Сорванный лотос

Вэнь Цин снимает перевязку и швы к большому облегчению Цзян Чэна. Он подмигивает Лань Сичэню и довольно улыбается уголками губ. Цзян Чэн наконец-то может таскать Вэнь Юаня на руках. Не зря же он практически всю энергию от совместной медитации направлял на своё выздоровление. Он и сам понимает, что с трудом выполнил просьбу Лань Сичэня, но зато теперь его не сковывают никакие обещания. Цзян Чэн может не сдерживать себя и баловать Вэнь Юаня таким образом, пока его возраст ещё позволяет это. Вэнь Юаню ещё повезло — у него были родители. Он знает, что такое сидеть на руках и на коленях, помнит объятия и тянется за лаской. Вот с Сюэ Яном всё намного сложнее: он уже подросток, но иногда так ревностно смотрит на Вэнь Юаня на руках Цзян Чэна, что становится как-то грустно. Цзян Чэн же не может его уже носить на руках — возраст не тот. Вэнь Юаня же он не может на руки не брать, особенно сейчас, когда произошло такое горе… Цзян Чэн в такие моменты думает о том, как хотел бы успеть узнать Сюэ Яна раньше, ведь тогда бы не было Чёрной Черепахи, не было бы мизинца, не было бы тьмы в нём, не было бы… Несбыточная мечта, о которой Цзян Чэн очень старается забыть, ведь тогда он и сам был мал, потому бы не смог позаботиться о Сюэ Яне так, как тому бы требовалось. Они встретились в том возрасте, когда Цзян Чэн уже достаточно повзрослел морально и физически, чтобы встать в родительскую позицию. Именно это нужно Сюэ Яну: отец, авторитет, сильная рука, учитель — но не старший брат, чьё мнение можно не выслушать, если не особо хочется. Разные роли предписывают разные рамки поведения, которым общество строго следует. Цзян Чэн пытается дать Сюэ Яну всё, в чём он нуждается: восполнить детство, которого не было. Цзян Чэн не знает, сможет ли он когда-нибудь сделать достаточно, чтобы восполнить все года, пока Сюэ Ян был один на один со своим одиночеством. Однако, он будет восполнять это всю свою жизнь, если потребуется. Особую радость приносит осознание, что спустя столь долгое время, кажущееся вечностью, можно вернуться к тренировкам с мечом. Цзян Чэну уже не терпится взять в руки Саньду, повторить связки упражнений, вспомнить движения и вновь отточить их до совершенства. Он планирует тренироваться каждый день и стать достаточно сильным, чтобы защищать свою семью и быть достойным Лань Сичэня. Цзян Чэн не отступит от дисциплины, раз госпожа Вэнь благословила его своим золотым ядром. Он не даст её огню погаснуть, не забудет её подвиг, а прославит её знания, её наследие. Раз у него есть возможность совмещать светлый и тёмный пути, то Цзян Чэн будет прокладывать себе дорогу, не отвлекаясь на эгоистичные порывы. Шёпот тьмы о мировом могуществе, о силе, превосходящей Вэнь Жоханя, не мил его сердцу. Цзян Чэн знает, что официально главой их семьи впредь будет Лань Сичэнь, чего придётся придерживаться и на людях, и в Облачных Глубинах, но всё же, это не душит свободную душу Цзян Чэна. Нет какого-либо ощущения предстоящего заточения, подавления воли или забвения. Конечно, в браке будет меньше свободы хотя бы потому, что кроме своих желаний нужно учитывать желания партнёра и искать компромиссы даже в тех вещах, которые кажутся единственно правильными одному из супругов. Однако, в этом и заключается работа над отношениями. Нет хороших отношений без конфликтов, ведь именно через них не замалчиваются и прорабатываются проблемы пары, как и нет здоровых отношений без компромиссов и разговоров по душам. Цзян Чэн потому и старается выполнить любую просьбу Лань Сичэня, ведь к нему проявляется точно такое же отношение, в котором заключено много терпения, понимания, желания слушать и слышать. — Где А-Юань? — Цзян Чэн желает видеть его подле себя. — Он спит, молодой господин Цзян, — кротко отвечает Вэнь Цин, не поднимая глаза. — Я разбужу его, если вам будет угодно. «Спит? — пока Вэнь Цин собирает повязки и лекарства, Цзян Чэн спешит надеть ханьфу как положено. — У А-Яна скоро занятия закончатся, а А-Юань ещё спит?». — Почему так поздно он ещё находится в кровати? — Цзян Чэн сам не замечает, что ведёт себя подобно родителю, отчитывающему служанку, не досмотревшую за ребёнком. — У него есть проблемы со сном? — А-Юаню трудно засыпать, хотя он не остаётся в это время один, — делится Вэнь Цин. — Я хочу знать подробности, — повелительно распоряжается Цзян Чэн. — Если мы поднимаем А-Юаня вовремя, то он плачет и не слушается, если просыпается сам — всё равно жалуется на усталость, — Цзян Чэн всё больше сводит брови у переносицы с каждым словом Вэнь Цин. — Как скоро мне привести его к вам? — Не буди его, пусть высыпается. Приведёшь, когда сам проснётся, — Цзян Чэн качает головой. — Ты можешь как-то повлиять на то, чтобы он не чувствовал себя так плохо? — Эта Вэнь не в силах сделать что-либо, — отвечает Вэнь Цин. — А-Юань — ещё ребёнок. Не следует давать ему не то что отвары, но и чаи с лёгким эффектом, чтобы не вызвать привыкания. Цзян Чэн разворачивается к ней спиной: — Можешь идти. «Не в силах сделать что-либо, не в силах сделать что-либо, — раздражённо пародирует Цзян Чэн. Конечно он злится на обстоятельства, ведь отсутствие правильного режима сильно влияет на взрослых, про детей и говорить нечего. — Нельзя найти другой способ? Лекарю, конечно, виднее! Раз нельзя детям что-то давать, значит, остаётся ждать, когда это само пройдёт? А если затянется на месяцы? Что тогда с учёбой будет? Да и не только с учёбой, а вообще! Так никуда не пойдёт. Нужно влиять на это другими методами». — Всего доброго, молодой господин Цзян, — Вэнь Цин глубоко кланяется перед уходом. Цзян Чэн молча кивает. Хоть дети пока и не потревожили его покой, Цзян Чэн всё равно не может терять свободное время. Несмотря на свои роли взрослого и родителя, Цзян Чэн должен сконцентрироваться ещё и на долге супружеском: помощи Лань Сичэню. Он садится за свитки. Цзян Чэну совестно, что он в последнее время очень мало посвящает себя своим обязанностям. В связи со смертью госпожи Вэнь и последующими событиями он едва ли касался тех дел ордена Гусу Лань, которые были ему предоставлены в качестве примера. Именно поэтому, когда сейчас выдалось совсем немного свободного времени, Цзян Чэн не может позволить себе заниматься чем-то бесполезным или просто расслабиться и отдохнуть. Цзян Чэн считает, что ему следует прикладывать больше усердия, пересиливать свою усталость и пытаться учить что-то на ночь, чтобы лучше запоминалось. В Облачных Глубинах он будет обузой, если не сделает сейчас всё, что от него зависит. Он усердно вчитывается в почерк, не принадлежащий Лань Сичэню. Цзян Чэн предполагает, что этот документ принадлежит руке Лань Цижэня: почерк более статичный и менее декоративный. Цзян Чэн периодически сверяется с предписаниями. В ордене Гусу Лань строго определены как правила приличий, так и нормы ведения документации. На каждое прошение, которое пред этим должно пройти определённый порядок рассмотрения, следует отвечать определённым образом. Цзян Чэн теряется во всех нюансах, ведь в ордене Юньмэн Цзян всё иначе и в большей степени гораздо проще. Лань Сичэнь полагается на него, поэтому Цзян Чэн не даёт себе даже права на ошибку. Стыдно признать, но некоторые детали он совершенно никак не может запомнить. Различия в некоторых случаях на взгляд Цзян Чэна настолько минимальны, что, кажется, если он будет использовать их наугад, то смысл не поменяется. Цзян Чэн вспоминает, как кричал на Цзян Усяня, узнав, что Лань Ванцзи собирается помогать с делами Юньмэна. Если бы Цзян Чэн вернулся в прошлое, то дал бы себе увесистого пинка — Лань Ванцзи, в совершенстве владеющему постановлениями ордена Гусу Лань, наверняка не составит труда запомнить все немногочисленные особенности ордена Юньмэн Цзян. Цзян Чэн же испытывает трудности с тем, чтобы хотя бы всё запомнить и не путаться. В Юньмэне всё действительно без лишних заморочек, в то время как в Гусу даже сразу отказать кратко на прошение нельзя. Следует описывать причину отказа, следуя пунктам регламента. Для Цзян Чэна всё это — потеря времени и пустой перевод бумаги, но приходится работать с тем, что есть. Ему не удаётся долго быть полностью погружённым в обучение. Лань Сичэнь садится позади него и обнимает, переплетая пальцы в замок на животе Цзян Чэна. Лань Сичэню не удаётся прижать спину Цзян Чэна к своей груди из-за того, что крой ханьфу ограничивает свободу движений. Лань Сичэнь, немного повозившись, устраивается полубоком, опираясь на одну руку, второй всё же держа Цзян Чэна за талию. Он прислоняется щекой к плечу Цзян Чэна и молчит. Цзян Чэн кожей чувствует дыхание Лань Сичэня, и его это успокаивает. Он заставляет себя вернуться к свиткам и никак не реагировать на Лань Сичэня. Он снова и снова пробегается глазами по колонкам текста, беззвучно шевеля губами. Цзян Чэн так погружается в документы, что пропускает тот момент, когда Лань Сичэнь на мгновение отстраняется, чтобы поцеловать его шею. Цзян Чэн вздрагивает: — Лань Хуань! — у него вырывается возмущённый возглас из-за неожиданности. По телу пробегают мурашки. Он разворачивается, встречаясь с неотрывным взглядом Лань Сичэня. Цзян Чэн замирает. Лань Сичэнь смотрит, не улыбаясь, но всё же удерживая глубокие воды желания. Оказывается, их губы находятся ближе, чем Цзян Чэн предполагал. Чужое потяжелевшее дыхание опаляет кожу. По выражению лица Лань Сичэня предельно ясно чего — кого — он хочет. Цзян Чэн сглатывает: он бы поддался искушению, если бы не обстоятельства. Непоседливые Сюэ Ян и Вэнь Юань, недовольный происходящим Лань Цижэнь, обстановка с Цзян Усянем, назойливость Лань Ванцзи, повышенная забота Цзян Яньли — слишком много неопределённости и быстроменяющихся факторов, которые подрывают контроль Цзян Чэна над ситуацией. Утром каждый может потревожить их, и это вполне ожидаемо, ведь обычно люди уединяются именно вечером. Цзян Чэн отворачивается только благодаря силе воли. Он даже пытается продолжить чтение, притворяясь, что между ними нет никакого напряжения. Его манёвр бы удался, да только Лань Сичэнь с нажимом проводит вверх к груди, и обратно к животу, начиная поглаживать и медленно мять его через одежды. Подобный интерес к своему «проблемному месту» Цзян Чэн игнорировать не в состоянии. — Что тебе нужно от моего живота? — возмущается Цзян Чэн, снова отвлекаясь. Лань Сичэнь выдыхает на ухо: — Он мне нравится, — улыбка в голосе выдаёт то, что он явно доволен как происходящим, так и реакцией Цзян Чэна, который действительно чувствителен, когда