Сорванный лотос

Не оставляющее в отчаянии небо отражается в водной глади пруда. Может показаться, что Цзян Чэн завороженно смотрит на лёгкие перекаты волн, но на самом деле он глядит сквозь них, видя лишь гору ножей и море огня, которые он не смог пройти в одиночестве. Упрёк самому себе, холодный, как остриё меча, не срывается с его поджатых губ, но своим холодным лезвием всё равно медленно и неустанно разрезает внутренности. Слова, которые уже некому высказать, ещё долго будут крутиться в голове. Дико, когда горечь утраты, не связанной кровным родством, сулит счастье. Больно прощаться с дорогим человеком, не имея — права — возможности даже зайти в его дом. Чужак, непрошеный гость, убийца… Его появление никого не утешит, скорее наоборот. Он никогда не был другом семьи Вэнь, общаясь близко лишь с госпожой Вэнь и Вэнь Юанем. Сейчас госпожа Вэнь мертва, а Вэнь Юань наверняка видеть его не желает… Горечь необратимости душит горло — вот, к чему в конце концов привели его добрые намерения. Он теперь может только наблюдать издалека за разрушением того, что строилось на доверии и радости. Сожаление топит душу Цзян Чэна, но он не позволит себе снова расплакаться… Будь его воля, он бы на коленях простоял у гроба госпожи Вэнь все эти дни и ночи, а потом лично сопровождал её тело до Храма предков клана Вэнь. Его бы никто не посмел выгнать, ему не сказали бы и слова. Однако, всё это выглядело бы как дешёвое, вынужденное представление, что испачкало бы похороны госпожи Вэнь… И всё же… Правильно ли Цзян Чэн поступает? Какой выбор принесёт меньше сожалений, которых в любом случае не избежать? Цзян Чэну следует наплевать на законы высшего общества, которому принадлежит, не подчинившись им? Или остаться в стороне? Будто смерть госпожи Вэнь на самом деле ничего не значит для него, будто вчера он не плакал в объятьях Лань Сичэня несколько часов, потом до вечера мучаясь от жуткой головной боли, от которой ничего не помогало. Может ли считаться трусостью заблаговременное подчинение правилам чужого ордена, не рассчитанным на выражение уважения нижестоящим и лишённым намёка хоть на какие-то тёплые и близкие взаимоотношения даже в кругу семьи? Может ли считаться эгоизмом право не поступиться собственными чувствами, но подставить под удар репутацию любимого человека, чьё счастье и благополучие дороже жизни? Впредь каждое его действие будет отражаться на Лань Сичэне. Даже сейчас, если Цзян Чэн поддастся желанию своего сердца, он отбросит тень на Лань Сичэня. Его простят, понимающе разрешая поступать так, как Цзян Чэн считает нужным. Вот только… Цзян Чэн понимает, что не может себе позволить этого. В этом заключается суть его брака: безграничное счастье, вечные оковы, разделение ответственности за мельчайший промах — отсутствие свободы. Цзян Чэн переводит взгляд на Лань Сичэня, стоящего рядом и не нарушающего печальную тишину. Лань Сичэнь сразу же замечает это, вопросительно приподнимая бровь. Цзян Чэн не знает, сколько времени они уже здесь стоят, но Лань Сичэнь не отвлекал его, лишь находился вместе с ним. Это он вытащил Цзян Чэна на прогулку, следуя за ним по отдалённым, витиеватым тропинкам. Это он внимательно и с облегчением наблюдал за тем, как Цзян Чэн хоть и без аппетита, но завтракал. Это он не перестаёт выражать поддержку и заботу, готовый в любой момент, если то потребуется, оставить Цзян Чэна в одиночестве. Однако, Цзян Чэн совсем не хочет оставаться наедине с самим собой. Он прекрасно осознаёт, насколько с ним сейчас тяжело находиться, но и заговорить с Лань Сичэнем он тоже сейчас не в силах. Вдвоём легче. Вдвоём даже сейчас, в столь тяжёлый момент, не так тоскливо. Цзян Чэн безумно благодарен госпоже Вэнь уже лишь за то, что он имеет возможность видеть Лань Сичэня каждый день. В его глазах Цзян Чэн видит то, что видел там десятки, сотни раз — то, в чём он так отчаянно нуждался всю жизнь, не осознавая этого… Неподвластный ни погоде, ни годам, ни интригам судьбы. Дороже бессмертия, богатств и безграничной власти. Вечный, неувядающий, прекрасный… Лотос. — Не замёрз? — Лань Сичэнь легонько обхватывает ладонь Цзян Чэна. Цзян Чэн отрицательно качает головой. Руки у Цзян Чэна теперь всегда тёплые, но у Лань Сичэня — всё равно жарче. Он переплетает пальцы с Лань Сичэнем, задерживая взгляд на их ладонях. Впредь жизнь Цзян Чэна не принадлежит ему, в отличие от сердца Лань Сичэня. Свобода, право выбора, желания «прошлой» жизни — малая плата за семейное счастье. В любом случае, эта цена ничтожна по сравнению с тем, чем пришлось поступиться Лань Сичэню. Цзян Чэн знает, что не пожалеет о своём выборе. Чем бы ни пришлось поступиться Цзян Чэну, он сделает это ради Лань Сичэня. Он для Цзян Чэна на первом месте. Его интересы, его репутация, его счастье — ради этого Цзян Чэн готов положить к ногам Лань Сичэня всё, что угодно… К сожалению, смерти близких людей не избежать. Главный урок, который может вынести Цзян Чэн из гибели госпожи Вэнь — помнить о живых, не зацикливаясь на мёртвых. Переосмыслить свои сожаления к покинувшим его людям, отдавая свою любовь тем, кто до сих пор рядом с ним. Цзян Чэн обхватывает руки Лань Сичэня обеими ладонями, пытаясь защитить от холодного ветра. Его душа трепещет от печали и нежности, которые он не способен выразить словами. — А ты? — Цзян Чэн поглаживает кожу Лань Сичэня большими пальцами. — Ты согреваешь моё сердце и днём, и ночью, — Лань Сичэнь и не догадывается, как его слова влияют на Цзян Чэна. «Как и ты, Лань Хуань, моё». Цзян Чэн слышит чьи-то быстрые шаги и отпускает руки Лань Сичэня, отстраняясь. На людях проявление чувств — последнее, что Цзян Чэн может себе позволить. Точнее, он этого не приемлет. Воспитание Юй Цзыюань крепко держит его в рамках приличий. Цзян Чэн не может позволить себе кидаться в объятия Лань Сичэня при других, подобно Цзян Усяню и Лань Ванцзи. Цзян Чэн может быть открытым и тактильным за закрытыми дверьми, может отдаваться чувствам так, что весь мир перестаёт существовать. Однако, всё остальное время он ведёт себя так, что даже самые близкие люди и догадаться не могут о том, какие сильные эмоции обуревают его от каждого взгляда на Лань Сичэня. Цзян Чэн успевает сцепить ладони за спиной прежде, чем слуга замечает их. — Молодой господин Цзян, вам послание, — он, низко наклонившись, протягивает запечатанное письмо. «Быть может, от Не Минцзюэ весточка пришла?» Цзян Чэн принимает его, жестом отсылая слугу. Коротко переглянувшись с Лань Сичэнем, Цзян Чэн распечатывает его. Он быстро пробегается глазами по строкам и сводит брови у переносицы. О нет, это письмо не от Не Минцзюэ. Лань Цижэнь