не нуждается в этом. Цзян Чэн не будет посылать его за управляющим. Взрослые проблемы не должны касаться детей — таков принцип Цзян Чэна, который появился из опыта его собственного детства. — Конечно, Учитель, — в глазах Сюэ Яна читается лёгкое замешательство. — Тогда не опаздывай на занятия, А-Ян, — Цзян Чэн кладёт руку на плечо Сюэ Яна, чтобы выразить поддержку, в которой на самом деле нуждается он сам. Однако, он понимает, что эта ситуация для Сюэ Яна тоже является стрессовой, а он, как взрослый, должен быть сильнее, что бы ни случилось. — Ступай и приложи все усилия на тренировке. Сюэ Ян низко кланяется, хоть по его лицу и видно, что он не до конца понимает натянутого спокойствия Цзян Чэна. Однако, пусть лучше будет так, чем иначе. Цзян Чэн закрывает за Сюэ Яном дверь, замирая на месте. Цзян Чэн очень напряжён, словно натянутая тетива лука, которую вот-вот отпустят. На плечи Цзян Чэна обрушивается неподъёмное чувство вины, сковывающее по рукам и ногам. Единственная мысль, которая сейчас крутится у него в голове: госпожа Вэнь умерла из-за него. Она пожертвовала своим золотым ядром, и её организм не справился с этим. Она спасла их семью. Они с Лань Сичэнем… Нет. Цзян Чэн в безграничном долгу перед ней, который не оплатят все ритуальные деньги Поднебесной. — Мир потерял великую женщину, — Лань Сичэнь тихо ступает к нему. — Знать её было честью для меня. Лань Сичэнь озвучил то, чего Цзян Чэн не может. Не может, потому что сразу же после этого разрыдается и проклянёт каждое своё слово, как и себя самого. Он не кидается в объятия Лань Сичэня, хотя ему готовы выразить поддержку любым способом. Цзян Чэн даже не плачет, хотя очень хочется. Сейчас не время и не место. Утешение выбьет его из колеи, которую он себе наметил. Цзян Чэн оборачивается, поднимая на Лань Сичэня острый взгляд, полный скорби и ярости. Цзян Чэн знает, что Лань Сичэнь читает его, как открытый свиток. Цзян Чэн позволяет ему видеть чувства, плещущиеся в глубине глаз, снедающие горечью потери. Он не может проронить ни слова, потому что при Лань Сичэне, перед которым можно быть слабым, самая большая вероятность не сдержаться. Однако, его невыплаканные слёзы, его страх, его печаль, его злость, расскажут о нём больше, чем слова. Цзян Чэн даже сейчас, наедине с Лань Сичэнем, не позволяет себе задуматься о том, насколько ему больно и плохо. Это может пробить его броню. Это всё из-за него… — Я пойду к ним, — хладнокровие прикрывает убитые горем интонации. — Вероятно, они уже приступили к исполнению ритуалов. — Ты хочешь, чтобы я пошёл с тобой? — совсем тихо спрашивает Лань Сичэнь. Цзян Чэн качает головой: — Не стоит, — он берёт в руки накидку. — Я всё расскажу по возвращении. Он покидает покои, сжимая кулаки. Его маска становится нерушима. Цзян Чэн хотел, чтобы на лекарства для госпожи Вэнь не жалели денег, но теперь не скупиться можно только на похороны… Он идёт к семье Вэнь, хотя что-то ему подсказывает, что ему там совершенно не место, что он не имеет на это права. Однако, и не явиться кажется проявлением трусости. У него нет слов соболезнований. Он идёт туда, потому что должен сделать хоть что-то, помочь хоть чем-то. Вся ситуация наводит Цзян Чэна на размышления о собственной роли в этом мире и о своём предназначении, смысл которого менялся уже несколько раз. Родные люди жертвовали ради его спасения многим, даже Лань Ванцзи пошёл на риск, чтобы спасти жизнь Цзян Чэна. Чувство вины перекрывает уверенность в правильности любого действия. Цзян Чэн ощущает себя ненужной и тяжёлой ношей, выпавшей на долю других людей. Ещё стоя за дверью, Цзян Чэн слышит, что из дома доносится плач и скорбные возгласы. Его пробирают мурашки, а горло снова душат слёзы. Цзян Чэн промаргивается, смотря на серое, бессолнечное небо, чтобы успокоиться. Это он принёс