дело касается близости. — Он мягкий и его приятно трогать. — Ну спасибо! — а вот Цзян Чэну резко становится не до шуток. — У меня тоже мягкий, — отзывается Лань Сичэнь, на этих словах ощутимее прижимая Цзян Чэна к себе. Он прекрасно осведомлён о его комплексах. — Да что ты говоришь, — усмехается Цзян Чэн, качая головой. — Я вообще-то всё там видел. Он и так знает, что ему нужно срочно начать тренировки, чтобы к свадьбе хотя бы начать приходить в форму. Теперь уж он точно сможет тренироваться так, как пожелает. Без оглядки на Лань Сичэня — перевязки сняты. Цзян Чэну претит тело, в котором нет ощутимой крепости мышц. Ему нравится заниматься, совершенствовать себя и свои навыки, ему доставляет удовольствие выход на новый уровень возможностей, ведь таким образом он чувствует, как приближается к лучшей версии себя. Там, где другие заставляют себя, мучаются, злятся, Цзян Чэн получает моральное удовлетворение от усталости в мышцах. Ему нравится чувствовать себя сильным, нравится стремиться стать одним из лучших. Цзян Чэн давно уже понял, что только благодаря тренировкам для тела и разума он может хоть немного гордиться собой. Когда забрали ядро, он и на пути тьмы не опустил руки и продолжил покорять неведомые вершины. Чувство вины за общеизвестный грех накладывалось на чувство долга, вкупе с этим Цзян Чэн не знал, сколько ему осталось. Конечно же он практически убивал себя бесконечной работой без продыху то над делами ордена, то разбираясь с другими проблемами. Он не мог позволить себе остановиться, ведь считал, что и так не заслуживает того, чего имеет. Теперь же, когда его жизнь значительно успокоилась и он знает, что его ждёт долгое счастье рядом с любимым человеком, Цзян Чэн будет стараться не подрывать своё здоровье как ради себя, так и ради Лань Сичэня. Благополучие и здоровье Цзян Чэна влияет и на его состояние — это работает и в противоположную сторону. Цзян Чэн не будет доволен, если Лань Сичэнь не будет следить за своим благоденствием. Цзян Чэн хочет быть красивым хотя бы телом, ведь своё лицо ему вряд ли когда-либо покажется симпатичным. Он хочет привлекать Лань Сичэня ещё сильнее, хочет, чтобы Лань Сичэнь продолжал смотреть только на него, чтобы продолжал желать его даже после долгих лет семейной жизни. Конечно, скорее всего так оно и будет, учитывая жизненную позицию Лань Сичэня, но самооценка Цзян Чэна всё равно не даёт ему полностью успокоиться. — Хочешь посмотреть ещё раз? — хитрая интонация Лань Сичэня заставляет мысли Цзян Чэна идти совсем в другом направлении. Точнее, ниже живота Лань Сичэня. — Могу даже дать потрогать. «Я там уже всё трогал… Ну почти всё». — Не хочу, — Цзян Чэн закатывает глаза, надеясь, что на щеках нет румянца. — Почему же? — Лань Сичэнь практически касается кончиком носа щеки Цзян Чэна. Хоть его голос спокоен, есть в его поведении что-то хищное и дикое. Он буквально обжигает взглядом профиль Цзян Чэна. — Я хочу, чтобы ты понял, что, когда мышцы расслаблены, они становятся мягкими, и это нормально. — Скоро у меня будет такое же тело, — Цзян Чэн звучит очень уверенно, хотя знает, что скорее всего результатов Лань Сичэня ему не добиться. — Тогда и проверю. Лань Сичэнь смеётся: — Ну что ж ты мне даже похвастаться не даёшь? — он явно в хорошем расположении духа. — Хвастовство запрещено правилами твоего ордена, о Великий Верховный Заклинатель, — подшучивает Цзян Чэн. — Зато правилами не запрещено попросить своего любимого будущего мужа подарить этому бедному Верховному Заклинателю свой взор, — Лань Сичэнь насмешливо имитирует тон некоторых глав орденов, когда те пытаются искусно подхалимничать и намеренно принизить себя, чтобы получить желаемое. — Этот Верховный Заклинатель так давно не целовал своего дражайшего и непревзойдённого жениха! Цзян Чэн пытается унять хохот: — Перед тем, как пришла та Вэнь. Более дюжины раз. — Так давно, — повторяет Лань Сичэнь с наигранно-несчастной интонацией. Цзян Чэн закатывает глаза и всё же откладывает свиток. Он поворачивает голову и коротко целует Лань Сичэня в щёку. Цзян Чэн отстраниться не успевает, а Лань Сичэнь уже целует его так, как обоим хочется, потому что неожиданно оказывается, что сейчас грешно не столько поддаться, сколько упустить момент. Цзян Чэн тут же прикрывает веки и отвечает, накрывает ладонью руку Лань Сичэня на его талии, слегка сжимая её. Лань Сичэнь знает о своей привлекательности и умело использует её. Когда Лань Сичэнь такой возбуждённо-серьёзный, Цзян Чэн не может ничего с собой поделать. Удивительно, что каждый поцелуй как первый, что не только нет пресыщения, но голод постоянно усиливается. Цзян Чэн упивается губами Лань Сичэня. Такими мягкими и мокрыми, приятными настолько, что Цзян Чэн совершенно не может остановиться, несмотря на недостаток воздуха. Сердце бьётся в бешеном темпе. Этого недостаточно. Хочется коснуться. Цзян Чэн не отказывает себе в этом желании: обхватывает шею Лань Сичэня, зарывается в волосы пятернёй и чувствует, как ладонь, до этого покоившаяся на талии, опускается, сжимает и поглаживает ягодицы. Они углубляют и без того вожделенный поцелуй. Лань Сичэнь негромко стонет в рот Цзян Чэна, который очень чётко чувствует, что подходит к грани. Ещё немного — и он сорвётся, потеряв голову из-за Лань Сичэня, из-за того, как он всё больше и больше отдаёт инициативу, позволяя Цзян Чэну вести. Когда так сладко целовать, сложно не продолжить, не захотеть доставить столько удовольствия, сколько вообще возможно, не спуститься губами по подбородку к шее, не… — Нам нужно остановиться, — Цзян Чэн тяжело дышит. — Да, нужно, — горячим полушёпотом соглашается Лань Сичэнь, а сам только сильнее прижимает Цзян Чэна. — Я лишь хотел… Твоего внимания. — Разве я уделяю его недостаточно? — Цзян Чэн наконец отстраняется, стараясь отделаться от распалённых чувств. «Мы же сейчас постоянно вдвоём. Даже спим уже вместе, наплевав на все приличия, — Цзян Чэн так и не смог прогнать Лань Сичэня из своей постели. Честно говоря, он не особо пытался. Лань Сичэнь выглядит всегда таким тревожным под вечер, что Цзян Чэну и самому легче становится, когда Лань Сичэнь наконец успокаивается, укладываясь рядом. Так обоим хорошо. Лань Сичэнь не будет просыпаться среди ночи от внутренних страхов, а Цзян Чэн — беспокоиться о том, как Лань Сичэнь спит, спит ли вообще и не видит ли кошмаров. — Разве мы не всё время проводим вместе?» Лань Сичэнь же не спешит с ответом. Он облизывает губы, как будто жадно забирая себе уходящее ощущение поцелуя. У Цзян Чэна, наверное, они такие же раскрасневшиеся, как и у него. Лань Сичэнь плавно возвращает ладонь на талию. Он подбирает слова — Цзян Чэн понимает это по отведённому взгляду. — Ты так молод, а уже заботишься о многих, — Лань Сичэнь отвечает так, что Цзян Чэну сложно понять его чувства. — Ты заботишься не только о своём ордене, но и обо всей Поднебесной, — Цзян Чэн слегка хмурится. — Твоя забота не сопоставима ни с чем. Лань Сичэнь качает головой: — Это то, чему нас с тобой учили с малых лет, — он говорит так, будто его заслуги незначительны. — Твоя же благодетель бескорыстно отдаётся даже чужим детям. — Они не чужие, — протестующе перебивает Цзян Чэн и тут же поджимает губы, мысленно ругая себя за несдержанность. Лань Сичэнь медленно кивает: — Я имею в виду, что они не являются тебе родными по крови. Но ты никогда не забываешь о них, заботишься и проводишь много времени, хотя не обязан. У тебя большое сердце, — он осторожно объясняет свою позицию, стараясь как можно более точно донести свою мысль. — Это восхищает меня, потому что мне со взрослыми людьми вести диалог намного легче. Детей же я совершенно не понимаю, я не умею с ними общаться или играть. Цзян Чэн же пропускает похвалу мимо ушей и сильно сводит брови у переносицы, концентрируясь на другом. Действительно, когда к ним приходят Сюэ Ян с Вэнь Юанем, Лань Сичэнь держится несколько поодаль. Цзян Чэн не против этого, ведь Лань Сичэнь действительно не привык к всплескам смеха или крикам, которые тот же Вэнь Юань не контролирует во время игры. Дети громкие, дети порой могут заплакать из-за мелочи или капризов. На взгляд Цзян Чэна, Вэнь Юань — обычный ребёнок, который и так достаточно хорошо воспитан в меру своего возраста. Всё-таки у клана Вэнь тоже был стандарт, которому до сих пор следуют оставшиеся его представители несмотря на то положение слуг, в котором они доживают и будут доживать. Война уничтожила их орден, но не уничтожила их кровь, которая текла в Вэнь Мао. Сюэ Яна же нельзя назвать шумным ребёнком. Цзян Чэн доволен его поведением. Сюэ Ян очень тактильный и, можно сказать, прилипчивый, всегда жаждущий внимания. Цзян Чэн привык к этому, поэтому не видит ничего странного в его поведении. Он не настаивает на контакте Лань Сичэня с детьми, потому что не считает это обязательным. Это был выбор Цзян Чэна. Никто не обязан относиться к детям так же, как и он. Однако, нельзя отрицать: в последнее время Цзян Чэн действительно проводит очень много времени с детьми. Случилось слишком много. У Вэнь Юаня умерла госпожа Вэнь, Сюэ Ян чуть не потерял Цзян Чэна. Снова. Конечно же они не отпускают Цзян Чэна даже тогда, когда им нужно уже ложиться спать. Сложно судить, прошёл ли их стресс полностью. Вероятно, страх ещё присутствует даже у Сюэ Яна, о Вэнь Юане и говорить нечего. Цзян Чэн не может отказать им в своём присутствии, так как прекрасно читает их эмоции. Детские глаза отражают душу и сердце, у взрослых такое редко встречается. Можно и вправду сказать, что Цзян Чэн сейчас отдаёт предпочтение Вэнь Юаню и Сюэ Яну, нежели Лань Сичэню. Оно и понятно: дети нуждаются в поддержке. У Сюэ Яна никого нет, кроме него, у Вэнь Юаня — сейчас все соблюдают траур. Цзян Чэн не хочет, чтобы Вэнь Юань погружался в это, ведь траур будет продолжаться ещё очень долго. Цзян Чэн наоборот считает, что его долг перед самим собой и госпожой Вэнь заключается в том, чтобы оградить Вэнь Юаня от этой тяжёлой атмосферы и выслушать, дать выплеснуть чувства, когда придёт время. Ведь он прекрасно знает, как тяжело самостоятельно справляться со смертями родных людей. Дети просят его не оставлять их и словами, и действиями, а Лань Сичэнь — молчит, не требуя ничего. Цзян Чэн чувствует укол вины. Разве так ведут себя молодожёны? Они же вроде как, по наблюдениям Цзян Чэна, должны практически не отходить друг от друга. Цзян Усянь и Лань Ванцзи как-то так себя и ведут. Даже до сих пор, хотя у них отношения начали развиваться гораздо раньше. Цзян