написал ему короткое приглашение на чаепитие. Цзян Чэн понимает слишком явно: за вежливыми словами скрываются далеко не дружелюбные намерения. Нет и намёка на причину встречи, но Цзян Чэн и без того способен догадаться. Он не готов сейчас противостоять Лань Цижэню, совсем не готов. Не сейчас, когда ещё не свершилось погребение госпожи Вэнь, когда Цзян Чэн полностью разбит и уязвим слишком сильно. Тем не менее, Цзян Чэну придётся взять себя в руки. У него нет выбора. Он не может отказаться. — Душа моя? — голос Лань Сичэня отвлекает Цзян Чэна от раздумий. — Твой дядя хочет выпить со мной чаю, — Цзян Чэн комкает бумагу. — Тогда пойдём? — Лань Сичэнь забирает у Цзян Чэна послание. — Нет, Лань Хуань, — Цзян Чэн настроен решительно. — Я пойду один. Он не может позволить себе до конца жизни прятаться за спиной Лань Сичэня. Это не в характере Цзян Чэна. Хватит. Лань Сичэнь уже достаточно сделал для него. Раз Лань Цижэнь хочет поговорить, то Цзян Чэн придёт сам. В письме не обговаривалось, что присутствие Лань Сичэня не желательно, как и не говорилось, что он должен прийти. Лань Цижэнь оставил Цзян Чэну пространство для манёвра: возможность встать за Лань Сичэня, не принимая удар на себя. Если Цзян Чэн согласится, то это Лань Сичэнь будет вести разговор от них двоих, не подпуская Цзян Чэна к конфронтации. Как удобно и легко: можно пропихнуть свои интересы, при этом не замарав руки. О нет, Цзян Чэн не воспользуется столь щедрым предложением. Даже если его моральное состояние не стабильно, он будет держать спину ровно и взгляд свой не отведёт. Цзян Чэн не слабак какой-то. Если Лань Цижэнь решил устроить Цзян Чэну проверку, то пусть она хоть годами длится — характер и гордость не позволят оступиться. — Ты уверен в этом? — Лань Сичэнь не хочет отпускать его, прекрасно видя его состояние. Он хочет — защитить — поддержать Цзян Чэна, ведь знает, как сильно он в этом нуждается. Лань Сичэнь пытается мягко настоять на своём. — Быть может, ты передумаешь, и мы пойдём вместе? — Нет, — чётко и твёрдо отвечает Цзян Чэн. — Не передумаю. Лань Сичэнь вынужден смириться. Он пытается ободряюще улыбнуться Цзян Чэну, хотя по глазам видно, что отпускать он Цзян Чэна совсем не хочет. Лань Сичэнь переживает за него, не может не переживать. Цзян Чэн, не теряя времени, разворачивается и направляется к Лань Цижэню. Чувствует, как его провожают взглядом. Цзян Чэн ступает быстро и твёрдо, не давая себе даже мгновения на раздумья. В будущем ему придётся постоянно сталкиваться с Лань Цижэнем. Будет лучше, если их первая беседа с глазу на глаз произойдёт не на чужой территории, а в Пристани Лотоса. Волнуется ли Цзян Чэн? Определённо, он же человек. Показывает ли он это? Совершенно нет. Цзян Чэн заходит к Лань Цижэню и сразу низко кланяется: — Приветствую учителя Лань. — Молодой господин Цзян, — Лань Цижэнь отвечает ему лёгким кивком, жестом приглашая к столу. Цзян Чэн садится напротив Лань Цижэня и обращает внимание на чайный набор. Три пиалы. Три. Лань Цижэнь не посылает за Лань Сичэнем. Значит, он действительно хотел посмотреть на выбор Цзян Чэна. Лань Цижэнь знал, что Цзян Чэн никак не может сесть рядом с ним, поэтому и распорядился поставить чабань так, чтобы она оказалась прямо перед Цзян Чэном. Судя по всему, готова лишь горячая вода. Глупо было надеяться, что всё будет легко. Лань Цижэнь желает, чтобы ему выказали уважение, заварив и подав чай. Что ж, приди Цзян Чэн сюда даже с Лань Сичэнем, всё равно со всем пришлось бы возиться именно ему. Он самый младший по возрасту и низший по положению. Как же тонко Лань Цижэнь указывает Цзян Чэну на его место. К этому стоит привыкнуть. Никто и никогда в Облачных Глубинах не скажет Цзян Чэну дурного слова, придерживаясь этикета и приличий даже в самых стрессовых ситуациях. В ордене Гусу Лань игра другого уровня. Цзян Чэн готов. Лань Ванцзи его предупредил. Цзян Чэн с невозмутимым лицом чинно берёт чайник с водой и наполняет другой чайничек, не забывая потоком воды обмыть и стенки посуды, чтобы прогреть её. Так глина не будет вбирать в себя температуру воды, и чай будет заварен правильно. Из чайничка он переливает воду в чахай, а из него — в две пиалы. Цзян Чэн кожей чувствует, как пристально за ним наблюдают. В тишине это чувствует особенно ярко. Тем не менее движения Цзян Чэна не перестают быть плавными из-за давящей атмосферы. На нём этот приём уже давно не работает: Цзян Чэн сам успешно умеет им пользоваться. Он и тишину выдерживать умеет. После иллюзий всё это для него не более, чем игра. Нервы таким образом ему не натянуть. Даже если они будут от начала и до конца молчать, пока Лань Цижэнь будет прожигать его взглядом, Цзян Чэну будет всё равно. Он закалялся во тьме ночи, которая не щадила его. Лань Цижэнь имеет право его испытывать, как и Цзян Чэн — никак на это не реагировать. В глазах Лань Цижэня он сейчас не более, чем отступник, из-за которого пострадал Лань Сичэнь. Понятно, что Лань Цижэнь не для мирной беседы его позвал. Цзян Чэн неспеша выливает воду из пиал и протягивает Лань Цижэню чай, чтобы он ощутил аромат. С одной стороны в этом нет никакого смысла, ведь сорт выбирал не Цзян Чэн, но даже так лучше перестраховаться, соблюдая все правила. Он, конечно же, в глазах Лань Цижэня далеко не на той позиции, когда репутации может повредить то, что он не дал бы Лань Цижэню вдохнуть аромат чая, но всё же. Запах будет меняться по мере того, как листья будут завариваться. Именно он является одним из самых больших удовольствий при чаепитии. По непроницаемому выражению лица Лань Цижэня совершенно не понятно, что он обо всём этом думает. Принимая чай обратно, Цзян Чэн тоже знакомится с его ароматом. Красный чай прекрасно подходит для зимы. Оставшаяся вода слегка остыла. Цзян Чэн поднимает чайник с горячей водой над небольшим чайничком на высоту чуть большую одного чи и заполняет его тонкой журчащей струёй. Первый пролив заберёт пыль с чайных листьев. Цзян Чэн, подождав немного, выливает его. Вот теперь распаренные листья раскроют свой истинный вкус, Цзян Чэн повторно заваривает их. «Что сейчас делает Лань Хуань? — Цзян Чэн, ожидая, пока чай заварится, уходит в свои мысли, никак не нагнетая себя по поводу предстоящего разговора с Лань Цижэнем. — Он продолжил прогулку или пошёл заниматься делами? Хоть бы только не засел за работу, а отдыхал». Цзян Чэн переливает чай в чахай, и только из него наполняет пиалу для Лань Цижэня. Себе он наливает чай только тогда, когда подаёт пиалу Лань Цижэню. Он сначала подаёт чай Лань Цижэню и только потом себе. Цзян Чэн поднимает взгляд, смотря прямо в глаза Лань Цижэня. Смотрит