смерть в этот дом. Это она, преследующая Цзян Чэна с войны, снова забрала жизнь дорогого человека. Госпожа Вэнь не умерла только от старости. Слишком очевидна связь между её смертью и тем, что она отдала золотое ядро. Цзян Чэна никто не убедит в том, что это — лишь совпадение. Цзян Чэн прекрасно помнит, какой радостной была госпожа Вэнь, когда Цзян Чэн пришёл к ней, ведь это было ещё только вчера. Она хотела убедиться лично, что с ним всё хорошо… Цзян Чэн заносит кулак и стучит в дверь. Ему открывают не сразу. На пороге стоит дядюшка, который, насколько Цзян Чэн помнит, делает вкусное вино. — Этот презренный приветствует молодого господина Цзян… — голос старика охрип после пролитых слёз. Он опускается на колени и кланяется Цзян Чэну до земли. — Служанка Вэнь здесь? — когда Цзян Чэна впускают внутрь, он переходит сразу к делу. — Сейчас спустится, молодой господин Цзян, — старик, горбясь, медленно поднимается по лестнице. Здоровье уже не то, чтобы быстро ходить по ступеням. Тяжёлая атмосфера окутывает Цзян Чэна с ног до головы. Невыраженная, неосмысленная, необъятная печаль заполняет вены вместо крови, переполняя сознание. Цзян Чэн хотел бы, чтобы это всё было очередным его кошмаром. Хотел бы, чтобы госпожа Вэнь сейчас вышла из кухни и привычно начала говорить, что раз Цзян Чэн пришёл, то обязательно должен покушать, ведь голодным она его никак не может оставить. Он хотел бы снова услышать её добрый голос и улыбаться её непосредственности. Вместо этого он заводит дрожащие руки за спину, сцепляя их, чтобы не выдавать того, насколько он надломлен. — Гэгэ-эээ! — до него доносится рёв Вэнь Юаня. Сердце Цзян Чэна сжимается от этого возгласа. Видимо, Вэнь Юань услышал, что Цзян Чэн пришёл, вот и выбежал к нему. Его лицо красное, искажённое в искреннем детском горе. Вот для кого смерть госпожи Вэнь поистине является невосполнимой потерей. Цзян Чэн отобрал у Вэнь Юаня бабушку. У этого ребёнка, который всегда был переполнен солнечным баловством и заразительным смехом. У ребёнка, который и без того был несчастен в своём сиротстве. Ребёнок, чья судьба настолько тяжела, что мало какой взрослый мог бы её вынести. Он бежит к Цзян Чэну, который сразу же опускается на колени, чтобы обнять и пожалеть Вэнь Юаня. Однако, вместо этого Вэнь Юань двумя ручками хватается за рукав Цзян Чэна и тянет в сторону лестницы. — Гэгэ, верни Ба-аабушку! — просит Вэнь Юань, громко плача. — Гэгэ-эээ! Сердце Цзян Чэна пропускает удар: — Я не могу, — ему очень жаль. — Нет, може-еешь! — возмущается Вэнь Юань. Он смотрит на Цзян Чэна с яркой обидой во взгляде. — Я знаю, что если ты прикажешь, то мёртвые поднимаются и ходя-ят! Гэгэ, скажи, чтобы бабушка встала-аа! Цзян Чэн мысленно молит Небеса дать ему сил, чтобы сдержать слёзы. Он мог бы… Он мог бы сделать то, чего Поднебесная никогда не знала. Госпожа Вэнь только недавно умерла, он мог бы даже заставить её души вернуться в тело. Правда, для этого пришлось бы начертить много, очень много кровавых талисманов, но ради этого Цзян Чэну своей крови нисколько не было бы жалко. Он мог бы сделать из неё живого мертвеца с трезвым рассудком и её собственным сознанием. Отплатить ей вечной жизнью взамен на её жертву. Она бы больше не чувствовала ни боли, ни болезней, сопровождавших её при жизни, ни старческой немощи. Госпожа Вэнь продолжала бы радоваться жизни, как и делала до этого… Вот только это будет полным неуважением по отношению к ней. Цзян Чэн никогда не посмеет осквернить её честное имя, не направит тьму в её тело, не очернит её души. Он не сделает это, как бы сильно ему ни хотелось, чтобы она продолжала быть с живыми… «Она не хотела бы этого, — Цзян Чэн понимает это так же, как и то, что его вину никогда и ничем не загладить. Прежде всего потому, что главным своим обвинителем, главным