Чэн мрачнеет, анализируя своё поведение. Конечно, Лань Сичэнь постоянно витает в его мыслях, ведь Цзян Чэн просто не может не вспоминать его, когда что-то происходит, абсолютно искренне сразу думая о том, что с Лань Сичэнем следует поделиться этим событием. Будь оно хорошее или плохое — не важно. После всего, что они прошли, они нужны друг другу, как воздух. Но… Цзян Чэн ведь действительно достаточно скуп на проявление чувств. Он искренне думал, что делает достаточно в отношении Лань Сичэня. Похоже, это не так. — Тебе не нравится, что я трачу много времени на А-Яна и А-Юаня? — в лоб спрашивает Цзян Чэн. — Тебя расстраивает это? — Нет-нет, это не так, — Лань Сичэнь поспешно опровергает предположение Цзян Чэна. — Я вижу и понимаю, как это важно для тебя. Не хочу препятствовать вашему общению. — Тогда что? Что не так? — Цзян Чэн действительно озадачен. — Я не понимаю, чего ты хочешь от меня. — Ничего… — Лань Сичэнь тихо вздыхает, опуская взгляд. — Я не имею права чего-либо требовать от тебя. — Ты в плохом настроении, потому что завтра уезжаешь? И мы не сможем увидеться до самой свадьбы? — Цзян Чэн докопается до истины. — Так она же совсем скоро. Это могло бы объяснить причину меланхолии Лань Сичэня, ведь Цзян Чэн тоже не хочет, чтобы он уезжал. Они привыкли всё делать вместе. Увы и но, Лань Сичэнь не может более задерживаться в Пристани Лотоса, ведь его ждут дела — они оба это понимают. Новогодний инцидент, точнее, неожиданная катастрофа, отняла у них драгоценное время и какое-либо праздничное настроение. Цзян Чэн хотел бы, чтобы Лань Сичэнь погостил ещё немного, но даже не думает говорить об этом, стараясь занять себя своими обязанностями. Он считает, что Лань Сичэню будет легче уехать, если он не будет знать, что по этому поводу чувствует Цзян Чэн. Лань Сичэню также следует продолжить подготовку к их бракосочетанию. Он ничего не обсуждает с Цзян Чэном, желая устроить сюрприз. Цзян Чэн даже не знает, на каком этапе всё находится, поэтому ввиду отсутствия контроля над ситуацией будет только доволен, если всё будет без излишней суеты, и Лань Сичэню не придётся ничем жертвовать и спешить сломя голову ради воплощения всех своих задумок. «Лицо учителя Лань не то что с каждым днём, а с каждым часом становится всё недовольнее и недовольнее. Вполне логично, что вы должны вернуться в Гусу, — мысленно подмечает Цзян Чэн. — Не стоит позволять себе дополнительные вольности и намеренно выходить на конфликт. Учитель Лань и так разрешил тебе, Лань Хуань, не ехать сегодня. В нашем случае — это огромные уступки. Пока я не являюсь твоим мужем и не помогаю тебе, то и отвлекать не вправе. Мы будем писать друг другу. Это не заменит живого общения, но всегда хоть что-то». Лань Сичэнь неопределённо, невесело улыбается. На его лице постепенно появляется такая грустная задумчивость, что Цзян Чэн и сам невольно проникается ею. Лань Сичэнь явно не в порядке, и он почему-то не может облачить свои чувства в слова. Цзян Чэн медленно усаживается так, чтобы видеть лицо Лань Сичэня. Из-за стола, который стоит очень близко, это не совсем удобно, но Цзян Чэн подбирает под себя ноги и вполне вмещается. Лань Сичэнь тут же накрывает своей ладонью колено Цзян Чэна. Лань Сичэнь не может не касаться его. Ему нужно это. Нужно. Цзян Чэн тянется ладонью к щеке Лань Сичэня, касается нежно, будто перед ним совсем не могучий правитель, пред коим склоняются и крестьяне, и заклинатели. Цзян Чэн аккуратно приподнимает его лицо, заставляя посмотреть в глаза. Иногда кажется, что Лань Сичэнь действительно сделан из чего-то хрупкого, едва ощутимого под кончиками пальцев, из чего-то, что хочется оберегать ценой своей жизни, лишь бы не дать ни одной трещине повредить изящество творения. Цзян Чэна мало кто видит человечным. Он и сам не способствует репутации доброго и отзывчивого человека. В глазах общественности он — поистине сильный воин, самая громкая и неудержимая гроза, исчадие тьмы, но не тот, кто умеет любить, тем более уж любить бескорыстно. Цзян Чэну всё равно, потому что никто не осмелится высказать ему это в глаза, потому что чувство к Лань Сичэню действительно нельзя назвать всего лишь любовью. Цзян Чэн благодаря ему обнаружил в себе то, чего раньше в себе не видел, чего не умел. Он никогда не чувствовал острой потребности в другом человеке, не смотрел и не касался настолько ласково, не мог отвечать взаимностью, не целовался так горячо и невыносимо приятно, не ощущал необходимости делить своё и чужое поровну на двоих. «Какие мысли подвигли тебя забыться в страсти? От чего ты бежишь? — Цзян Чэн внимательно смотрит в красивые глаза Лань Сичэня. — Разве на ней строится семейное счастье? Ты же знаешь, что нет». — Я хочу знать, о чём ты думаешь, — просит Цзян Чэн. — Я думаю о тебе, — Лань Сичэнь коротко улыбается. — О том, как хочу, чтобы ты никогда не пожалел, что согласился стать моим мужем. Цзян Чэн приподнимает бровь: — Почему это я должен пожалеть? — этого никогда не случится, что бы ни произошло. — Из-за отношения моей семьи к тебе, из-за того, что ты навсегда переедешь из Юньмэна в Гусу, — перечисляет Лань Сичэнь. — Есть очень много причин, почему ты можешь пожалеть. — Нет, — уверенно заявляет Цзян Чэн. — Их не существует. «Если бы ты только знал, как сильно я люблю тебя, ты бы об этом никогда даже не подумал». Лань Сичэнь внимательно смотрит на Цзян Чэна, сосредоточенно исследует выражение его лица. Во взгляде Цзян Чэна нет ничего кроме непоколебимости. Он настроен решительно. Если раньше, в самом начале их отношений, когда он случайно открыл свои чувства, не зная, справятся ли они с препятствиями и смогут ли быть вместе, Цзян Чэн ещё сомневался, то теперь он непреклонен в своём выборе. Он уже давно понял: он или выйдет замуж за Лань Сичэня, или до конца жизни останется один. Среднего не дано — другому человеку он не откроется. Сомнения Цзян Чэн откинул раз и навсегда. Пусть на них с Лань Сичэнем хоть мир обрушится — они укроют друг друга. Цзян Чэн никогда не откажется от Лань Сичэня. Что бы ни случилось, итог один… Лотос будет цвести вечно. — Прости… Я не сомневаюсь в тебе и твоих намерениях, — выдыхает Лань Сичэнь. Всё, что слетает с губ Цзян Чэна, является единственной и не попираемой истиной для него. — Я никак не могу перестать думать о том, что было в иллюзии. «Так вот оно что, — понимает Цзян Чэн. — Вот из-за чего всё это началось». — Что именно потрясло тебя? — Цзян Чэн должен помочь Лань Сичэню пережить это. Лань Сичэнь кусает губы. Ему тяжело вспоминать и уж тем более говорить. Цзян Чэн, можно сказать, уже привык к ужасам иллюзии. Всё, что он там видел, слышал, делал, говорил — это ложное. Ему хоть и тяжело отпустить это, но абстрагироваться у него получается. Было трудно, но он научился этому. Лань Сичэнь же попал в иллюзию первый раз. И, можно сказать, ничего такого он не увидел, если под «ничего» можно подтянуть Цзян Чэна, лежащего на полу с образом и подобием Лань Сичэня, а потом собирающегося покончить с собой. В любом случае, это — не красочные смерти семьи и дорогих сердцу людей, после которых Цзян Чэн никак не мог очнуться. Тем не менее, даже если воспоминания Цзян Чэна намного тяжелее, они ни в коем случае не могут обесценить переживания Лань Сичэня. Его шок понятен. Он впервые ступил на тёмный путь и был испытан иллюзией. С таким не сталкиваешься каждый день, к такому никогда никого не готовили. — Я не могу забыть, как мой двойник чуть ли не совершал… Насилие над тобой, — на одном выдохе признаётся Лань Сичэнь. — Как ограничивал твои движения, как пугал, как заставлял терпеть издевательство. — Это не был ты, — Цзян Чэн пытается успокоить его. Он обхватывает ладонь Лань Сичэня, слегка сжимая. — И никогда не будешь. — Никогда, — вторит Лань Сичэнь, впиваясь пальцами в ханьфу Цзян Чэна. — Именно поэтому ты не должен чувствовать себя плохо из-за этого, — на него смотрят так, будто скорее лишат себя жизни, чем совершат подобное. — Потому что и я знаю, что ты не такой. Лань Сичэнь пытается улыбнуться: — Я просто… Хочу быть таким супругом, о котором ты мечтал. — Я не мечтал, — честно признаётся Цзян Чэн. — В моём положении это была бы непозволительная глупость. Лань Сичэнь печально поджимает губы. Он понимает то, что Цзян Чэн имеет в виду. Мысли о несбыточном только раздирают душу, принося разочарование. Не в их ситуации и не с их статусом можно было позволять себе рассуждения подобного характера. Цзян Чэн отсёк у себя всё, что могло вызвать дополнительную боль — в его семье и без того не было много радости. Он выучил один урок: чтобы не было, как у родителей, нужно не повторить их ошибок. Нужно не изменять, нужно быть честным, нужно не уходить на ночные охоты после ссоры, а идти разговорить и мириться, не оставляя конфликт на потом, нужно делать хоть что-то, потому что потом можно совсем оглохнуть, более никогда не услышав друг друга по-настоящему. Цзян Чэн не представлял, как он всё это будет выполнять, ведь не умел, ведь было страшно кому-либо довериться, но он ещё в ранней юности решил, что попытается выстроить хотя бы деловые отношения с той, кого ему выберут в супруги. Он не знал, будет ли счастлив, но всё равно понимал, что не подведёт ни свой орден, ни Юй Цзыюань, что будет достойным сыном и супругом, не разменивающимся на бордели или любовниц, даже если в его браке не будет не то что любви, а простой симпатии. Цзян Чэн не мечтал, потому что будущему главе ордена нельзя предаваться пустым фантазиям — за это слишком дорого платить. — И уж тем более я не думал, что узы брака не будут для меня ношей и долгом, — Цзян Чэн никогда не предполагал, что он выйдет замуж по любви. Редчайшая удача, недопустимая роскошь даже для богатейших людей их времени. — Тем не менее, они таковыми не являются. «Поэтому пожалеть о браке с тобой, Лань Хуань, я никак не могу». — Для меня ты тоже великое благословение, — Лань Сичэню становится немного легче после того, как он обсудил с Цзян Чэном то, что его беспокоит. Им ведь могло не повезти. Они могли не выстоять. Цзян Чэн мог умереть, Лань Сичэнь — не справиться с давлением семьи. Удивительно, что они всё-таки смогли противостоять земным оковам, вражде и пренебрежению. В первую очередь они смогли убедить именно себя в том, что они справятся, что точно будут вместе, что созданы друг для друга. Их судьба однажды уже была предсказана, но всё изменилось с приходом войны. Кто бы знал, что Цзян Чэн не станет главой ордена, а Лань Сичэнь возьмёт его замуж? Кто бы