без вызова или напряжения, но и улыбки из себя не выдавливает — лишь холодное безразличие и спокойствие. Ему не составит труда поиграть в гляделки, тем более что начинать разговор первым он не собирается. Они отпивают первый глоток. Вкус и тепло чая успокаивают Цзян Чэна. — Как ваше здоровье, молодой господин Цзян? — Лань Цижэнь начинает разговор с совершенно отстранённой темы. — Мне следует поблагодарить вас за ваше содействие моему выздоровлению, — Цзян Чэн никогда не забудет об этой услуге. — Лекарства и медитации вскоре излечат меня. — Светлый путь способствует крепости тела и духа, — Лань Цижэнь никак не реагирует на благодарность. — Теперь, когда вы оставили тёмный путь, даже отношение к вам в обществе будет более благоприятно. Лань Цижэнь формулирует беседу так, что нельзя с ним не согласиться. Он думает, что говорит само собой разумеющееся, вероятно, собираясь всю беседу держать подобный натянуто-мирный настрой. Цзян Чэн мог бы промолчать, но не может. Он не будет обманывать Лань Цижэня, используя тьму в тайне. Рано или поздно правда вылезет наружу. Вероятен скандал. Цзян Чэн ведь мог бы тоже надеть на себя маску, которую носит каждый в ордене Гусу Лань. Он мог бы притворяться благочестивым, пряча свои грехи от широкой общественности. Ведь так и поступают в клане Лань, этому с детства учат детей: быть идеальными. Не важно, что скрывается за красивыми манерами и изысканными речами. Главное, что подумают люди. Из этого ведь и складывается весь этот благочестивый ореол вокруг каждого жителя Облачных Глубин. Тех, кто противится, прячут, выставляя напоказ лишь красивое и искажённое отображение действительности. Только вот Цзян Чэна «спрятать» не получится. Он не будет поддерживать всё это лицемерие, играя по чужим правилам. О нет, его грехи не нужно скрывать, потом манипулируя этим, угрожая, что всё станет достоянием общественности и идеальный образ рассыпется осколками, погружая человека, который привык, что им восхищаются, в вечный позор. С Цзян Чэном так не выйдет. Он не даст повода воспользоваться его слабостями. — Я собираюсь совмещать светлый и тёмный пути, — Цзян Чэн видит, как меж бровей Лань Цижэня закладывается морщина. — Немыслимая дерзость, — Лань Цижэнь медленно, с особой, холодной, устрашающей злостью проговаривает каждое слово. Цзян Чэн теперь понимает, откуда это взялось в Лань Сичэне. — Ранее вы уверяли меня, что давно оставили тёмный путь. И сейчас, когда свадьбы, увы, не миновать, вы смеете заявлять обратное? Тьма — часть Цзян Чэна. Так было уже давно, но Цзян Чэн понял это только недавно. Сила, которую он познал, никогда не оставит его. Он не будет он неё отказываться, как и от знаний, которые принёс ему тёмный путь. Да, он опасен. Цзян Чэн не уверен, сможет ли заплатить за те блага, что ему предоставляют. Однако, он не отступит. Светлый путь безопасен, но слишком ограничен. Разве можно добровольно отказаться от свободы? Цзян Чэн более не собирается управлять нечистью, массовых убийств тоже не предвидится. Поднебесная наконец-то вошла в эру мира. Однако, могущество знаний, которое доступно Цзян Чэну, не может быть утрачено. Он теперь понимает стремление госпожи Вэнь хотя бы записать всё то, что она знала. Цзян Чэн пойдёт дальше: он внедрит тьму в светлый путь так, чтобы она никому не причиняла вреда. — Ранее я не лгал вам, учитель Лань, если вы об этом, — Цзян Чэн не объясняет свою позицию, потому что её всё равно не поймут. Его слова могут быть расценены, как оправдание. Цзян Чэн не может этого допустить. — Я передумал. — Вы передумали? Недавно вы, молодой господин Цзян, чуть не умерли из-за тёмного пути, вынуждая Лань Сичэня пожертвовать своим бессмертием, — Лань Цижэнь из-за воспитания даже сейчас не переступает приличий. Вполне понятно, что, если бы он мог, он высказал бы Цзян Чэну всё, что думает по этому поводу, не скупясь на ругань. Лань Цижэнь вырастил Лань Сичэня и Лань Ванцзи. Он им как отец. Его боль понятна. — Ранее я думал, что вы благоразумны, но лишены шанса вернуться к истине. Однако, вы воистину отступник. Вы эгоистично порочите честь Лань Сичэня, не задумываясь о том, в каком вы долгу перед ним. Орден Гусу Лань пошёл вам на уступки, позволив заключение брака, но вы в свою очередь, собираетесь опозорить нас. Лань Цижэнь давит своим авторитетом и праведной моралью, которые подпитаны правилами его ордена. Цзян Чэн же пришёл один, без Лань Сичэня. Считай, сам подставился под удар. Цзян Чэна загоняют в угол, не терпя компромиссов. От него ожидают вполне понятных вещей: подчинения. Лань Цижэнь давит на больное, вынуждая Цзян Чэна отречься от тёмного пути. Раньше бы Цзян Чэн это сделал при первой же возможности. Он был бы более удобным и подходящим, заставлял бы себя смиряться и подстраивал бы себя под чужие правила, поддаваясь чувству вины. Лань Сичэнь отдал за него своё бессмертие. Заплатил тем, что бесценно и необъятно. Цзян Чэн поклялся себе быть тем, кто поспособствует возвышению Лань Сичэня, кто поможет ему встать не просто над всеми, а над всем, что существует в Поднебесной. Цзян Чэн видит это не так, как видит Лань Цижэнь, который тоже желает, чтобы Лань Сичэня запомнила история, как самого выдающегося главу ордена Гусу Лань. Цзян Чэн поспособствует большему: он сделает так, что Лань Сичэня запомнят навсегда, как самого великого Верховного Заклинателя, при котором Поднебесная достигла высочайшего уровня развития. Цзян Чэн, чьё место впредь будет только подле Лань Сичэня, не позволит своей гордыне и амбициям вырваться вперёд и затмить славу Лань Сичэня. С того момента, как Лань Сичэнь спас его из иллюзии, всё, чего добьётся Цзян Чэн, он отдаст Лань Сичэню. Ему не нужно ничего. Только Лань Сичэнь. «Я не сойду с того пути, что выбрал», — завет госпожи Вэнь горит в нём ярким пламенем. — Ослепительное солнце засияет ещё ярче во тьме воспевающей его ночи, — Цзян Чэн держит удар, не отступает. Никак не отвечает на нападки, не позволяя себе оскорбить старшего человека. Даже если его сейчас начнут поносить на чём свет стоит, Цзян Чэн будет сдержан и вежлив. Воспитание, воспитание и ещё раз воспитание. Уважение и вежливость, несмотря ни на что. — Я хочу, чтобы светлый путь укрепил положение Лань Хуаня, тёмный — возвысил и прославил. На фоне Цзян Чэна, Лань Сичэнь будет выглядеть, как всесильный небожитель, способный удержать в руках не только Поднебесную, но и укротить зло, которое все ненавидят и которого все опасаются. Цзян Чэн изворачиваться не собирается и, в отличие от Лань Цижэня, слов подбирать не будет. Он открыто спорит с Лань Цижэнем, говоря прямо, что знает о том, что о нём