судьёй будет он сам. — Тётушка бы никогда не хотела вот так существовать». Цзян Чэн качает головой: — Нельзя так поступать с Тётушкой, потому что это может отразиться на её загробной жизни, — ему едва хватает духу, чтобы сейчас отказать Вэнь Юаню. Он старается сделать это как можно более аккуратно и мягко. — Прости меня, А-Юань, я не могу вернуть её к жизни. Она не заслужила продолжить существовать живым мертвецом. — Она не заслужила умере-ееть! — Вэнь Юань со злостью отпускает, практически откидывает от себя, руку Цзян Чэна, сжимая кулачки. По его лицу всё текут и текут слёзы. Сердце Цзян Чэна разрывается от этого. — Гэгэ, по-оочему ты не хочешь помочь ей? Бабушка же тебе помогла-ааа! Цзян Чэну очень жаль. Госпожа Вэнь не просто ему помогла, она спасла ему жизнь. Вэнь Юань прав: на добро принято отвечать добром. Однако, к сожалению, Цзян Чэн никак не может помочь. Вэнь Юань сейчас наверняка на него обидится, но со временем он должен понять Цзян Чэна. Понять, что Цзян Чэн сожалеет, что неправильно было бы возвращать госпожу Вэнь к жизни таким способом, что нельзя было поступить иначе. Цзян Чэн очень сильно хотел бы, чтобы госпожа Вэнь была жива. Цзян Чэн бы отдал многое, если бы у него была возможность «выторговать» жизнь госпожи Вэнь. Однако, он не может. Не может никак помочь и искупить свою вину, потому что нельзя обратить время вспять, нельзя вернуть госпожу Вэнь к жизни человека — только безобразного монстра. У Цзян Чэна нет ни единого шанса что-то исправить. Он совершенно беспомощен. Несмотря на всю его мощь, он не может хоть немного предугадать будущее, чтобы уберечь родных и близких от несчастий и потерь. — Тётушка действительно не заслужила смерти, — он снова тянется, чтобы обнять и пожалеть Вэнь Юаня. — Прости… Вэнь Юань отталкивает его, отходя на несколько шагов: — Бабушка говорила, что ей пора уйти к моим маме и папе-ее! Говорила, что если она не поможет тебе, то ты умрё-ёёшь! Я не хочу, чтобы Гэгэ умер! И чтобы бабушка умерла — то-оже! Я не хочу, чтобы кто-то ещё умирал! Не хочу! — он размазывает ладошками слёзы по лицу, шмыгает носом и гнусавит. — Но бабушка умерла-аааа! Она чувствовала, что ей недолго осталось. Госпожа Вэнь пыталась подготовить Вэнь Юаня к своей смерти. Как видно, перед операцией она полностью взяла на себя ответственность за свой выбор. Госпожа Вэнь приложила все усилия, чтобы объяснить Вэнь Юаню, опуская детали, что может случиться. Она знала, на что идёт и что её ждёт. Она была готова к этому с самого начала. Цзян Чэн чуть не плачет. Госпожа Вэнь решила взять весь огонь на себя, что это якобы она виновна в том, что отдала ядро, что она уже совсем престарелая, что умереть для неё нормально. Госпожа Вэнь сделала всё, чтобы после её смерти никому не пришлось объяснять Вэнь Юаню, почему она умерла, чтобы это не было тайной, чтобы никто не смог обвинить Цзян Чэна. Она позаботилась о Цзян Чэне даже в этом, взяв ситуацию в свои руки. Теперь никто не осквернит его в глазах Вэнь Юаня, даже сам Цзян Чэн, как бы сильно ни винил себя, как бы ни поносил. Правда госпожи Вэнь первая, от того и единственно верная. — А-Юань… — слёзы Цзян Чэна вот-вот прольются. — Ненавижу Гэгэ! — громко и неожиданно заявляет Вэнь Юань. Цзян Чэн распахивает глаза, поражённый его словами. Они как будто пробивают в груди Цзян Чэна огромную дыру. Цзян Чэн хватается за сердце, потому что эти два слова режут его по живому — слишком искренне они были сказаны. Это настолько сильный удар для Цзян Чэна, что ему кажется, что он действительно сейчас не сдержится. Вэнь Юань знает, что такое «ненавидеть», потому что уже сталкивался с этим. Внутри что-то обрывается после слов Вэнь Юаня, будто все тёплые моменты, что были между ними, потонули в болоте, померкнув навсегда. Их связь, коей Цзян Чэн так