знал, что они, потеряв дорогих людей, не погрязнут на годы в болоте одиночества, а построят свою собственную семью, обретя заслуженное счастье? Кто бы знал, что их скованные болью сердца найдут своё утешение? — А о чём мечтал ты? — Цзян Чэну очень интересно. — О тебе, — не задумываясь, отвечает Лань Сичэнь, и его глаза наполняются счастьем. Цзян Чэн недоверчиво щурится: — Я серьёзно вообще-то. — Послушай, я довольно рано понял, что меня не привлекают девы. Да, я вижу их красоту, но она меня никак не тревожит, — Лань Сичэнь рассказывает об этом легко, не стесняясь. Он склоняет голову вбок, наблюдая за реакцией Цзян Чэна, у которого глаза всё больше и больше становятся. — И даже так, у меня ни к кому не возникало сильной симпатии. Дядя держал нас в строгости, и только на официальных мероприятиях у меня была возможность для разговора с кем-то помимо адептов моего ордена. Люди всегда хотели общаться со мной. Они были приветливы, потому что я — достойная партия в любви и в дружбе. Они искали встреч со мной, их речи были складны и якобы правдивы. Мне было мало этого — слишком пусто, правильно и неестественно. Я знал, что я попросту выгоден, как полезный человек, поэтому даже не пытался им раскрыться, потому что видел, что они не примут меня. Конечно, я познакомился с Не Минцзюэ, который обладает бесхитростным и прямым характером, потому он стал мне близким другом и старшим братом, которого у меня никогда не было. Общение с ним было отдушиной для меня. В особенности, когда я не увидел осуждения в его взгляде, поделившись с ним своей тайной. Для Цзян Чэна рассказ Лань Сичэня — откровение. Он шокированно и внимательно слушает, как будто ему наконец-то открылся один из секретов мироздания. Цзян Чэн действительно удивлён, потому что до войны и на войне он бы никогда не сказал, что Лань Сичэнь — обрезанный рукав. У Цзян Чэна и мыслей подобных не было. Для него потрясением было узнать о чувствах Лань Сичэня тогда, в Нечистой Юдоли, и он никогда не анализировал поведение Лань Сичэня в прошлом, пытаясь вычленить подсказки. Их не было, Лань Сичэнь казался обычным юношей, возможно, слишком правильным и очень добрым, но не более. Цзян Чэн понимает, что пропустил момент осознанных рассуждений о том, что Лань Сичэня всегда привлекали мужчины, именно поэтому у него беззвучно то открывается, то закрывается рот. Он, конечно, собирается замуж за Лань Сичэня, но о таких подробностях никогда даже не думал узнать. Цзян Чэн всегда считал себя уродцем, поэтому странно сейчас думать о том, о чём должен был ещё давным-давно: Лань Сичэнь полюбил его за какое-то время до своего невольного признания. «Теперь во многом проясняется поведение Не Минцзюэ, — проносится у Цзян Чэна в голове. — С его проницательностью нельзя было не заметить чувства Лань Хуаня ко мне. Это до меня всё не сразу дошло, а вот Не Минцзюэ наверняка быстро сложил общую картину, учитывая ещё и то, что он знал о предпочтениях Лань Сичэня». — Как давно… — он безуспешно пытается собрать все мысли в кучу. — Ты меня…? — Не могу сказать точно. Я много раз думал об этом, и всё же никак не могу этого понять. Наверное, давно... Но мне не было дано понять этого сразу, — Лань Сичэнь расцветает, погружаясь в воспоминания. — Может, так получилось потому, что ты был наследником другого ордена, и я неосознанно не позволял себе допустить даже мысли о тебе? И потому теперь, когда всё поменялось, мне кажется, что так было всегда? — И… Почему? — Цзян Чэну очень неловко спрашивать об этом, но в то же время жутко интересно. — Как? — От тебя сложно отвести взгляд, что бы ты ни делал, что бы ни говорил. У тебя приятный голос, ты безумно красив. Мне нравится то, куда и каким образом следуют твои мысли и взор, — Лань Сичэнь смотрит откровенно влюблёнными глазами. — Конечно, ты необуздан, как горная река, и речи твои редко бывают мягки. Однако, ты справедлив к другим и к самому себе, ты заботишься от всего сердца о тех, кто тебе дорог. О твоих достоинствах можно говорить бесконечно, потому что их несметное количество. Мне нравится твой яркий характер, твоя чистая душа. Меня пленит уже то, как ты произносишь моё имя. А когда ты улыбаешься мне… — Лань Хуань, достаточно, — спешно просит Цзян Чэн, отводя взгляд. — Я понял. «Демон побери, кто меня за язык тянул?! — он чувствует, как его щёки не просто алеют, а горят. — Неловко до ужаса!» — Да, именно так, — Лань Сичэнь закусывает губу. — Как ты только это делаешь — уму непостижимо. — Бесстыдник! — смущённо шипит Цзян Чэн. — Ты сам спросил, любовь моя, — Лань Сичэнь широко улыбается. Он с удовольствием дразнит Цзян Чэна. — Знаешь, до тебя никто и никогда не понимал меня по-настоящему, ещё ни с одним человеком я настолько не сходился во мнениях. Ты никогда не превозносил меня, не лукавил, не заискивал, а относился как к простому человеку, без оглядки на власть и богатство. Даже когда я стал Верховным Заклинателем, ты не боялся мне высказать всё, что думаешь. И никто ещё так сильно не заботился, не переживал, не ценил. Тебе я могу доверить всё-всё… Не важно, какие мысли у меня в голове. В тебе есть что-то, чего нет в других. Глаза твои меня что ли не отпускают… Или всё и сразу? Цзян Чэн ведёт плечом: — Тогда и ты не превозноси меня. — Я не превозношу. Я люблю тебя, — кажется, эти слова Лань Сичэнь готов повторять вечность. — Ты стал первым человеком, которого я возжелал во всех смыслах. Я отношусь к тебе только так, как ты этого заслуживаешь. До тебя я поистине был одинок. В нём нет ни капли притворства или лести. Цзян Чэн пытается удержать довольную улыбку, но ничего не выходит. Как же легко и красиво Лань Сичэнь может говорить о любви. Каждое слово драгоценнее нефрита, ведь Лань Сичэнь никому более таких слов не говорил. Это всё только для Цзян Чэна, только для него одного. Лань Сичэнь так открыт в проявлении своих чувств, что Цзян Чэн даже немного завидует. У него язык не повернётся так откровенно и красочно описывать свои чувства и эмоции. — А что тебе во мне нравится? — Лань Сичэнь притягивает к губам руки Цзян Чэна и медленно целует каждый пальчик. — Когда ты понял, что неравнодушен ко мне? Цзян Чэн судорожно выдыхает. Лань Сичэню тоже интересно. Он целенаправленно учит Цзян Чэна говорить о своих чувствах. Цзян Чэн чувствует, что сгорит со стыда, возможно, всего через пару предложений, но он знает, что будет честно и справедливо удовлетворить любопытство Лань Сичэня. Ему рассказали всё, как на духу. Он, даже если страшно и непривычно, тоже должен рассказать если не многое, то хоть что-то. Никто никогда не знает, настанет ли следующий день и повезёт ли поговорить ещё раз. Лучше поспешить с этим, чтобы потом не остаться наедине с горой чувств, которых выказать будет уже некому. — Это случилось после войны. Ты тоже… Первый и единственный человек, к которому я… Которого полюбил, — Цзян Чэн упирается взглядом в пол, потому что он вообще ни слова сказать не сможет, если будет смотреть в глаза Лань Сичэня. — Ты… Ты всегда был со мной заодно и никогда ни за что не осуждал, пока я был на тёмном пути, даже не зная, что у меня не было ядра. Мы с тобой смотрим в одну сторону и думаем в одном направлении. — Но Не Минцзюэ тоже был добр к тебе, — Лань Сичэню не достаточно этого. Он хочет знать больше. — Почему я? — Он знал о том, что у меня нет ядра, — признаётся Цзян Чэн. — Знал? — удивлению Лань Сичэня нет предела. Цзян Чэн кивает: — Он догадался почти сразу, как я прибыл на Северный фронт, — как же давно это было. — Я думал, что мне конец, но он ничего никому не сказал и на следующее же утро потащил слушать твою игру. — Так вот, почему он так неожиданно принял тебя, — брови Лань Сичэня на лоб лезут. — А я всё понять не мог, почему же он так резко поменял своё отношение к тебе и наотрез отказывался говорить об этом. «Так ты выпытывал! — Цзян Чэн фыркает. — Не Минцзюэ действительно умеет хранить секреты». — Поэтому… Ты — единственный, кто не пытался вернуть меня на путь меча, не желал смерти и не боялся, при этом не зная моей тайны. С тобой я чувствовал себя так, будто и не было войны, будто я не стал на тёмный путь, будто меня не презирает вся Поднебесная… Ты слушал и слышал меня, — Цзян Чэн даже выразить не может, как много для него это значит. Он хмурится из-за переизбытка чувств. — Понимаешь, о чём я? С тобой я честен, как с самим собой, с тобой мне не нужно притворяться кем-то другим и можно говорить то, что думаю! С тобой мне просто и легко! Как я могу сказать, что именно мне в тебе нравится, если мне всё в тебе нравится?! И при том… При чём тут Не Минцзюэ? Как ты сюда вообще его приплёл?! Это я здесь должен наложниц припоминать! Я люблю тебя, потому что именно с тобой, Лань Хуань, так же хорошо, как и с самим собой, будто я один и меня никто не видит! Лань Сичэнь быстро притягивает Цзян Чэна к себе и крепко обнимает: — Просто к слову пришлось. Не подумай ничего, — они быстро располагаются так, чтобы двоим было удобно. — Мне очень повезло обогнать всех и забрать тебя себе. — Не выдумывай, на меня никто не посмотрел бы даже, — Цзян Чэн закатывает глаза, удивительно быстро успокаиваясь в объятьях Лань Сичэня. — Я только на тебя смотрю, — Лань Сичэнь целует его в ухо. — А другим и не нужно засматриваться на чужих женихов. «Это кто кого ещё ревновать должен? — беззлобно рассуждает Цзян Чэн. — Как будто это за меня, а не за тебя, все мечтали отдать своих дочерей». Под конец своего признания он даже умудрился возмутиться и немного разозлиться. Он вообще не понимает, к чему Лань Сичэнь вспомнил о Не Минцзюэ, когда Цзян Чэн вообще-то из последних сил пытался не запинаться. Цзян Чэн никогда бы не смог быть рядом с кем-то, у кого такой же взрывной характер, как и у него. Нрав Не Минцзюэ едва выносит послушный и кроткий Не Хуайсан, который всю жизнь с ним рядом прожил и по глазам может читать любую перемену в его настроении. Цзян Чэн с Не Минцзюэ вполне неплохо сдружились на базе того, что у них ко многому подход одинаков: хозяйская манера речи, открытый напор и принципиальность. Однако, что терпимо в дружбе, при более близком общении и уж тем более в браке просто невыносимо. Хорошо, если рядом с упрямыми и властными людьми есть более спокойные, сглаживающие их характер. У того же Не Минцзюэ есть Не Хуайсан, который более деликатен во всех вопросах. Если взять Цзян Усяня и Цзян Чэна, то вполне ясно, почему их общение всегда было на повышенных тонах, хотя они и были лучшими друзьями — сила против силы. Цзян Чэн любит сарказм