думают. Цзян Чэна не смогут упрекать в его пороках, если он признает их. Без поддержки Лань Цижэня свадьбу одобрить не могли. Он просчитался, думая, что Цзян Чэн будет послушным. Никому не по силам заставить Цзян Чэна встать на колени. Никому кроме Лань Сичэня. Цзян Чэна пусть хоть проклинают, но он будет делать так, как считает нужным, если Лань Сичэнь не скажет ничего против. Если каждый человек в Поднебесной будет считать его самым отвратительным человеком, пусть будет так. — Не оправдывайте себя красивыми и пустыми фразами. Вы порочите, но никак не обеляете достоинства Лань Сичэня, — Лань Цижэнь не повышает голос, но каждое его слово производит соответствующее впечатление. — В нашем ордене тёмный путь запрещён и жестоко наказуем. — Орден Гусу Лань, как и любой другой, на чьей территории расположены смотровые башни, использует знания, полученные тёмным путём, — Цзян Чэн указывает на этот факт, от чего лицо Лань Цижэня вытягивается. Цзян Чэн не испугается указать на то, чего обычно в ордене Гусу Лань не замечают. — Я готов понести наказание за Лань Хуаня, который был вынужден из-за меня пожертвовать собой и ступить на тёмный путь, но не за то, что общество обогащается знаниями тёмного пути, которые я предоставляю. «Тёмная ци может принести пользу. Как бы вы, учитель Лань, ни упрямились, не желая признавать очевидное, это так, — Цзян Чэн не говорит это вслух, не собираясь напрашиваться на скандал. — Я собираюсь заставить Поднебесную принять это. Если что-то пойдёт не так, то всю ответственность я возьму только на себя». Цзян Чэн отчётливо видит, какая злость пробудилась в Лань Цижэне, отражаясь в его глазах. Как нагло и дерзко он говорит, но зато как честно — противная и неудобная правда глаза режет. Все благородные попытки Лань Цижэня сыплются перед ней. Цзян Чэн усмехается про себя, понимая, что примирения с родственниками Лань Сичэня не наблюдается в ближайшие лет… Никогда. Враги по убеждениям — враги вечные. Опыт Лань Цижэня не позволяет ему хотя бы прислушаться к Цзян Чэну. Не после того, как Лань Цижэню практически сломал жизнь родной брат. Он годами нёс последствия прихоти отца Лань Сичэня. Цзян Чэн не может обвинять Лань Цижэня в том, что он так поступает. Слова и действия Цзян Чэна Лань Цижэню кажутся опасностью, которая пошатнёт орден Гусу Лань и приведёт к его разрушению. Как же Лань Цижэнь, может допустить это? Понятно, что его чуть ли не трясёт от негодования. Перед ним, имеющим слишком много власти в ордене Гусу Лань, не желает склонить голову едва ли окрепший мальчишка. Успешно воевавший, обладающий непомерной мощью и крепким внутренним стержнем. И даже так Цзян Чэн в глазах Лань Цижэня, которому он в сыновья годится, не более, чем зарвавшийся, высокомерный и падший ребёнок, отказывающийся от блага из-за гордыни и личных амбиций. О, Лань Цижэнь, если бы мог, наверняка отменил бы предстоящую свадьбу, но последствия для репутации не позволят ему так поступить. Безусловно, к советам старших следует прислушаться. Нельзя рушить то, что прекрасно работало десятилетиями, но впустить свежего воздуха в закостенелые устои определённо стоит. — Орден Гусу Лань допустил непоправимую ошибку, позволяя ваш с Лань Сичэнем брак. Вы, молодой господин Цзян, воспользовались нашей добротой и начали упорно продвигать свои интересы через Лань Сичэня, не прекращая нарушать традиции, — Лань Цижэнь, похоже, думает, что Цзян Чэн использует Лань Сичэня, вертя им, как вздумается. Тем не менее, он ничего не говорит о наказании. — Прошу ответить мне честно: чего вы добиваетесь? Когда-то сказанные Цзян Чэном слова о любви к Лань Сичэню никак не затронули Лань Цижэня. Он не поверил им. Цзян Чэн бы тоже, наверное, не поверил. Не после того, что случилось с отцом Лань Сичэня. Лань Цижэнь думает, что в случае Цзян Чэна он заставил воду спасть, а камни обнажиться. Цзян Чэн чувствует, как его в любой момент могут упрекнуть во лжи, в неискренности. Цзян Чэн ошибся, думая, что его ненавидят только за тёмный путь. О нет, его хотят задавить лишь из-за того, что он меняет давно устоявшиеся порядки. По сути нельзя так разговаривать с Лань Цижэнем. Правильнее — правильнее ли? Нисколько! Унизительно и жалко! — было бы соглашаться со всем, что он говорит. Все эти годы Лань Цижэнь управлял кланом почти единолично. Все ходили по струнке, соблюдая все замечания, выполняя все приказы. С приходом Цзян Чэна вся идеальная картинка, выстраиваемая им десятилетиями, треснула. Правила ордена Гусу Лань практически сыплются перед Цзян Чэном. Лань Цижэнь наверняка чувствует, как порядок и покой утекают сквозь пальцы. Лань Цижэнь считает Цзян Чэна ошибкой. Вероятно, самой большой, которую когда-либо совершал Лань Сичэнь. — Счастья Лань Хуаня, — и это чистая правда. — Счастья? — Лань Цижэнь отпивает чаю. — Будете ли вы способствовать счастью Лань Сичэня, если он найдёт его в другом человеке? Молодой господин Цзян, сможете ли не вмешиваться, не строить интриги, если сердце Лань Сичэня передумает и он до конца жизни забудет о вас? Продолжите ли вы довольствоваться тем, чем будете обладать, продолжая честно трудиться на благо Лань Сичэня и ордена Гусу Лань? Цзян Чэн сжимает челюсти так сильно, что у него желваки заходили. Вот и нашлась единственная брешь в его защите. Цзян Чэна будто в ледяную реку столкнули. Дурно от того, о чём его заставляют думать. Лань Сичэнь должен зачать наследников. Это даже не обсуждается. Цзян Чэн никогда не собирался мешать этому. Однако, Лань Цижэнь всё-таки знает, как выбить землю из-под ног. Что будет делать Цзян Чэн, если Лань Сичэнь по какой-то причине разлюбит его? Сможет ли он смириться? В своё время Юй Цзыюань не смирилась… Сможет ли Цзян Чэн не возненавидеть предательство всем сердцем и не устраивать скандалы? Сможет ли он отдать Лань Сичэня в объятья другой, не вступая в борьбу за исчезающие чувства, не отравляя семейную жизнь ревностью и яростью из-за несправедливости? Сможет ли он не стать таким, каковой стала Юй Цзыюань, которая столько лет жила, будто в оковах, зная, что Цзян Фэнмянь, даже разделяя с ней постель, думал о другой? Цзян Чэн верит всем сердцем, что такого никогда не случится, что они друг у друга навсегда, что Лань Сичэнь всегда будет любить только его одного. Однако… Как он поступит, если это действительно случится? Цзян Чэн молчит, не желая лукавить. Право слово, ему никогда подобное даже в голову не приходило. Он пытается представить это: вот Лань Сичэнь касается не его, улыбается кому-то другому, его поцелуи ласкают чужие губы, а влюблённый взгляд прикован не к Цзян Чэну… Жгучая ревность поражает его изнутри. Хочется