дорожил, кажется, оборвалась, да так оглушительно, будто все струны гуциня лопнули в один момент, не выдержав натяжения. Цзян Чэна трясёт, хотя он согласен, что заслужил. Никто ему не скажет правды, которой скажет Вэнь Юань: его ненавидят в этом доме, его винят по праву, его здесь не желают видеть. Кровь отливает от лица Цзян Чэна. Ему становится дурно от происходящего, точнее, от себя самого. Его самое большое наказание за смерть госпожи Вэнь принёс Вэнь Юань. Ни от кого бы из оставшихся Вэней слова о ненависти не били бы так невыносимо больно, как от него. Вэнь Юань, видя его реакцию, начинает плакать ещё громче. В глазах Цзян Чэна отражается слишком много страдания и раскаяния, чтобы этого не было заметно. — А-Юань! Как ты разговариваешь с молодым господином Цзян?! — раздаётся строгий окрик Вэнь Цин, которая наконец смогла выйти к Цзян Чэну. — Немедленно извинись! — Не буду! Не буду я извиняться! — Вэнь Юань срывается с места и убегает в одно из помещений, в которое Цзян Чэн никогда не заходил. Вэнь Цин выглядит худо: бледное лицо, только глаза красные, заплаканные. Она пока не одета в траурные одежды. Видимо, не успели подготовить. Пока Вэнь Цин спешно спускается, Цзян Чэн успевает принять безэмоциональное выражение лица и подняться. Он слышит громкий плач Вэнь Юаня, который каждым своим звуком только сильнее раздирает его душу. Вэнь Цин было направляется к двери, за которой скрылся Вэнь Юань, но Цзян Чэн жестом останавливает её. Ему не нужно извинений от Вэнь Юаня, особенно, когда он в таком состоянии. Тем более, что Цзян Чэн полностью согласен с Вэнь Юанем. Он и сам себя ненавидит. — Не следует ругать его, — хотелось бы, чтобы это звучало как просьба, но Цзян Чэн сейчас настолько закрылся от проявления чувств, что выходит жёсткий приказ. — Молодой господин Цзян… — Вэнь Цин сцепляет руки в замок, видимо, не понимая, как будет правильно вести себя в этой ситуации. — Эта Вэнь… — Я пришёл узнать, нужна ли вашей семье помощь с организацией похорон, — он не желает слышать извинения и от Вэнь Цин. По крайней мере, не за Вэнь Юаня. — Эта семья не достойна внимания. Она не имеет привилегий для пышной церемонии, — Вэнь Цин низко кланяется. — Эта Вэнь благодарит молодого господина Цзян за то, что он посетил эту семью в столь тяжёлый для неё час. Цзян Чэн закатывает глаза. Он пришёл здесь не своим благородством светить, а оказать реальную помощь. Похоже, Вэнь Цин не особо желает принимать от него что-либо, но Цзян Чэну совершенно плевать на это. Он сделает так, как считает нужным, потому что это он здесь господин, а Вэнь Цин — слуга. Конечно, похороны госпожи Вэнь будут более простыми, чем это происходило бы, если бы орден Цишань Вэнь всё ещё существовал, но также она и как обычная слуга не заслуживает быть погребённой. Цзян Чэн хочет позаботиться — о госпоже Вэнь хотя бы таким способом — обо всём. Вэнь Цин стоит рядом и смотрит в пол, но даже так прекрасно видно, насколько она убита горем. Вэнь Цин смаргивает тихие слёзы, не смея плакать, сдерживаясь, в присутствии Цзян Чэна. Однако, она совсем не справляется. Её гордость и упрямство не стихают даже в такой момент. Она не признаёт, что нуждается в помощи. Скорее всего, если бы перед ней стоял Цзян Усянь, она бы реагировала по-другому. Однако, между ней и Цзян Чэном всегда были натянутые взаимоотношения, что и говорить. И всё же, судьба столкнула их сейчас, когда они прощаются с дорогим для них человеком. — Пристань Лотоса выделит деньги на погребение. Закупите всё необходимое для достойных похорон, — приказ отдаётся сухо и быстро. — Для перевозки всего необходимого и людей до Храма предков клана Вэнь будут выделены повозки и адепты для охраны. Вам не нужно беспокоиться о расходах и организации процессии. — Эта презренная премного благодарна молодому господину, — Вэнь