и острое словцо, что мало кто сносит, а ещё не боится словесных перепалок, что по наследству досталось ему от Юй Цзыюань. Конечно, у него не настолько огненная и властная подача, как у неё, но, от своенравности никуда не деться, как и от неудобности, смелости и уверенности при достижении целей. Цзян Чэну очень нравится спокойствие Лань Сичэня, его обходительность и мягкая сила, которые он очень умело использует. «И как всё получилось, что из милых сердцу воспоминаний всё вылилось в признание на повышенных тонах? — Цзян Чэн не понимает, как он мог настолько всё вывернуть. Он ещё больше мрачнеет. — У Лань Хуаня всё так романтично было, а у меня — гулю под хвост». — Лань Хуань? — Цзян Чэн не может кое-что не уточнить, раз уж они начали откровенничать. — Что такое, свет моих очей? — он каждый раз так нежно зовёт Цзян Чэна, что по коже мурашки пробегают. В этом есть что-то древнее, ласковое и почти забытое. — Скажи, ты же не против, что мы последний день перед твоим отъездом проведём не вдвоём? — Цзян Чэну очень важно прояснить это. — Только честно. Лань Сичэнь качает головой: — Нет, я не против. Я уже привык к Сюэ Чэнмэю и Вэнь Юаню, — он поглаживает плечо Цзян Чэна, и вдруг выдаёт короткий хохот. — Неплохая тренировка перед семейной жизнью. Цзян Чэн кивает. Он спокойно почти полулежит на Лань Сичэне, позволяя насытиться объятиями. Цзян Чэн бы уже давно сел как положено, но ради Лань Сичэня не двигается, так как уже привык к высокому уровню тактильности. Пока они вместе, Лань Сичэнь постоянно касается его, совершенно не стесняясь своего телесного голода. — Сколько детей ты планируешь иметь? — Цзян Чэну хочется узнать отношение Лань Сичэня к этому. — Единокровных? Не более двух, — так заведено. В каждом поколении прослеживается два наследника. Это касается как старшего поколения, Цинхэн-цзюня и Лань Цижэня, так и младшего, Лань Сичэня и Лань Ванцзи. — Но у нас будет ещё Сюэ Чэнмэй, поэтому мы несколько отойдём от традиций, что совершенно не страшно. А сколько хотел бы ты? — Это не зависит от меня, поэтому я приму твой выбор, — Цзян Чэн не питает фантазий по этому поводу. — Я сейчас думаю лишь о тебе, А-Яне и А-Юане. Цзян Чэн действительно не может как-то повлиять на то, насколько большой будет их семья. Наложница ему ни при каких обстоятельствах не предусмотрена, да и не желает он ни с кем, кроме Лань Сичэня, делить постель. Цзян Чэн уже давно понял, что своих детей у него не будет. Конечно, он желал бы несколько иной жизни, тем более что он далеко не беден, да и не считает детей какой-то ношей, а наоборот. Однако, он рад и тому, что имеет — могло бы и этого не быть. Он мог бы быть совсем один, тогда бы он уж точно сошёл с ума и умер давным-давно. Цзян Чэн чувствует потребность в заботе о ком-то, потому ему не в тягость проводить много времени с Вэнь Юанем и Сюэ Яном. — Ты переживаешь за них? — Лань Сичэнь не упоминает о себе, как будто не хочет, чтобы Цзян Чэн беспокоился ещё и за него. — За А-Яна ещё не так — он будет под моим присмотром в Облачных Глубинах. А вот за А-Юаня — очень сильно, — честно признаётся Цзян Чэн. — Я не знаю, как оставлю его… Он… Он совсем не улыбается. Его ничто не радует. Он ни играть не хочет, ни даже сладкого. Я предложил ему и А-Яну сегодня выйти в город всем вместе, так А-Юань вообще никакого энтузиазма не проявил в отличие от А-Яна! Лань Сичэнь слушает очень внимательно. Не понять, что у него в голове, но он даёт возможность выговориться. Цзян Чэна более, чем беспокоит сложившаяся ситуация. Сейчас тот период, когда Вэнь Юаню нужна поддержка, и Цзян Чэн изо всех сил пытается дать это ему. Однако, он уже не может оттянуть дату свадьбы, чтобы провести с Вэнь Юанем достаточно времени — это было бы верхом нахальства и невежества по отношению ко всему, что сделал Лань Сичэнь. Да и не понятно, сколько времени понадобится Вэнь Юаню, чтобы прийти в норму. У Цзян Чэна ушёл год, чтобы полностью справиться со смертью Юй Цзыюань. Однако, он — взрослый, а Вэнь Юань — ребёнок. Цзян Чэн не подведёт Лань Сичэня, который вкладывает все силы в их бракосочетание. Свадьба Верховного Заклинателя — событие не просто масштабное, а первое в своём роде, из чего следует, что оно запомнится на века. Всё должно быть идеально, поэтому Цзян Чэн ни при каких обстоятельствах не позволит себе какие-то капризы. От того, как пройдёт это мероприятие, зависит слишком много: репутация не только Лань Сичэня, но и ордена Гусу Лань. — Я не знаю, как часто получится его навещать, но я не могу просто взять и бросить его. Не могу! — Цзян Чэн сокрушается, что ему придётся совсем скоро попрощаться с Вэнь Юанем. — Он так скучает по Тётушке… Глаза всё время на мокром месте. У меня душа неспокойна за него. У него есть семья, но остатки клана Вэнь сейчас в трауре. У них своё горе, каждый из них находится в печали. Не хочу, чтобы А-Юань видел и погружался во всё это. Смерть — это тяжело, но ведь траур — ещё хуже, тем более для маленького ребёнка. Считается, что дети ничего не понимают, но ты посмотри в его глаза, Лань Хуань! А-Юань — умный ребёнок, он уже знает, что такое смерть. Я боюсь, что он погрязнет во всём этом: в горе и одиночестве. Лань Сичэнь задумчиво молчит. Может, он ждёт, когда Цзян Чэн продолжит, может — ушёл в глубокие думы. Цзян Чэн не знает этого. Однако, эта тема ещё долго будет терзать его сердце. Он чувствует огромную ответственность за Сюэ Яна и Вэнь Юаня, как будто это действительно его родные дети. Не имеет значения, насколько они разные: большая разница в возрасте, практически противоположный характер, несхожий жизненный опыт — Цзян Чэн очень сильно любит их. Всем хочется иметь близкого человека, который в состоянии защитить, на которого можно всегда положиться. Цзян Чэн тоже хотел бы, чтобы Юй Цзыюань была жива. Пускай, она много ругала его, пускай, не понимала многого, но Цзян Чэну всё равно морально было бы легче, потому что порой можно было бы отойти за её спину. Теперь же он стоит в первой линии обороны, и защищает Вэнь Юаня и Сюэ Яна, спрятанных за ним. Конечно, у него есть Лань Сичэнь, но это не то же самое. Сейчас Цзян Чэн не может отступить и спрятаться, потому что нельзя оставить свои проблемы на кого-то другого. Если сражаться, то только вместе, иначе его ждёт только стыд за себя и перед самим собой. Цзян Чэн вздыхает и устало трёт лицо: — Так, всё, Лань Хуань, хватит. Словами делу не поможешь. Мне нужно возвратиться к изучению, — он отстраняется и отворачивается к столу, собираясь побеспокоиться о том, чтобы стать достойным мужем. — Можешь обнимать меня, если хочешь, но с поцелуями подожди пока. — Как продвигается ознакомление с документами? — Лань Сичэнь конечно же снова обнимает его. Цзян Чэн недовольно сопит: — Пока чувствую себя глупцом, но после твоего отъезда я буду посвящать этому всё свободное время. — Ничего страшного, если один из умнейших людей своего времени не овладеет всем в совершенстве так быстро, — Лань Сичэнь тыкается носом в основание шеи, бессовестно, на взгляд Цзян Чэна, хваля его. — Ты всегда можешь спросить у меня совета, если будешь сомневаться. Цзян Чэн фыркает и качает головой. Лань Сичэнь только рад помочь и подтолкнуть Цзян Чэна к отдыху, только вот в Облачных Глубинах никто Цзян Чэна так жалеть не будет. Он не может дать слабину, потому что на него полагаются те, кого он любит. Цзян Чэн хочет быть надёжной опорой для них. Не потому, что он снова хочет копить в себе боль и казаться непобедимым, но ради того, чтобы его близким не приходилось сдерживать слёзы и сносить удары судьбы самостоятельно. Цзян Чэн знает, что ещё не достиг своего предела. Он не собирается мучить себя, жить на износ, однако, искренне хотел бы принести благополучие и славу. Не ордену Гусу Лань, а именно Лань Сичэню. — Я пытаюсь стать супругом, достойным тебя, — Цзян Чэн не может отделаться от мысли, что он оправдывается. — Я и так становлюсь частью твоего ордена, многого не умея. — Ты считаешь, что ты не готов? — ласково спрашивает Лань Сичэнь. Цзян Чэн хмурится: — Я не прощу себе, если не справлюсь, — его позиция тверда и понятна. — Всё должно быть постепенно. Прошу, не вини себя, если у тебя что-то не получится сразу. Ты всегда можешь на меня положиться, — негромко говорит Лань Сичэнь. — Я ведь тоже не сразу со всем этим разобрался. У тебя наверняка получится всё запомнить намного быстрее, чем у меня. «Я — не Цзян Усянь с идеальной памятью. Если он не сопьётся под конец жизни, то зарекомендует себя гением, — непоколебимая вера Лань Сичэня как всегда подвергается скептицизму. Цзян Чэн громко выдыхает. Лань Сичэню не нужно было всё и сразу знать, но вот Цзян Чэн не может от себя этого не требовать. Он должен доказать свою значимость, помогая ордену Гусу Лань. — А мне нужно работать денно и нощно, у меня ничего не получается просто так. Я хотел бы за один день придумать всё, что изобрёл доселе, но я так не умею. Мне нужно изучать много источников, искать пути развития событий, стараясь предсказать промахи, но даже так я не могу избежать ошибок. Мне нужно очень много работать, чтобы быть хотя бы около вершины, не говоря уже о том, чтобы взобраться на неё». — Я выучу всё наизусть до свадьбы, — Цзян Чэн упрямо гнёт свою линию. — Пока тебя не будет, буду заниматься этим, чтобы не скучать. — Ты будешь скучать по мне? — Лань Сичэнь мгновенно реагирует на последние слова, хитро дразнясь и распаляя. Он настоящий мастер, когда дело касается правильно подобранных слов. — Насколько сильно? «Сейчас как сломаю ноги — скучать не придётся! — Цзян Чэн понимает, что сказал больше, чем хотел, а теперь ему нужно как-то выкручиваться, потому что свой запас нежных слов он исчерпал ещё на перечислении достоинств Лань Сичэня. — Придётся лично вести тебя в Гусу, а там на правах будущего супруга помогать с передвижением». Ничего не поделать, коль у Лань Сичэня язык без костей, когда дело касается Цзян Чэна, а вот самому Цзян Чэну подобное даётся с большим трудом, да и то ради большой любви. Лань Сичэню, вероятно, тоже хочется слушать тёплые слова, и Цзян Чэн изо всех сил пытается дать это ему. Другой вопрос в том, что он — человек дела, а не слова, и его любовь выражается в других вещах. Он пытается, очень пытается, но порой Цзян Чэн просто не может ничего сказать, хотя в мыслях может бесконечно думать о том, какой Лань Сичэнь прекрасный, как с ним хорошо, как бы сделать его счастливым и так далее. Однако, нельзя не признать, что ему более чем нравятся речи Лань Сичэня, которые