вскочить и вырвать Лань Сичэня из чужих рук, хочется напомнить о чувствах, жарко поцеловать, прижать к дереву или стене и искусать шею, чтобы было видно, что Лань Сичэнь не свободен. Цзян Чэн отдаёт себе отчёт в том, что никогда так не сделает — всё это лишь страстные, но быстрые реакции, которые способны распалить сексуальное желание, но никак не любовь. Цзян Чэн даже удивлён, что в нём так быстро проснулось собственничество. Мысли о том, что Лань Сичэнь может быть с кем-то другим, вызывают злость, с которой Цзян Чэн едва ли в силах совладать. Больно. Так больно, что хочется перестать думать, да только фантазия подбрасывает картинки всё ярче и ярче. Даже сердце отзывается неприятной резью. — Я никогда не посмею ни словом, ни делом лишить Лань Хуаня радости, — Цзян Чэн как будто сам себе нож в сердце загоняет. Тем не менее, он не лжёт. — Он волен любить того, кого пожелает. Если это когда-нибудь произойдёт, то Цзян Чэн никогда не простит Лань Сичэня. Не простит, но никак не отомстит за душевные шрамы. Не сможет, потому что даже в таком случае будет любить Лань Сичэня всем сердцем. Даже если будет так невыносимо, что захочется кричать и рыдать, во снах забываясь в счастливых воспоминаниях и встречаясь наутро с жестокой реальностью. Цзян Чэн не воздаст Лань Сичэню за его клятвопреступление, если это произойдёт. Он не способен намеренно причинить боль Лань Сичэню. Цзян Чэн действительно продолжит выполнять свои обязанности, воспитывать Сюэ Яна и делать всё, чтобы прославить Лань Сичэня. И всё же, Цзян Чэн готов снова и снова воздавать молитвы Небесам, только бы этого не произошло, потому что это по-настоящему сломит Цзян Чэна, как ничто и никто до этого. Через что бы ни приходилось проходить Цзян Чэну, с ним всегда был Лань Сичэнь. Лань Цижэнь, сам того не зная, пробудил в Цзян Чэне сильнейший страх. Цзян Чэн никак не может повлиять на чувства Лань Сичэня. Будущее не поддаётся контролю. Если Лань Сичэнь оставит его… Цзян Чэн не выдержит этого. Не выдержит, но и никогда не сможет разлюбить. Ничто не осквернит его чувств к Лань Сичэню. Лотос ведь не зря считают символом чистоты и непорочности. — Можете ли вы дать мне слово, молодой господин Цзян? — Лань Цижэню нужно точное подтверждение. — Вы действительно не будете мешать Лань Сичэню? «Вы хотите сказать, что я не должен мешать вам и вашим планам?! Не мешать тому, как вы будете сводить Лань Хуаня и эту деву, перед этим связав мне руки?! Вы этого добиваетесь?! — Цзян Чэн едва сдерживает свою ярость. — Чтобы я знал своё место любовника, но никак не мужа?! Чтобы я помалкивал?! Чтобы терпел перед своим носом обольщение моего мужа?! Да как вы смеете?! Этой деве лучше расскажите о её обязанностях! От неё требуются только дети! Таков был договор! Так пусть родит хоть восьмерых! Я буду только рад, если у Лань Хуаня будет много детей, здоровых и сильных! Но только посмейте забирать у меня Лань Хуаня! Он вам животное, что ли, что можно из одного стойла в другое перевести?! Очнитесь же! О чём вы говорите со мной! Неужели в ордене Гусу Лань подобное — норма?!» Цзян Чэн знает, зачем это все проворачивается. Лань Цижэнь, видимо, твёрдо намерен оказывать поддержку деве, которую выбрал для роли наложницы Лань Сичэня. Он не рассматривает то, что происходит между Лань Сичэнем и Цзян Чэном, как что-то серьёзное, уверенный в том, что только «правильная» семья может подарить настоящее счастье. Лань Цижэнь действует умно, очень умно. Цзян Чэн поаплодировал бы, если бы ладони не были сжаты в кулаки так сильно, что костяшки побелели. Он испытывает Цзян Чэна его же любовью к Лань Сичэню. Ведь, если любишь человека, то отпустишь, верно? Если это любовь, а не расчёт, то свои интересы следует отодвигать на второй план, правильно? Если нет обмана, то ради любимого на всё можно пойти, не так ли? И только попробуй Цзян Чэн запротестовать, хотя бы намекнув, что у него роль мужа, а не наложника, что он имеет свои права, что их с Лань Сичэнем не в праве разлучать — все его заверения о благе Лань Сичэня не будут стоить и выеденного яйца. Хитро. Цзян Чэну стоит подготовиться к нравам Облачных Глубин: ему предстоит защищать не только себя, но и Сюэ Яна. — Я клянусь: каков бы ни был выбор Лань Хуаня, я приму его, — Цзян Чэн не просто обещает, а присягает, при этом подчёркивая, что над ним власть имеет лишь Лань Сичэнь, но никак не клан Лань. — Я подчинюсь только его воле, и ничьей иной, даже своей. «Вашей семье я подчиняться не собираюсь! — Цзян Чэну хочется буквально прокричать это. — Только посмейте выступить против меня! Думаете, раз вся ваша семья презирает и будет строить против меня козни, я не найду, на что надавить, я не смогу нанести ответный удар?! Не будет греха, который я не постесняюсь вывернуть в свою пользу! Считаете, я не смогу защитить свой брак от нападок?! Что я настолько глуп?! Что не понимаю своего положения?! Ваша ненависть ко мне никогда не будет больше моей — к самому себе! Я до конца своих дней буду помнить, кто и чем заплатил за мою жизнь! Не вам упрекать меня! Не вам судить!» Однако, в то же время нет ничего такого в том, что Лань Цижэнь спрашивает об этом. Цзян Чэн, будь он на месте Лань Цижэня, тоже озаботился бы вопросом взаимоотношений супруга и наложницы. Со стороны Лань Цижэня вариант событий, при котором о Цзян Чэне вскоре все позабудут и он останется ни с чем, кажется более чем реалистичным. Он хочет обезопасить как себя, так и наследников, будущее поколение ордена Гусу Лань. Ему важно знать, к чему готовиться, раз Цзян Чэн настолько неуправляемый, что категорически отказывается оставить тёмный путь. Вопрос даже не в том, действительно ли Цзян Чэн собирается вступить в брак с Лань Сичэнем из искренних чувств, считающихся Лань Цижэнем не более, чем чушью, или всё-таки из корыстных побуждений. Лань Цижэнь скорее всего возмущён непримиримостью Цзян Чэна, которого ну никак не получается склонить к «правильным» выводам. Цзян Чэн и не поддастся. Он не будет даже рассматривать вариант, что Лань Сичэнь после всех клятв, звучавших между ними, после всех событий, всех ночей, после столь откровенного доверия, открытости на грани безумия, оставит его. Цзян Чэн не будет чинить крышу, пока не пойдёт дождь. Дождя не будет. Ни одна капля не упадёт на землю. Он доверяет Лань Сичэню настолько, что скорее выпьет яд, чем поверит в его предательство. — Молодой господин Цзян, в ордене Гусу Лань жена обязана служить мужу своему кротостью и повиновением, воспитывая детей и не причиняя неудобств, — Лань Цижэнь обвивает Цзян Чэна цепями, лишая воздуха свободы. — Наша семья, принимая вас, выражает