Цин глубоко кланяется. — А-Юань тоже поедет? — как бы невзначай спрашивает Цзян Чэн. — Нет, с ним останется Вэнь Нин, — отвечает Вэнь Цин. Цзян Чэн согласен с ней в том, что детям совершенно не место на похоронах. Не стоит травмировать Вэнь Юаня ещё и этим. Цзян Чэн не спешит уходить. Он молчит, собираясь с силами для последнего, самого главного вопроса. Вопроса, ответ на который он очень хочет узнать и не слышал бы век, будь на то его воля. Однако, сейчас или никогда. Цзян Чэн должен узнать то, как госпожа Вэнь покинула этот мир. Это очень важно для него. Это то, что он уже никогда не забудет, что пронесёт до конца своей жизни. Он глубоко вдыхает, хмурясь. Его голос не должен дрогнуть. Хотя бы чтобы подать пример Вэнь Цин. Она должна держаться. Ради старшего поколения семьи Вэнь, ради тех, за кого она в ответе, ради госпожи Вэнь в том числе. — Как она скончалась? — Цзян Чэн своими словами как будто сам себе приговор подписывает, но, если судить со стороны, держится уверенно. — Кто обнаружил её смерть? — Это было, когда пришло время завтракать и проводить осмотр раны… — из слов Вэнь Цин понятно, что это она нашла труп госпожи Вэнь. — Бабушка ушла спокойно, во сне, не чувствуя боли. Цзян Чэн молча кивает. Ему нечего сказать на это. Углубление в подробности даже для Цзян Чэна было бы грубостью. Вэнь Цин рассказала обо всём так, как смогла. Цзян Чэн не собирается у неё ничего выпытывать, хотя ему совершенно недостаточно тех крупиц информации, которыми она поделилась. Его не успокаивают слова о том, что госпожа Вэнь умерла так, как мечтают многие: без мучений, без ужасающего понимания, без страха. Тихо и мирно. Ровно так, как и старалась жить, но как судьба не позволяла ей. Она заслужила счастливой жизни, но получила лишь спокойную смерть. Воображение подбрасывает варианты, как это могло выглядеть, когда Вэнь Цин пришла к госпоже Вэнь. Цзян Чэн разворачивается, не прощаясь. Более он ничего не может сделать для госпожи Вэнь, потому что следовало чаще навещать её, пока она была жива. Сейчас все его действия выглядят в его глазах абсолютно бессмысленными. — Бабушка очень ждала, когда вы проснётесь, молодой господин Цзян… — слова Вэнь Цин, брошенные в его спину, застают Цзян Чэна врасплох. — Говорила, что только после этого её душа сможет познать покой. Не знаю о чём вы говорили, но последний свой вечер она была очень счастлива… Надеюсь, что вы запомнили то, что она вам сказала… «Запомнил, — Цзян Чэн хмурится, промаргиваясь, не давая волю слезам, то и дело норовящим скатиться по щекам. — И буду помнить каждый день своей жизни». Слова Вэнь Цин не служат ему ни утешением, ни упрёком. Застревают в горле — не вытянешь, не вырвешь, не вырежешь. Всё это звучит так, будто госпожа Вэнь отдала жизнь вместе с золотым ядром для благой цели: ради долгой и счастливой жизни Цзян Чэна. Вэнь Цин говорит это с полной осознанностью. Госпожа Вэнь не только Вэнь Юаня готовила к своей смерти, она старалась сделать это для всех членов своей семьи. Видимо, речи госпожи Вэнь отозвались в Вэнь Цин, как старшей из внуков, больше всего. Вероятно, она поэтому даже интонацией не обвиняет Цзян Чэна в произошедшем, хотя он напрямую причастен к смерти госпожи Вэнь. Кажется, Вэнь Цин больше всех была готова к смерти госпожи Вэнь. Скорее всего, была готова ещё в тот момент, когда взяла в руки острое лезвие и начала резать плоть госпожи Вэнь, не зная, как всё закончится. Мудрость госпожи Вэнь настигает Цзян Чэна даже сейчас, отражённая в речах Вэнь Цин. — Пожалуй, следовало бы освободить А-Юаня от занятий на несколько дней, — Цзян Чэн намеренно меняет тему, будто бы ничего не произошло, будто бы госпожа Вэнь жива, Вэнь Юань всё ещё ходит за ним хвостиком, а Вэнь Цин не сказала того, что перевернуло душу Цзян Чэна вверх дном. — Не