ласково укутывают Цзян Чэна сердечностью и уютом. Кто бы только сказал Цзян Чэну до войны, что он будет буквально жаждать этого… Ой досталось бы этому «предсказателю» Цзыдянем, ой досталось бы. — Забери с собой Лань Ванцзи, — Цзян Чэн ожидаемо меняет тему. — Ему здесь делать нечего. — Мне поговорить с ним относительно ситуации с главой Цзян? — аккуратно интересуется Лань Сичэнь. — Как мне поступить? — Не стоит, — Цзян Чэн качает головой. — Всё уже обговорено. «Тебе не нужно искать недопониманий с ним, — иногда Лань Сичэнь слишком ревностно защищает Цзян Чэна. — Я сам разберусь с этим. Это же не учитель Лань, что противостоять ему в одиночку не достаточно силы девяти быков и двух тигров». — Пусть тогда всё будет так, как ты считаешь нужным, — соглашается Лань Сичэнь. Он замолкает. Цзян Чэну даже удаётся взять в руки свиток и приступить к чтению. Однако, тишина почему-то кажется какой-то смиренной, то ли обиженной, то ли понимающей, что Цзян Чэн закатывает глаза. Ему что-то подсказывает, что Лань Сичэнь хоть и очень хочет, но ничего больше делать не будет. Цзян Чэн теперь занимается тем, чем и собирался, но он не может сосредоточиться из-за внезапно замолчавшего Лань Сичэня. В голову лезет вереница предположений о том, правильно ли он поступает, предпочитая долг приятному времяпрепровождению с Лань Сичэнем перед разлукой. Он ведь кожей чувствует, что Лань Сичэнь хочет, чтобы сейчас Цзян Чэн был занят только им, а не думал о документах. Лань Сичэнь не настаивает, не принуждает, не заходит далеко, видя отказ Цзян Чэна, даже если очень сильно хочет близости. Цзян Чэн сдаётся, потому что смотрит на одни и те же иероглифы уже некоторое время, в то время как всё его внимание сосредоточено на дыхании за спиной и размышлениях о том, что он поступает не правильно. Он откладывает свиток и откидывается на Лань Сичэня. — Продолжу завтра, — оповещает Цзян Чэн с серьёзным и важным лицом. — Вот и хорошо, — Лань Сичэнь тут же довольно и широко улыбается. Он целует Цзян Чэна в ухо, практически утягивая его на свои колени. — Иди ко мне. — Не надо, я тяжёлый, — Цзян Чэн боится, что у Лань Сичэня заболят ноги. Однако, Лань Сичэнь продолжает стоять на своём. — Лань Хуань, даже не вздумай! — Не упрямься, — Лань Сичэнь целует его в висок. — Мы же одни. Цзян Чэн глубоко вдыхает и думает о том, что сейчас хотел бы под землю провалиться. Однако, он всё-таки садится на колени Лань Сичэня полубоком к нему, но с таким грозным лицом, что можно было бы подумать, что он очень-очень зол. Цзян Чэн не зол, он просто испытывает такое напряжение, что боится пошевелиться. Он хотел бы не наваливаться на Лань Сичэня всем своим весом, а перенести его на ноги или руки, но для этого нужно две точки опоры, что будет очень заметно в его положении, да Лань Сичэнь уж точно не даст ему этого сделать. Поэтому Цзян Чэн просто ждёт удачного момента, чтобы снова ускользнуть на пол, стараясь при этом не доставлять дискомфорта Лань Сичэню. — Расслабься, — Лань Сичэнь чувствует, что Цзян Чэн подобен натянутой струне гуциня. Он начинает расслабленно гладить его по бёдрам без какого-то особого подтекста, просто чтобы хоть как-то отвлечь Цзян Чэна. — Мне очень удобно. А тебе? — Когда мышцы заболят, не вздумай терпеть, — бурчит Цзян Чэн, приобнимая Лань Сичэня за шею, чтобы немного замаскировать своё отношение к происходящему. — Что за привычка у нас с тобой дурная: всякие непотребства с вечера на утро переносить. — Так интереснее, — Лань Сичэнь довольно улыбается, неустанно целуя лицо Цзян Чэна. — У нас всё по-особенному. — Ты хотел сказать «странно» и «не как у нормальных людей»? — Цзян Чэн старается отвечать на ласки. — По-особенному, — Лань Сичэнь легонько прикусывает кончик носа, чего Цзян Чэн совершенно не ожидал. Цзян Чэн трёт нос, чтобы он не чесался, и натыкается на расслабленный, абсолютно счастливый взгляд Лань Сичэня. Цзян Чэн неожиданно понимает, что никакие слова не опишут причины, по которым он влюбился в Лань Сичэня, хотя до их отношений не отличался терпением к обрезанным рукавам. Причины не только в том, что с Лань Сичэнем хорошо и легко, а в том, что забывается, как было плохо ранее. Потому что когда Цзян Чэн смотрит в глаза Лань Сичэня, не думает, что недостаточно хорош для того, чтобы быть любимым, чтобы не быть разочарованием, чтобы не быть вторым. Потому что детская травма рядом с ним всё время слабнет и растворяется, потому что он не должен что-то доказывать, потому что он лучший априори, что бы ни делал и сколько бы ошибок ни совершал. Потому что Лань Сичэнь не выговаривает ему, насколько он проблемный, не сравнивает с другими, не режет острыми словами. Лань Сичэнь внимательно смотрит на него, тоже становясь серьёзным, видя и перенимая изменения настроения. Цзян Чэну очень трудно было бы рассказать обо всём, потому что до сих пор болит, хотя он вырвался из плена призраков прошлого благодаря Лань Сичэню. И всё же… Когда ещё будет время, чтобы поведать обо всём? Когда ещё Цзян Чэн отважится? Он склоняется к уху Лань Сичэня, потому что признаться громко у него точно не получится. — Это будет звучать очень странно, но я не знаю, что мне в тебе понравилось и почему я полюбил тебя, — он понижает голос до полушёпота, мёртвой хваткой сжимая плечи Лань Сичэня, тем самым удерживая его на месте. — Потому что я всю жизнь ощущал себя человеком, которого никогда не выберут, не поставят на первое место, не будут рядом из собственного желания. И я решил, раз я такой нелепый, то мне никто не нужен, то я и сам со всем справлюсь… Уму не постижимо сейчас знать, что ты сразу посмотрел на меня, что именно я был и есть тот человек, рядом с которым ты хотел быть, несмотря на все мои недостатки. Я никогда бы не сделал первый шаг, потому что я всегда думал, что точно буду отвергнутым, и другие за это считали меня высокомерным. Я люблю тебя, не только потому что ты принимал меня и с тёмным путём… Точнее, частично, но… Я до конца придумывал себе отговорки, что ты в конце концов уйдёшь, узнав какой я на самом деле… И ты… Ты всё ещё со мной, и я чувствую себя таким счастливым, что ты не представляешь насколько. Я порой не понимаю, как мы можем быть настолько похожи в некоторых моментах, и очень боюсь, что это взаимопонимание когда-нибудь исчезнет… Я очень хочу сделать тебя счастливым и разделить все твои заботы и переживания… Мне кажется, что мы родственные души и, если кратко, без перечисления сотен причин, то я люблю тебя только за это. Он чувствует себя глупым и несуразным, потому что не уверен, что выразил свои чувства правильно. Цзян Чэн очень надеется, что Лань Сичэнь понял его посыл, несмотря на сумбурность и нелинейность мысли. Он очень хотел бы, чтобы Лань Сичэнь знал, что у него на сердце. Потому что Цзян Чэну действительно очень непривычно говорить о чувствах, даже несмотря на то, что они уже прошли через многое рука об руку. — Сердце моё… — Молчи! — перебивает его Цзян Чэн, потому что для него все чувства, что он сейчас испытывает — уже слишком. — Пожалуйста, молчи. Лань Сичэнь упирается лбом в плечо Цзян Чэна, прижимая его к себе со всей силы. Они замирают, не в состоянии отстраниться друг от друга. Эти объятия желаннее и важнее поцелуев. Потому что вот оно — откровение, которое никогда более не слетит с уст Цзян Чэна. Оно существует только для Лань Сичэня, перед которым не стыдно быть слабым, ради которого хочется стать сильнейшим. Что бы ни случилось, чёрное и греховное имя Цзян Чэна будет звучать из уст Лань Сичэня светло и непорочно, будто чистая река. Цзян Чэн готов благодарить Небеса на коленях за то, что им повезло познать друг друга. У Цзян Чэна нет ответа на вопрос, почему он полюбил именно Лань Сичэня, а не любого другого. Всё сложилось из множества моментов: честности, раздора, доброты, непонимания, желания, недоверия, боли, блаженства, противоречия, интереса, упрямства — всего не сосчитать. Что бы ни делалось — это всё для них. Все слова, все эмоции, все решения. Их с детства учили тому, что в браке не обязательно должно быть место для любви, но всю жизнь они в ней отчаянно нуждались, пытаясь разглядеть свою душу в других людях. — Молодой господин Цзян, можем ли мы войти? — Вэнь Цин привела Вэнь Юаня. Цзян Чэн даже не услышал, как они подходили к двери. Перед тем, как полностью отстраниться, он коротко целует Лань Сичэня в уголок губ. Время с Лань Сичэнем утекло так незаметно, что Цзян Чэн совершенно потерял ему счёт. Он поднимается первым, протягивая Лань Сичэню руку. Лань Сичэнь поднимается, не проронив ни слова. Они сказали друг другу достаточно. — А-Юань, проходи, — позволяет Цзян Чэн, разворачиваясь к дверям. Вэнь Цин открывает двери и, пропустив Вэнь Юаня внутрь покоев, кланяется и уходит. Она не заходит в покои сама, ведь Цзян Чэн ясно выразился, что ожидает только Вэнь Юаня. Цзян Чэн улыбается, направляясь навстречу Вэнь Юаню: — А вот и наш засоня проснулся. — Гэгэ, я не…! — Вэнь Юань мешкает у дверей, заметив Лань Сичэня. — Здравствуйте, Цзэу-цзюнь. — Здравствуй, Вэнь Юань, — на лице у Лань Сичэня тёплая улыбка. Вэнь Юань обнимает ногу подошедшего Цзян Чэна и внимательно смотрит в глаза Лань Сичэня. У него необычно задумчивый взгляд для ребёнка его лет. Вэнь Юань смотрит так по-взрослому, так обречённо и одновременно смиренно, что Цзян Чэн чувствует острую необходимость отвлечь его от дум. Увы и но, он не может точно знать, что у Вэнь Юаня в голове. Было бы великолепно, если бы тьма позволяла читать чужие мысли. Это наверняка было бы большим подспорьем и тем, что в рекордные сроки сводило бы с ума. — Ну что, А-Юань, теперь твой Гэгэ полностью здоров, — Цзян Чэн склоняется, чтобы потрепать его по голове. — Сейчас подождём, когда у А-Яна закончатся занятия — и пойдём на рынок. — Его занятия уже закончились, Гэгэ, — Вэнь Юань говорит без особых эмоций. — Он сейчас кинжалы бросает. — Тогда пойдём заберём его, — решает Цзян Чэн. Вэнь Юань лишь кивает, практически никак не реагируя. Он выглядит то ли незаинтересованным ни в чём, то ли сонным, и Цзян Чэн надеется на второй вариант. Ему очень грустно видеть Вэнь Юаня таким безрадостным. Цзян Чэн хотел бы, чтобы Вэнь Юань не замыкался в себе, чтобы рассказал Цзян Чэну то, что у него на сердце, но невозможно требовать подобного. Это произойдёт только если Вэнь Юань сам решит довериться Цзян Чэну. До этого времени единственное, что в его возможностях — попытаться отвлечь Вэнь Юаня и ни в коем случае не оставлять его в одиночестве. Цзян Чэн и Лань Сичэнь