надежду, что вы не предадите заветы ордена Гусу Лань и будете послушно и смиренно принимать свою судьбу. «Жена? — Цзян Чэн не знает, засчитать это как насмешку или намёк, что речь идёт не о нём. — Выражайтесь яснее, учитель Лань. Если я лёг с Лань Хуанем в одну постель, не значит, что я займу позицию женщины в браке, даже когда позволю овладеть собой полностью, во всех смыслах. Мы — двое мужчин. Не следует думать, что наш брак будет неравным». — Я постараюсь принести своему супругу не только счастье, но богатство и процветание, — Цзян Чэн чуть ли зубами не скрипит. — Моя жизнь будет посвящена тому, чтобы поддерживать его во всём и везде. «Что бы ни случилось между нами, я продолжу следовать за Лань Хуанем, — а внутри всё на срыв, на крик. Цзян Чэн только с виду непробивной, как скала. Если бы он мог, то перевернул бы стол, не жалея ни дорогого чая, ни изысканного чайного набора. — Я останусь верен ему до самого конца, как и он — мне!» Лань Цижэнь поглаживает свою бородку: — В таком случае, я настоятельно прошу вас заботиться исключительно об ордене Гусу Лань, — он совершенно не доволен тем, что Цзян Чэна не удалось склонить к нужным Лань Цижэню выводам. — Меня интересует благо только Лань Хуаня и никого иного, — Цзян Чэн отвечает очень сдержанно. — Прошу не сомневаться в этом. Однако, даже так, его душа всегда будет принадлежать Юньмэну. Ему жаль. Ему очень жаль, что впредь он не сможет защищать свои родные места. Он будет скучать. Цзян Чэн никогда не сможет назвать холодные горы Облачных Глубин своим домом. Этому не бывать. Самые чистые реки и самая плодородная земля останутся в ордене Юньмэн Цзян. То, как Цзян Чэн любит Юньмэн, подобно лишь тому, как сын любит свою мать: вечно и бескорыстно. Он ради Юньмэна на всё готов, он никогда не забудет о нём. Цзян Чэн никогда не сможет забыть Пристань Лотоса. Какие бы у него отношения с Цзян Усянем ни были, Цзян Чэн всё равно будет стараться помочь, пусть скрытно, пусть минимально, пусть в ущерб себе, но помочь. Как не может человек жить без сердца, так и Цзян Чэн без Юньмэна жить не сможет. Не сможет, но придётся. — Тогда полагаюсь на вас, молодой господин Цзян, — Лань Цижэнь давно стал заложником собственного ордена. — Помните, что после брака вы должны жить только ради Лань Сичэня. — Ради Лань Хуаня и Сюэ Яна, — непреклонно поправляет Цзян Чэн. Цзян Чэн не станет пытаться что-то доказать сейчас — его слова слишком ничтожны, ведь пока не подтверждены делами. Что с того, что Цзян Чэн все последующие годы до конца жизни собирается посвятить беззаветной и бескорыстной помощи Лань Сичэню? Пока это не свершилось, Цзян Чэн никчёмен. Однако, он не смягчит характер, не будет бояться. С ним уже начали конфликтовать. Так что же Цзян Чэну стесняться? Его репутация и так находится не пойми где, а мнение клана Лань не изменить, каким бы хорошим Цзян Чэн себя ни выставлял. Всё равно лучше наложницы он никогда не будет. Хотя бы потому, что бесполезен: детей не родит — так что Цзян Чэну нечего терять. Он способен выстоять перед трудностями, которые возникнут в его браке. Покорным ему не стать, но работать будет, как не в себя. Он покажет, что не является бесполезным отродьем тьмы. Лань Цижэнь наконец отставляет пустую пиалу: — Благодарю вас, что составили мне компанию. «Не благодарите, учитель Лань, — Цзян Чэн едва удерживается от оскала. Аукнется, ой как ещё аукнется Цзян Чэну всё, что он сказал. На стороне Лань Цижэня находятся все старейшины ордена Гусу Лань. И не только старейшины, но и весь клан Лань. — Я не проиграю». — Всего доброго, учитель Лань, — Цзян Чэн встаёт и кланяется. «Мне нельзя устраивать интриги, а вам, значит, можно? — Цзян Чэн уверен в себе и в Лань Сичэне. В его душе не зародилось ни капли сомнений даже после разговора с Лань Цижэнем. И всё же, он зол, очень зол. — Мне нет нужды их даже планировать. Лань Хуань только мой, и его сердце принадлежит только мне. Сколько бы наложниц у Лань Хуаня ни было, сколько бы детей от него ни родили. Это у меня находятся его налобная лента и заколка его матери. Он — мой и всегда будет только моим». Он не пожелал бы ещё раз наполнять пиалу Лань Цижэня чаем. Вода уже давно остыла, пришлось бы кипятить заново. Он выходит от Лань Цижэня и только тогда понимает, как же ему на самом деле не хватало воздуха. Ох и тяжело ему дался этот разговор, ох и тяжело! Цзян Чэн и так разбит смертью госпожи Вэнь, но разговор с Лань Цижэнем забрал у него последние силы. По сути, ничего серьёзного не было, Цзян Чэн не сдал позиций. Он всё ещё не отказался от той власти, что предоставил ему Лань Сичэнь. Его влиянию на внешнюю и внутреннюю политику ордена Гусу Лань никто не имеет права противиться. Цзян Чэн благодарен Лань Сичэню за то, что позволил ему разделять и властвовать. Он не подведёт. Цзян Чэн разделит заботы и тяготы Лань Сичэня, постарается утолить все его печали. Гордость Цзян Чэна непомерно велика, как и его амбиции. Он не скрывает, что жаждет власти и воплощения своих идей в жизнь. Если бы у него не было таких стремлений, то и в политику он бы так не рвался. Возможно, при таком развитии событий, Цзян Чэну и жилось бы легче, но этому не бывать. Если того потребует благополучие Лань Сичэня, Цзян Чэн готов ограничить себя. Ни одна его затея не навредит Лань Сичэню. Каждое знание, полученное от тьмы, будет использовано только для того, чтобы возвысить Лань Сичэня на пьедестал над всеми живыми. Цзян Чэну никогда не стать главой ордена, но стать мужем Лань Сичэня для него большая честь. Что касается наложницы… Сердце Цзян Чэна снова неприятно сжимается. Подходя к своим покоям, Цзян Чэн замечает Лань Сичэня, разговаривающего с Лань Ванцзи. «Помирились? — Цзян Чэн поджимает губы. — Или о делах разговаривают?» Цзян Чэн быстро оглядывается. Цзян Усяня не видно: или его не было вообще, или он успел увидеть Цзян Чэна первым. Цзян Чэн пытается заставить себя перестать хмуриться, но у него это слабо получается. С малых лет было так: если Цзян Чэн был зол, то об этом знали все. Тем не менее, Цзян Чэн, морально полностью выпотрошенный после разговора с Лань Цижэнем, пытается держаться. Сведённые у переносицы брови — его вечный спутник, поэтому Цзян Чэн надеется, что ничем не выдаст своего напряжения. — Молодой господин Цзян, — Лань Ванцзи здоровается первым. В прошлый раз их встреча снова не была мирной: Лань Ванцзи и Лань Сичэнь растаскивали Цзян Чэна и Цзян Усяня друг от друга. Это даже дракой нельзя назвать. Цзян Чэн избил Цзян Усяня до потери сознания. Тем не менее, этот факт не помешал Лань Ванцзи вновь пытаться спасти Цзян Чэну жизнь. Лань Сичэню не дали