думаю, что он сможет сейчас сконцентрироваться на учёбе. — Конечно, молодой господин Цзян, — судя по шороху ткани, Вэнь Цин кланяется ему. Цзян Чэн выходит вон. Вэнь Цин — не тот человек, который будет обманывать, чтобы утешить, особенно его. Однако, Цзян Чэн никак не может поверить, что госпожа Вэнь была счастлива перед самой смертью. Почему? Почему ей быть счастливой? Потому, что она увидела Цзян Чэна? Потому, что поговорила с ним? Потому, что знала, что смерть уже сидит у её кровати? Почему? Почему была всегда так добра к Цзян Чэну, хотя прекрасно видела — намного лучше, чем другие — насколько он опасен? Почему так по-доброму относилась к нему с самого начала? Почему была рада пожертвовать собой ради него…? Потому что так велело её сердце. Её светлое, чистое сердце, которое не слушало доводы разума, а только собственное предчувствие. Именно оно всегда пыталось подтолкнуть Цзян Чэна к его собственному пути. Сердце, которое приняло Цзян Чэна, как родного, как того, кто умеет слышать и слушать. Оно указывало госпоже Вэнь на поступки Цзян Чэна, в которых читались его истинные намерения, через которые следует судить о нём. Госпожа Вэнь умерла, перед этим наставив Цзян Чэна в последний раз. Он хорошо запомнил то, что она сказала ему. Он будет помнить вечно. Цзян Чэн возвращается к себе, будто блуждая в тумане. По дороге к своим покоям он подзывает слугу и глухим голосом передаёт указания управляющему. Цзян Чэн искренне хочет попрощаться с госпожой Вэнь. К сожалению, он не сможет проводить её в последний путь, потому что это будет выглядеть слишком подозрительно. Он не может даже остаться у её гроба на коленях на то время, пока труп не увезут. Да и если бы Лань Сичэнь, быть может, согласился бы отпустить Цзян Чэна после долгих уговоров на проводы, то сейчас в расчёт ещё следует брать и Лань Цижэня. Уж он точно не только не пойдёт Цзян Чэну навстречу, так ещё и осудит его намерения. Понятно, что он не переживал бы за Цзян Чэна, если бы Лань Сичэнь выбрал кого-то другого в качестве супруга или, как было бы лучше для ордена Гусу Лань, супруги. Сейчас Цзян Чэн не может не думать о том, какими будут последствия каждого его действия. Поэтому он даже не заикнётся о том, чтобы присоединиться к похоронной процессии, как бы ему ни хотелось. Цзян Чэн старается как можно тише зайти в собственные покои, но его присутствие всё равно не остаётся незамеченным. Он опирается спиной о двери, встречаясь взглядом с Лань Сичэнем. Цзян Чэн стоит неподвижно, как будто находится в сердце бури и любой его шаг будет фатален, близок к краю. Лань Сичэнь, видимо, сразу это понимает, хотя глаза Цзян Чэна пусты и непроницаемы. Подходит бесшумно, вопрошает молчаливо. Сурово сдвинутые брови и полные невыплаканных слёз глаза являют собой не более, чем ломавшуюся маску. Чем сильнее горе, тем сложнее Цзян Чэну открыться. Лань Сичэнь и не просит сейчас. Если Цзян Чэн пройдёт мимо него, дальше в покои, то Лань Сичэнь последует за ним, будет молчать и ни о чём не спрашивать столько, сколько нужно. Однако, Цзян Чэн пообещал ему рассказать обо всём, что узнал. Он должен проговорить всё, что сделал, что собирается сделать. Цзян Чэн пытается собраться, чтобы его голос звучал без запинок, а слова не мешались в сумбуре. Правда в том, что Цзян Чэну едва ли хватает сил не прятать глаза, смотря в пол, на стены или куда угодно, только не на Лань Сичэня. — А-Юань сказал, что ненавидит меня… — это единственное, что неосознанно срывается с его губ. И это звучит настолько несчастно, настолько забито, что Цзян Чэн сразу же крепко сцепляет челюсти, чтобы голос больше его не предал. Он не об этом хотел сказать, о другом, о делах… Его ресницы начинают дрожать. Цзян Чэна так душат слёзы, что он едва может дышать. Его трясёт, потому что это невыносимо! Невыносимо