быстро надевают накидки, не заставляя Вэнь Юаня долго ждать. Однако, в то время как любой другой ребёнок его возраста начал бы как-то крутиться, с чем-то играться и развлекать себя, пока взрослые будут собираться, он просто стоит и ничего не делает. Он даже с собой никакой игрушки не взял, как будто из всего того разнообразия, что надарил ему Цзян Чэн, ни одна не интересна. Он никак не двигается, смотря на пол, но когда Цзян Чэн уже готов выходить, Вэнь Юань сразу же крепко берёт его за руку. — Что бы ты хотел сегодня покушать? — сразу же спрашивает Цзян Чэн, когда они выходят наружу. — Я куплю всё, что захочешь. — Ничего, — Вэнь Юань послушно тянется рядом с Цзян Чэном, не обгоняя, как это бывало ранее. — Мы всё равно зайдём куда-нибудь, — Цзян Чэн имеет твёрдое намерение накормить всех чем-то вкусным, чтобы хорошо провести этот день. — Так что подумай, А-Юань, может, ты хотел бы чего-то конкретного. — Хорошо, — коротко отвечает Вэнь Юань. Цзян Чэн вздыхает. Раньше бы Вэнь Юань сразу описал свои желания от и до, зная, что Цзян Чэн постарается его порадовать. Сейчас же ему как будто всё равно, что есть, и есть ли вообще. И не у кого совета спросить. Никто в его семье или среди друзей не имеет детей. Получается, что Цзян Чэн должен следовать своей интуиции и методом проб и ошибок накапливать собственный опыт. — Наконец-то луна будет полная, — отмечает Лань Сичэнь. Вэнь Юань вздрагивает. Цзян Чэн бы не заметил этого, если бы не держал его за руку. Он поглаживает ладошку Вэнь Юаня большим пальцем, теряясь в догадках, почему организм Вэнь Юаня так отреагировал. Он думал, что и Сюэ Ян, и Вэнь Юань уже давно привыкли к Лань Сичэню. Вэнь Юань его даже хорошим называл. — Прошло долгое время, — Цзян Чэн помнит, как писал к Лань Сичэню, рассказывая, как они вместе с Сюэ Яном и Вэнь Юанем ходили на прогулку. Они понимают мысли друг друга по взглядам. Лань Сичэнь не скрывает того, что рад этому обычному, спокойному дню. Их жизнь ещё далека от безмятежности, но тем ценнее те моменты, когда они могут оставить свои обязанности и провести время, как обычные люди, не обременённые долгом и виной. Цзян Чэн ещё издалека замечает, что Сюэ Ян на поле один. Он тренируется больше всех, как будто Цзян Чэн не занимается с ним каждый вечер. Сюэ Ян более не говорит о том, как хочет стать сильным и умным, чтобы стать достойной опорой для Цзян Чэна, когда вырастет. У Цзян Чэна всегда один ответ — он и без того гордится Сюэ Яном. Вместо речей Сюэ Ян прикладывает много усилий, чтобы ничем не посрамить Цзян Чэна, когда его усыновят. Это очень много значит для Сюэ Яна, ведь у него теперь появится самая настоящая семья, которая будет о нём заботиться. Он станет частью чего-то большего и важного, оставив позади статус ученика. Это будет новый, ни на что не похожий опыт для него. Впредь Сюэ Ян будет не просто под покровительством Цзян Чэна, но и продолжением его наследия. — А-Ян! Заканчивай, — голос Цзян Чэна достаточно громкий, чтобы Сюэ Ян его услышал. — Хватит. Вечером ещё позанимаемся. Сюэ Ян тут же оборачивается с радостной улыбкой: — Добрый день, Учитель! — он совершенно забывает о своём занятии. — Я сейчас подойду! Он срывается на бег до мишеней, чтобы быстро собрать кинжалы. Цзян Чэн проверит его навыки сегодня вечером, а пока он лишь издалека наблюдает за тем, из каких мест Сюэ Ян вынимает оружие. Он удовлетворён результатом — Сюэ Ян быстро учится, да и ко всему прочему он ловок и быстр, что даёт ему большое преимущество. Цзян Чэн считает, что совсем скоро можно будет сделать мишени движущимися. Сюэ Ян между тем прячет кинжалы в мешочек цянькунь и быстрым шагом направляется к одному из выходов с Тренировочного поля. — Цзэу-цзюнь, — он вежливо кланяется, не забывая о приличиях. — Твои навыки становятся всё лучше и лучше с каждым днём, — похвала от Лань Сичэня как мёд для Цзян Чэна, хотя отмечают не его личные заслуги, а успехи Сюэ Яна. — Это всё благодаря Учителю, — отвечает Сюэ Ян, становясь рядом с Цзян Чэном и Вэнь Юанем. — Если бы ты был бездарен и неусидчив, то ни один учитель от тебя не добился бы результатов, — строго подмечает Цзян Чэн тоном, не терпящим возражений. Сюэ Ян пожимает плечами и пытается ущипнуть Вэнь Юаня за щёчку, но получает шлепком по руке. Вэнь Юань хмурится и начинает недовольно хныкать, что, судя по лицу Сюэ Яна, забавляет его. Он ещё раз пытается ущипнуть, но тут уже вмешивается Цзян Чэн. — А-Ян, — Цзян Чэн делает первое предупреждение, на которое Сюэ Ян сразу же реагирует, успокаиваясь. — Пойдёмте уже. — Гэгэ-э, — Вэнь Юань демонстративно тянет ручки вверх, прося, чтобы Цзян Чэн понёс его. — До рынка ножками, А-Юань, — отвечает Цзян Чэн. — Ну Гэгэ-э — Вэнь Юань начинает капризничать. — Нет, — Цзян Чэн непреклонен. Вэнь Юань дуется и, сердито посмотрев на довольного Сюэ Яна, которого явно порадовал отказ Цзян Чэна, показывает ему язык. — Не высовывай, а то отвалится, — Сюэ Ян не тянет с колкостью. Лань Сичэнь благоразумно не вмешивается, ведь не имеет права на воспитание ни одного, ни второго, а вот Цзян Чэна уже начинает раздражать поведение детей. Он никогда не отличался терпением, особенно к непослушанию. — А ну успокоились оба! Что это за поведение? Забыли, что мне обещали?! — Цзян Чэн прикрикивает на них. — Сейчас вообще никуда не пойдём! Дети предсказуемо притихают. Вэнь Юань даже за руку Сюэ Яна берёт, и его не отталкивают. Цзян Чэн качает головой и ступает вперёд, прекрасно зная, что за ним последуют все остальные. Сюэ Ян и Вэнь Юань должны сами наладить взаимоотношения, без участия Цзян Чэна и не ради него. Сюэ Ян злопамятен, и он очень много раз злился на Вэнь Юаня из-за его необдуманных слов и поступков по отношению к Цзян Чэну, в то время как Вэнь Юань обижался на него за придирки. Цзян Чэн понимает, что воспитание детей — это не лёгкая задача и в любой момент всё может пойти совершенно не так, как было запланировано, но он искренне хочет, чтобы у них не было разногласий, ведь у них обоих нет друзей. Они только друг с другом общаются. — Где ты приобрёл для Сюэ Чэнмэя кинжалы? — только Лань Сичэнь может нарушить молчание, не боясь попасть под горячую руку. — У мастеров в Юньмэне золотые руки, раз сам Цзэу-цзюнь даже издалека разглядел тонкую работу, — загадочно отзывается Цзян Чэн. — Покажешь, где именно их искать? — Лань Сичэнь одним звуком своего голоса разглаживает морщинку меж бровей Цзян Чэна. — Если хочешь, — Цзян Чэн только будет рад похвастаться Юньмэном. — Не думаю, что они сегодня там работают, но ты хотя бы узнаешь, где находится это место. Несмотря на заканчивающиеся празднования, на улицах всё ещё полно народу и стоит гомон — Юньмэн сейчас кишит людьми как с близлежащих земель ордена, так и с дальних. Всем хочется побывать на ярмарке Юньмэна: кто-то знает, что именно здесь можно выгодно продать свой товар, кто-то хочет приобрести нечто необычное в подарок родне, а кто-то просто пьёт и ест в своё удовольствие. Цзян Чэн оборачивается, строго смотря на Сюэ Яна и Вэнь Юаня, которые всё ещё идут за руки. — А-Юань, иди сюда, — командует Цзян Чэн, собираясь войти в толпу народа. — А-Ян, не зевай и держись рядом. Вэнь Юань понуро подходит к Цзян Чэну. Сюэ Ян тоже не улыбается. Оно и понятно: их наругали, хоть и не серьёзно. Цзян Чэн ругает их редко, но всегда за дело, а руку вообще не поднимал ни разу, да и не собирается. Вот была бы жива Юй Цзыюань, то она бы ни одного, ни второго не пожалела — хорошо бы так прошлась Цзыдянем за то, что смеют себя неподобающе вести при представителе чужого ордена. Цзян Чэн не любит ругать их, особенно на чужих глазах, всегда старается провести воспитательную беседу за закрытыми дверями, но иногда надо приструнить сразу же. Цзян Чэн берёт Вэнь Юаня на руки и, ещё раз оглянувшись на Лань Сичэня и Сюэ Яна, выходит из главных ворот Пристани Лотоса. Он смело идёт через толпу, поглаживая спину Вэнь Юаня, таким образом показывая, что более не злится. — Прости, Гэгэ… — слова Вэнь Юаня едва не теряются в звучных зазываниях торговцев. — Это не у меня прощения надо просить. Помиритесь с А-Яном, как надумаете, а передо мной вины вашей нет, — Цзян Чэн говорит чуть громче обычного, чтобы Вэнь Юань его слышал. — Но больше подобного себе не позволяйте. Нельзя так себя вести, а то люди подумают, что вас плохо воспитали. — Хорошо, Гэгэ… — Вэнь Юань всё равно выглядит расстроенным. — Я буду послушным. Цзян Чэн быстро оглядывается, проверяя, успевают ли за ним Лань Сичэнь с Сюэ Яном, и не потерялись ли они вообще. Однако, найдя их взглядом совсем близко, Цзян Чэн одобрительно кивает, продолжая свой путь. Они скоро выйдут на тихую улочку. Вдруг его взгляд цепляется за лавочки с уличной едой. Можно было бы продолжить прогулку при более приятных обстоятельствах. Цзян Чэн знает, что порой имеет достаточно крутой нрав, но хотел бы сегодня не заострять внимание на плохих моментах. Он останавливается, дожидаясь, когда все к нему подойдут. — Давайте купим чего-нибудь перекусить, — предлагает Цзян Чэн достаточно громко, чтобы его все слышали. — А на обратном пути фруктов в карамели можно взять, ну или чего-то другого. Сюэ Ян активно кивает. У него даже глаза стали ярче, когда Цзян Чэн упомянул, что купит потом сладости. Однако, никто ему не даст их есть утром, в обед и вечером. Цзян Чэн за такое только отругать может. Они ещё обязательно зайдут в трактир и съедят что-то помимо уличных закусок. — Я не против, — Лань Сичэнь легко соглашается. Они дружно направляются к лавочникам, которые, как только замечают Цзян Чэна, начинают наперебой здороваться, прославлять клан Цзян и во весь голос расхваливать свой товар. Своего господина они хорошо знают, как и Сюэ Яна с Вэнь Юанем, а вот с Лань Сичэня глаз не сводят, явно поражаясь его красоте и величественности. Конечно, они по дорогим одеждам и украшению в волосах быстро догадываются, кто перед ними, и предлагают уже всё за бесплатно, зазывая почти до хрипоты. Цзян Чэн придирчиво осматривает еду, и останавливается только там, где ему всё нравится. Посмотрев на лавочника, Цзян Чэн понимает, что это тот самый дедушка, у которого они с Цзян Усянем раньше обычно покупали всего и сразу, а потом забирались на какую-то крышу и, наблюдая за представлениями, наедались до отвала. Ностальгия окутывает сердце Цзян Чэна. «Как жаль, что уже не будет так, как в старые времена». — Этот презренный счастлив видеть молодого господина вновь! — старичок беззубо улыбается. — Какое счастье-то! Давно вы у меня не