бы и шанса вытянуть Цзян Чэна из иллюзии, если бы Лань Ванцзи не встал на его сторону. Лань Ванцзи, который прекрасно осознавал все риски, поклялся стать главой ордена Гусу Лань и отречься от брака с Цзян Усянем, если что-то пойдёт не так. Он был готов пожертвовать своим счастьем только ради попытки сделать своего брата счастливым. Потому что Лань Ванцзи знает, что Лань Сичэню без Цзян Чэна жизни нет. Лань Ванцзи уже давно понял, как сильно они любят друг друга. Цзян Чэн не знает, зол ли на него Лань Ванцзи из-за новогоднего инцидента, или нет. Однако, даже пусть так, но Лань Ванцзи ставил защиту вокруг покоев Цзян Чэна вместе с Лань Цижэнем. Цзян Чэн благодарен ему за это. — Хангуан-цзюнь, — Цзян Чэн поддерживает официальный тон. Так ему будет легче скрыть свои чувства. — Я снова в долгу перед вами. — Всё не так, — на лице Лань Ванцзи, как и всегда, нет эмоций. — Это я ещё не искупил свою вину перед вами. Цзян Чэн невесело усмехается: — Во всяком случае, на этот раз вы не ошиблись, — он не хочет, чтобы Лань Ванцзи продолжал корить себя. Цзян Чэн уже говорил, что не держит зла за прошлое. — Увы. Повисает молчание. Лань Ванцзи и Цзян Чэн задумались каждый о своём. Или это только Цзян Чэн ушёл в себя, а Лань Ванцзи просто не ответил. Он не может сказать большего, а Лань Ванцзи и без того наверняка понял, что ему хотели донести. Если бы Цзян Чэн только прислушался к Лань Ванцзи… Может, и госпожа Вэнь была бы жива, а Лань Сичэню не пришлось бы испробовать тьму… Как жаль, что уже ничего не изменить. Цзян Чэн слепо верил Цзян Усяню. Ни Лань Ванцзи, ни пришедшая в видении Юй Цзыюань не смогли его вразумить. Цзян Чэн не сомневался до последнего — пока Цзян Усянь сам не признался в своей лжи. Теперь же… Разве он сможет поверить хоть одному слову Цзян Усяня? Пропасть, что была между ними, почти затянувшись, неожиданно стала ещё шире и глубже, чем была до этого… Цзян Чэн чувствует лёгкое прикосновение к руке. Он поднимает на Лань Сичэня тяжёлый взгляд, понимая, что слишком сильно ушёл в себя. «Во всём виноват Цзян Усянь или я сам? — в голове слишком много мыслей. — Мы оба или никто из нас?» — Как вы себя чувствуете? — Лань Ванцзи, кажется, важно это знать. — Хорошо, — это всё, что Цзян Чэн может сказать. Однако, этого действительно достаточно. — Лань Хуань заботится обо мне. Лань Ванцзи кивает, смотря на Лань Сичэня. Цзян Чэн всё не может понять, помирились они или нет. По лицу Лань Ванцзи как всегда ничего не понятно, а Лань Сичэнь внимательных глаз с Цзян Чэна не сводит. Вот и стой, гадай, как себя вести, когда атмосферу невозможно почувствовать. Цзян Чэн и без того, как натянутая струна после разговора с Лань Цижэнем, а сейчас эти двое совсем не помогают. Цзян Чэн только сильнее хмурится. У него и так сейчас нервы ни к чёрту. — Нам пора идти, — ситуацию спасает Лань Сичэнь, который по выражению лица Цзян Чэна понимает, что ему некомфортно. Лань Ванцзи прощается с ними вежливым поклоном. Цзян Чэн вдруг понимает, что Лань Ванцзи идёт не в сторону покоев Цзян Усяня, а совсем в другое крыло. Здесь напрашивается два вывода: или его вызвал к себе Лань Цижэнь, что не реально, ведь Цзян Чэн только-только вышел от него, или Лань Ванцзи теперь не живёт вместе с Цзян Усянем. Цзян Чэн застывает на месте, а затем спешно оборачивается на Лань Сичэня. Цзян Чэн уверен, что Лань Ванцзи отошёл на достаточное расстояние, чтобы не слышать их, но всё равно понижает голос. — Он же не расторг помолвку? — голос Цзян Чэна звучит более обеспокоенно, чем он бы этого хотел. Лань Сичэнь качает головой: — Нет, не расторг, — он первым направляется в покои Цзян Чэна. — Но с Чуньцзе не разговаривает с главой Цзян. «Лань Ванцзи… Лань Ванцзи не встал на сторону Цзян Усяня? — Цзян Чэну даже как-то жаль становится Цзян Усяня. — Получается, кроме Цзецзе и Вэнь Цин с Вэнь Нином сейчас Цзян Усяню даже поговорить не с кем?» — И теперь даже вместе не…? — Цзян Чэн осекается, понимая, что не может спрашивать подобного. — Нет, живут они вместе, — Лань Сичэнь с полуслова Цзян Чэна понимает. — Просто не разговаривают. Поругались они очень серьёзно. Цзян Чэн не спрашивает о причине разногласий. Лань Ванцзи оставить Цзян Усяня не в силах, но и ни слова сказать ему не может. Цзян Чэну даже как-то удивительно, что Лань Ванцзи яро не отстаивает позицию Цзян Усяня, но в то же время он понимает Лань Ванцзи. Цзян Усянь чуть не довёл себя до беды. Однако, что самое главное, он обманул не просто всех, он обманул и Лань Ванцзи, своего любимого человека. Цзян Усянь не поделился с ним своими намерениями, вероятно, побоявшись последствий… Цзян Усянь очень сильно облажался. Даже Лань Ванцзи на него зол, хотя до этого всегда оправдывал его выбор. Цзян Усяню сейчас должно быть по-настоящему тяжело. «Хоть бы они побыстрее помирились». — Так ты с Лань Ванцзи теперь не в ссоре? — Цзян Чэн заходит вслед за Лань Сичэнем. — С того дня, как он стоял на коленях перед дядей вместе со мной и просил за нас с тобой, — подтверждает Лань Сичэнь. — Расскажешь, о чём вы говорили? Что дядя хотел обсудить с тобой? — Ничего серьёзного, — у Цзян Чэна снова портится настроение, когда он вспоминает. — Ничего? — с сомнением уточняет Лань Сичэнь. — Ничего, — Цзян Чэн с такой силой закрывает двери, что они перекашиваются, а декоративная резьба ломается. Это было последней каплей. Цзян Чэн так сильно сосредоточился на том, чтобы не показывать своих эмоций ни перед Лань Цижэнем, ни перед Лань Ванцзи, что поломка двери мгновенно выводит его из себя. Цзян Чэн бы пнул по ней, да посильнее, чтобы вконец поломать, но только Лань Сичэнь обнимает его со спины быстрее. Упирается подбородком в плечо, крепко прижимая к себе. Цзян Чэн зажмуривает глаза и как будто растворяется в этих объятьях. Странное ощущение, когда хочется одновременно закричать и захныкать, как ребёнку. Лань Сичэнь его успокаивающе поглаживает. Цзян Чэн чувствует, как весь негатив постепенно отпускает его. Ну не пошли они с Лань Цижэнем на взаимные уступки, Цзян Чэн же знал, что легко не будет. Может, он реагирует слишком ярко, но в последнее время навалилось слишком много всего. Хорошо, хоть Лань Сичэнь рядом. Они стоят так некоторое время, пока Цзян Чэн действительно не успокаивается. — О свадьбе. О том, что ты мне власти много дал, — наконец сдаётся Цзян Чэн. — О том, что я не оставлю тёмный путь. О… О твоей, демон возьми, наложнице тоже говорили. Лань Сичэнь тяжело вздыхает: — И к чему пришли? — К тому, что всё останется, как и было, — Цзян Чэн заявляет о своей «победе» без особой радости. Уж слишком много сил она у него забрала. — Ему не удалось… Уговорить