знать, что госпожа Вэнь умерла из-за него, по доброй воле отдав золотое ядро! Невыносимо чувствовать вину за собственную жизнь! Невыносимо осознавать, что за будущее счастье уже заплачено! Невыносимо понимать, что никак нельзя было повлиять на смерть госпожи Вэнь! Невыносимо тяжело прощаться с таким замечательным и добрым человеком! Цзян Чэн не хочет прощаться! Потому что госпожа Вэнь заслуживает смерти меньше всего! Потому что это несправедливо! Потому что она ушла, постаравшись оставить после себя только хорошее! Потому что, зная характер Цзян Чэна, она сделала всё, чтобы на нём не было вины! Потому что она позаботилась о том, чтобы её смерть не была неожиданностью для близких! Потому что она действительно относилась к нему, как к родному! Как будто они действительно одной крови, из одной семьи! Потому что… Она тепло улыбалась ему, зная, что долго не проживёт… Потому что она искренне желала ему счастья до самого конца… Потому что она наверняка понимала, что уже не встанет с кровати и не сможет посетить свадьбу Цзян Чэна, но даже не упомянула об этом… Потому что она ушла человеком, которого никогда не забудешь… Потому что она была добрейшей женщиной, которую когда-либо знал Цзян Чэн… Потому что ей наверняка не хотелось умирать… Но… — Выпусти это, — тихо и ласково говорит Лань Сичэнь, прекрасно видя шторм в глазах Цзян Чэна. Молнии злости на себя самого, которые, будь реальны, оглушили бы своим грохотом. Волны горечи, чьи брызги могли бы долетать до Небес. Вой ветра души, который бы добрался до дна океана. — Выпусти всё, что рвёт тебя, что мучает… Цзян Чэн срывается, пряча взгляд и опуская голову. Закрывает рот, чтобы не закричать во весь голос, горбится. Лань Сичэнь сразу же крепко обнимает его, не спрашивая разрешения. Прижимает к себе так сильно, будто желает впитать в себя всю боль, всё отчаяние. Цзян Чэн дрожащими ладонями хватается за него мёртвой хваткой. Он начинает рыдать в голос, не сдерживаясь. Цзян Чэн содрогается в руках Лань Сичэня. Он плачет, наконец замечая все чувства, что сдерживал в себе. Уже даже не пытается смаргивать слёзы — они размывают чёткость взгляда. Нос закладывает, Цзян Чэн судорожно вдыхает ртом, шмыгает носом, не скрывая всхлипы. Он упирается лбом в плечо Лань Сичэня, ощущая себя полностью опустошённым. Пачкает его идеальное ханьфу своим совсем не идеальным плачем. Он задыхается от слёз, от необратимости произошедшего. Цзян Чэн сжимает челюсти крепко-крепко, но всё равно не может сдержать жалобный скулёж, который на самом деле является воплем, заглушённым плечом Лань Сичэня. — Она умерла из-за меня…! — Цзян Чэн вкладывает в эти слова всю ненависть и жестокость к себе, что таилась у него внутри. — Из-за меня!!! — Госпожа Вэнь умерла великим человеком, — тихо говорит Лань Сичэнь, позволяя Цзян Чэну выплакать все слёзы, что у него есть. Он даже не пытается переубедить Цзян Чэна, потому что знает, что это только разозлит его. — Умерла ради того, чтобы ты продолжил жить. Цзян Чэн действительно продолжит жить… Он будет счастлив в своём браке, будет воспитывать детей и помогать Лань Сичэню с делами ордена… И когда он умрёт, он обязательно найдёт душу госпожи Вэнь в Диюе. Сколько бы времени это ни заняло, как бы далеко она ни была. Найдёт и обнимет её крепко-крепко, и расскажет, как сильно соскучился и что, следуя её завету, никогда не сходил с собственного пути. Цзян Чэн знает, что госпожа Вэнь улыбнётся ему. Так, как умеет только она: ярко и ласково, согревая своей солнечной добротой и ярким огнём в глазах, который не в силах потушить даже смерть. Цзян Чэн верит, что когда-то госпожа Вэнь снова погладит его по голове. Быть может, когда-то… Когда он пойдёт на рынок купить рисовых лепёшек, ему опять предложат взять локвы… Быть может, когда-то… Они встретятся вновь.