были, ой, давно! Вам как обычно? Иль побольше этим разом желаете? — Пусть каждый возьмёт того, что понравилось, — Цзян Чэн уже знает, что закажет. — А мне — два жоуцзямо с острым перцем. Они с Цзян Усянем с детства обожали эти булочки с мясом. Только Цзян Усянь просил всегда добавить побольше остроты. Цзян Чэн однажды попробовал — больше он в тот вечер ничего не съел, но воды выпил столько, что болел живот, но рот и на следующий день жгло. Поэтому, когда Цзян Яньли учила их готовить свой лотосовый суп, Цзян Чэн даже не попробовал то огненно-красное месиво, что получилось у Цзян Усяня. Улицы Юньмэна хранят очень много воспоминаний. Самые счастливые Цзян Чэн делит именно с Цзян Усянем. — А-Юань, а чего хотел бы ты? — спрашивает Цзян Чэн, думая о том, что бы Вэнь Юаню пришлось бы по вкусу. Вэнь Юань думает совсем не долго: — Чтобы Гэгэ не уезжал. Цзян Чэн чуть дар речи не теряет. Он надеется, что никто более не слышал реплики Вэнь Юаня, особенно Лань Сичэнь. Он и так принял волевое решение: на свой страх и риск решил усыновить Сюэ Яна, пошёл против семьи ради брака с Цзян Чэном, потом и вовсе ступив на тёмный путь ради него же. Смеет ли Цзян Чэн просить о большем? Смеет ли умолять о ещё больших уступках, потому что его сердце не будет спокойно? Люди до сих пор ненавидят Вэней и быстро догадаются, что же за второй ребёнок прибыл в Облачные Глубины. Цзян Чэн и сам по сути является проблемой для ордена Гусу Лань. То, что делает для него Лань Сичэнь ради их общего счастья ничем иным как подвигом не назовёшь. И вот Вэнь Юань просит развернуться и пойти назад, как будто цунами может быть подвластно какой-либо силе. Цзян Чэн не может и не хочет отправлять волну обратно в море, потому что он, до этого стоя в нерешительности на краю обрыва, уже сделал шаг в пропасть. Ему больше не за что схватиться кроме руки Лань Сичэня, который падает вместе с ним. — Из еды, А-Юань… — ему даже ответить нечего. Каждое слово даётся ему с трудом. — Посмотри, какое вяленое мясо… Попробуешь? — Я знаю, что всё уже решено, — Вэнь Юань как будто с самим собой разговаривает. — А-Юань должен быть сильным и не плакать. Сердце Цзян Чэна разбивается на сотни мелких осколков. Они не могут поговорить здесь, потому что слишком много лишних ушей и непрошеных взглядов. Никому не следует знать об их личных делах. Цзян Чэну очень жаль, но он не может всё бросить и уйти, чтобы выслушать Вэнь Юаня. Второй такой разговор может произойти ой как не скоро, но сейчас тоже совсем не время. Цзян Чэн поджимает губы и прижимает Вэнь Юаня к себе. Его сразу же обнимают за шею и начинают плакать. Плакать от безысходности и одиночества, от беспомощности и ощущения ненужности. И этот плач, заглушаемый гулом сотней людей, является воплощением горя несчастного ребёнка. Его мало кто слышит, но Цзян Чэна, кажется, он оглушает. Лань Сичэнь обеспокоенно касается плеча, но Цзян Чэн отмахивается, давая знак, что он хочет побыстрее уйти. Лань Сичэнь достаёт кошель. — Не вздумай даже развязывать его, — угрожающе предупреждает Цзян Чэн. — Я сам заплачу. — Всё моё — твоё, — Лань Сичэнь не спешит прятать деньги. — Пока я не принадлежу твоему ордену, я буду платить своими деньгами, — упрямится Цзян Чэн, кое-как доставая из-за пазухи свой мешочек. Это неудобно из-за Вэнь Юаня, сидящего на руках. — Твоими богатствами даже в браке разбрасываться не собираюсь. Какое будет жалование, такое и будет. Он сам платит лавочнику и спешно прощается. Лань Сичэнь и Сюэ Ян забирают еду. Цзян Чэн быстрым шагом спешит скрыться от чужих глаз, но даже маленькие улочки, прилегающие к рынку, кишат людьми. Он хотел показать Вэнь Юаню всю красоту фестиваля со взрослой высоты взгляда, но сейчас им обоим не до того. Цзян Чэн одной рукой держит Вэнь Юаня, а второй — прижимает его голову к своему плечу. Его ханьфу и так испачкается. Платок тут не поможет. Люди и так будут обсуждать. Другое дело — уйти от толпы. Цзян Чэн даже рад, что оружейная лавка находится не в сердце Юньмэна, однако, всё равно придётся добираться до неё окружными путями. — А-Юань, у тебя будет другой Гэгэ, ещё лучше прежнего, — Цзян Чэн ведь взял с Цзян Усяня обещание, что он присмотрит за Вэнь Юанем. — Он весёлый… Тоже будет заботиться о тебе. А я буду приезжать так часто, как только получится. Вэнь Юань никак не успокаивается, а даже наоборот — рыдает ещё громче. Цзян Чэн знает, почему: не нужен Вэнь Юаню никакой «другой Гэгэ», как его ни расхваливай. Вэнь Юань уже привязался к Цзян Чэну, привык к его грозному выражению лица, которого больше не боится. Цзян Чэну нечем успокоить Вэнь Юаня, нечего ему предложить, потому что всё это будет ощущаться обманом, намерением откупиться, предательством маленького детского сердца. Цзян Чэн — не Небожитель, которым, он уверен, тоже не всё в этом мире подвластно. Вэнь Юаню придётся понять, что Цзян Чэн — не всемогущ, как бы этого ни хотел. Ему придётся разочароваться в Цзян Чэне и смириться с реальностью. Цзян Чэн не умеет утешать, поэтому отказывается от этого. Он не будет говорить о том, что у Вэнь Юаня есть семья, которая любит его, потому что из уст Цзян Чэна это будет звучать не так, как следовало бы. Он привязался к Вэнь Юаню, как и привязались к нему. — Я никогда не забуду о тебе, А-Юань, — он не знает, слышит и слушает ли его Вэнь Юань. Цзян Чэн даст ему возможность выплакать то, отчего так тяжело его детской душе. — Поэтому не вздумай даже допустить мысль, что с моим отъездом я оставлю тебя. После слёз не легче, после слёз — пусто. Цзян Чэн будет рядом всё время до своего отъезда, чтобы заполнить пустоту Вэнь Юаня всем теплом, что у него есть. Это — всё, что он действительно может сделать. Множество людей проходит мимо, молчаливо кланяясь, завидев Цзян Чэна и Лань Сичэня. Они мельком смотрят на плачущего Вэнь Юаня, которого Цзян Чэн крепко прижимает к себе, в их глазах проскакивают невысказанные мысли. Цзян Чэн смотрит на них таким мрачным взглядом, что они спешат отвести глаза и вовсе не смотреть. Если плач других детей заставляет Цзян Чэна раздражённо кривиться, то к плачу Вэнь Юаня он готов отнестись с пониманием, какая бы причина для слёз ни была. Он молча и терпеливо ждёт, пытаясь ласково успокоить через поглаживания, но не прикрикивая и не прося замолчать. — Учитель, быть может, Вы хотели бы чего-то испробовать? — спрашивает Сюэ Ян, который и сам ничего не ел из купленного. — Вы купили много всего. — Аппетита нет, — отказывается Цзян Чэн. — А ты кушай, А-Ян, кушай. Не смотри ни на кого. Я чуть позже своё съем. Или ты, если хочешь, попробуй. — Тогда говорите, когда проголодаетесь, — Сюэ Ян достаёт себе баоцзы. Разговор как-то не вяжется, поэтому они идут в тишине, разбавленной постепенно утихающими всхлипами Вэнь Юаня. Никто благоразумно не спрашивает, почему Вэнь Юань расплакался. Сюэ Ян, вероятно, уже догадался. Он хорошо знает Вэнь Юаня, да и мальчик он не по годам сообразительный. Цзян Чэну наконец удаётся вытереть мордашку Вэнь Юаня и привести всё в более-менее приличный вид. Его всё ещё крепко обнимают, да и Цзян Чэн, хоть и вышли они из толпы, где Вэнь Юаня придавить могли ненароком, всё равно спускать его с рук не собирается. Ну подумаешь, ребёнок не родной и уже выходит из того возраста, когда на руках можно носить, зато у Цзян Чэна есть золотое ядро, что не в меру увеличивает его силу и выносливость. Он понимает, что не может оставить эту ситуацию просто так. — Вот здесь эта лавка находится, — Цзян Чэн кивает на закрытые двери. — Может, в другой день получится зайти. Наверное, этот мастер сейчас на рынке торгует. Нельзя упускать такие возможности, когда можно сделать годовую выручку. — Значит, будет повод приехать ещё раз, — Лань Сичэнь выглядит ни капли не расстроенным. Сюэ Ян заходит за спину Цзян Чэна: — Учитель, А-Юань спит. — Пусть спит, — Цзян Чэн совсем не заметил, как притих Вэнь Юань. «Надо, чтобы бодрствовал, а то ночью будет ещё хуже спать, — и даже так у Цзян Чэна рука не поднимается разбудить Вэнь Юаня, который и без того пребывает в дурном состоянии. — Ну ничего, нужно будет занимать его сегодня до вечера чем-то активным, чтобы энергии до ночи поубавилось. Если будет много впечатлений, то он устанет и нормально заснёт… Надеюсь, что это сработает». — Пусть спит, — повторяет Сюэ Ян, отступая. — А Вам не тяжело? — Не тяжело, А-Ян, — Цзян Чэн не упоминает, что теперь он и Сюэ Яна может на руках носить. — Мы пока погулять можем, — предлагает Лань Сичэнь. — Юньмэн очень красиво украшен. К Цзян Чэну вдруг приходит скребущее осознание того, что это его последний Чуньцзе — дома — в Пристани Лотоса. Он и раньше это понимал, но почему-то именно сейчас, держа Вэнь Юаня на руках, Цзян Чэн осмысляет необратимость этого момента. Это не значит, что будущее будет не такое яркое и счастливое, но это заставляет как-то осмысленнее, продолжительнее смотреть на ту же лавку с оружием, где трудится мастер, которого Цзян Чэн считает лучшим. Дом… Только в Юньмэне люди будут ему желать процветания, а не сдохнуть — они знали его до войны. Только здесь они будут пытаться отдать товар за бесплатно из благодарности, а не из страха — он своими приказами и решениями помогал им после. Он — свой. — Да… Очень красиво, — тепло и немного грустно улыбается Цзян Чэн. — Надеюсь, впредь мы будем каждый праздник проводить в радостной атмосфере. — Иначе быть не может, — обещает Лань Сичэнь, понимая, что к чему. Что толку скучать по тому, чего уже никогда не будет? Дома случалось много хороших и плохих моментов, которые Цзян Чэн помнит и из которых вынес урок. Благодаря примеру своих родителей понял, как не следует вести себя в браке друг с другом. Благодаря долгому обучению и опыту управления орденом овладел грамотной логистикой и хозяйственностью. Благодаря Вэнь Юаню и Сюэ Яну он стал терпимее и мягче. Благодаря Цзян Усяню и Цзян Яньли осознал важность семьи и ответственности за близких. Цзян Чэн учился на своих и чужих ошибках, благодаря и вопреки другим людям. Благодаря дому он стал осознанной, сформированной личностью. Жаль прощаться с этим временем. Однако, несчастен тот, кто не умеет привнести счастье в своё будущее. Никто не сможет помешать Цзян Чэну смешать в их с Лань Сичэнем семье традиции двух кланов. Довольно искать разницу и идеализировать одно, понося другое. Везде, в каждом ордене есть свои достоинства и недостатки. Цзян Чэн уже достаточно взрослый, чтобы самостоятельно вершить свою судьбу и нести ответственность за удовлетворённость собственной жизнью.