меня изменить что-либо. Лань Сичэнь коротко целует Цзян Чэна в плечо и отстраняется: — Если мне что-то полюбилось, то иного моё сердце уже никогда не примет, — он точно угадывает, какая часть разговора больше всего разозлила Цзян Чэна. — Тем более, что уж говорить, если каждый раз, когда я вижу тебя с распущенными волосами, я едва сдерживаюсь, чтобы не в… — Лань Хуань! Средь бела дня! — Цзян Чэн мгновенно краснеет, оборачиваясь, а Лань Сичэнь довольно улыбается, ведь ему удалось отвлечь Цзян Чэна от неприятных мыслей. — Хочу пойти с мечом позаниматься, чтобы сбросить с себя всё это напряжение. — Давай просто помедитируем вместо этого? — Лань Сичэнь становится чуть серьёзнее. — Я знаю, что ты у меня очень сильный, но пусть сначала дева Вэнь снимет с тебя повязки и подтвердит, что твоему здоровью ничего не угрожает. Цзян Чэн тихо цыкает: — Лань Хуань, ты слишком беспокоишься обо мне. — Просто сделай, пожалуйста, как я прошу, — просит Лань Сичэнь. Цзян Чэн вздыхает: он послушается, хоть и с большой неохотой. Если для Лань Сичэня это важно, то Цзян Чэн воздержится от тренировок, пока Лань Сичэнь наверняка не убедится, что с ним всё в порядке. — А-Чэн? — Цзян Яньли стучит в двери, а Цзян Чэн чуть на месте не подпрыгивает, потому что не услышал её шагов. Цзян Чэн кое-как открывает двери, пропуская Цзян Яньли внутрь. Она странно косится на сломавшуюся часть двери, сразу её замечая, а потом тут же почему-то переводит нечитаемый взгляд на Лань Сичэня. Цзян Чэн не знает, о чём она думает, но смотрит она крайне подозрительно, как будто считая Лань Сичэня виновным в случившемся. — А-Чэн, ты не против и сегодня пообедать вместе со мной? — Цзян Яньли уже второй день подряд составляет Цзян Чэну компанию. Она натянуто улыбается, обращаясь к Лань Сичэню. — Цзэу-цзюнь, вы составите нам компанию? Не трудно догадаться, что она приглашает Лань Сичэня только ради Цзян Чэна. Она всё ещё не простила его за суд. Однако, Лань Сичэнь спас Цзян Чэна. Это для неё важнее, чем собственная обида, поэтому Цзян Яньли очень старается никак не выдавать своего настоящего отношения к Лань Сичэню, общаясь с ним предельно вежливо. Вот и сейчас вместе отобедать приглашает. Всё-таки они скоро будут одной семьёй. Цзян Яньли, как совершенно не конфликтный человек, старается наладить мир. Она искренне старается ради Цзян Чэна сгладить острые углы в своём отношении к Лань Сичэню. Цзян Чэну одного взгляда на Лань Сичэня хватает, чтобы понять, что он не против пообедать с Цзян Яньли. — Конечно, Цзецзе, — Цзян Чэну немного неловко из-за инцидента с дверью. — Я подумала, что еда на свежем воздухе будет вкуснее. Погода сегодня прекрасная, — она берёт Цзян Чэна под руку, её улыбка становится теплее. — Сегодня я приготовила рыбный суп. А-Чэн, он очень полезный, пойдём, пока не остыл. — Я задержусь немного, — Лань Сичэнь заранее извиняется. — Ступайте без меня. — Слуги укажут вам путь к Беседке летящих журавлей, — Цзян Яньли утягивает Цзян Чэна за собой. Она идёт неспеша и крепко держит его руку. Наверное, беспокоится о том, что Цзян Чэн ещё не полностью восстановился. Цзян Яньли всё ещё не пыталась заговорить о ссоре Цзян Чэна и Цзян Усяня. Цзян Чэн не знает, чем продиктован её поступок. Ему хочется спросить у неё: разговаривает ли она с Цзян Усянем? Она ведь не могла оставить его. Цзян Чэну почему-то хочется, чтобы Цзян Яньли проводила время вместе с Цзян Усянем и поддерживала его. Это так странно! Цзян Чэн не понимает, почему испытывает к Цзян Усяню сострадание. Это ведь Цзян Усянь учудил не пойми что, так почему Цзян Чэну так неспокойно? Почему он переживает из-за ссоры Цзян Усяня и Лань Ванцзи? Цзян Чэн хмурится. Он не будет об этом думать. Не будет! А то ещё накрутит себя так, что тьму отправит проверять, что да как с Цзян Усянем — сам же он мириться не пойдёт. Цзян Чэн и на себя начинает злиться, потому что Цзян Усянь заслужил те чувства, которые окружающие испытывают к нему. Цзян Чэн мог бы выставить Цзян Усяня виновным не только в его обмане. На него с лёгкостью можно было бы повесить ответственность за то, что Цзян Чэн чуть не умер, что Лань Сичэню пришлось ступить на тёмный путь, что госпожа Вэнь… Цепь проблем кланов Лань и Цзян обвивает шею Цзян Усяня. Цзян Чэн хмурится: вполне вероятно, Цзян Усянь сам желает кары. Одна головная боль. Здесь уже ни Цзян Фэнмянь, ни Цзян Чэн не помогут — Цзян Усянь сам виноват в том, что обрушил на себя немилость. Простить… Цзян Чэн никогда не забудет о том, что Цзян Усянь собирался cделать — это ясно как белый день. От такого не избавиться, как бы сильно Цзян Чэн на самом деле ни любил Цзян Усяня — обида прочно застряла в его сердце. Время покажет, что будет дальше. — А-Чэн, ты выглядишь расстроенным, — Цзян Яньли внимательно смотрит на него. — Ты ведь знаешь, что всё-всё можешь рассказать своей Цзецзе? Цзян Чэн кивает: — Конечно, Цзецзе. Цзян Яньли делает ещё несколько шагов: — Это Цзэу-цзюнь тебя обидел? — она кусает губы. — Нет-нет, Цзецзе, — он уже пугается того, что могла себе вообразить Цзян Яньли, увидев поломанные Цзян Чэном двери. — У нас всё хорошо. Цзян Яньли как-то неопределённо улыбается. Она заводит Цзян Чэна в беседку и сразу же начинает за ним ухаживать. Как бы Цзян Чэн её ни уверял, что уже полон сил, она его не слушает. Цзян Яньли поддерживает Цзян Чэна, пока он садится, хотя, если бы у него действительно было всё так плохо со здоровьем, как она думает, то Цзян Чэна она бы уж точно не удержала. Только когда Цзян Чэн удобно уселся на большую нагретую заранее подушку, она снимает крышку с кастрюли. Свежий морозный воздух не перебивает прекрасный расстилающийся аромат. Цзян Яньли очень рада, что Цзян Чэн решил разделить с ней трапезу. Она наливает ему побольше супа и с широкой улыбкой ставит его перед Цзян Чэном. Как только она берёт вторую пиалу, приходит Лань Сичэнь. — Как вкусно пахнет, — он кладёт на колени Цзян Чэна грелку для рук и садится рядом с ним. — Госпожа Цзян, вы столь же талантливы, сколь и прекрасны. «Так вот зачем ты оставался, — Цзян Чэн думал, что Лань Сичэнь позовёт слуг для починки двери. Скорее всего, Лань Сичэнь это сделал тоже, но Цзян Чэна больше удивляет то, что Лань Сичэнь знает, где и что в покоях Цзян Чэна лежит. — О, Небеса, я умру от стыда, если Лань Хуань знает про те книжки, которые мне подарил Цзян Усянь… Нет, Лань Хуань же не рылся в моих вещах, правильно? Грелка для рук не была далеко спрятана. Но всё равно… Эти книжки нужно уже скорее изучить и уничтожить». — Угощайтесь, Цзэу-цзюнь, угощайтесь, — Цзян Яньли только рада заботиться о других. — И ты, А-Чэн, кушай скорее.