Сорванный лотос

Прохладный воздух овевает незащищённую одеждой кожу. Солнце купается в журчании реки. Цзян Чэн знает это место, хотя и давно здесь не был — берег реки, место практически единственного привала, где Цзян Чэн был лишён одиночества. Цзян Чэн оборачивается. Лес точно такой же, каким Цзян Чэн его запомнил. Сложно ощутить грань меж сном и иллюзией, ведь снов Цзян Чэн уже давно не видел, долгое время искушаемый и мучимый миражами. Он не в Пристани Лотоса, что примечательно, но всё равно это мало о чём ему говорит. Это не может быть неожиданной ловушкой поверженного Цзинь Гуанъяо. Цзян Чэн прислушивается и не слышит ничего, кроме звуков самой природы. Он не чувствует постороннего присутствия. И всё-таки, не мог же он здесь оказаться просто так. — А-Ян! — на пробу зовёт Цзян Чэн. Позади себя он слышит всплеск. Резко обернувшись, Цзян Чэн никого не видит. Он хмурится, неспешно направляясь к воде. Цзян Чэн прокручивает Цзыдянь на своём пальце. Он не замечает в воде ничего, кроме двух карпов, плавающих туда-сюда, будто забавляясь. В прошлый раз он словил их и приготовил, но сейчас нет такой необходимости. Цзян Чэн из интереса начинает наблюдать за ними, находя в этом некое умиротворение. Конечно же его присутствие не остаётся незамеченным. Карпы, увидев его, не пугаются и не уплывают подальше, что удивительно, наоборот подплывая ближе. Цзян Чэн усмехается, не понимая как их, так и своей беспечности. — Если вы будете такими оболтусами, то вас действительно быстро кто-то съест, — Цзян Чэн продолжает смотреть, как резвятся карпы прямо у него под носом. — Нельзя доверять чужакам… Шелест дождя едва ли заглушает осторожные движения Лань Сичэня, пытающегося выпустить Цзян Чэна из своих объятий, при этом не разбудив. Лань Сичэнь всегда встаёт по расписанию Облачных Глубин — привычку ничем не искоренить. Цзян Чэн же только начинает приучать себя к этому. После отъезда Лань Сичэня его будут будить слуги. Цзян Чэн намерен иметь с Лань Сичэнем один темп жизни. Лань Сичэнь уже привык не отпускать Цзян Чэна всю ночь напролёт. Они уже не могут спать раздельно, особенно, когда пребывают в одном месте. Цзян Чэну приходится смиряться с тем, что Лань Сичэнь любит закинуть на него руку, ногу, а то и всё вместе. Наверное, когда-нибудь он привыкнет к этому своеобразному обездвиживанию и ощущению небольшой тяжести. Как бы Лань Сичэнь ни старался отодвигаться медленно и практически неслышно, Цзян Чэн спит очень чутко, потому сон начинает постепенно оставлять его. Цзян Чэн сладко зевает и обвивает руками шею Лань Сичэня. — Подожди… — он сонно бубнит, не размыкая век. — Я встаю… Тоже. — Доброе утро, — Лань Сичэнь тут же начинает покрывать его лицо медленными поцелуями. — Может, поспишь ещё? Если хочешь меня проводить, то я тебя разбужу к тому времени. Цзян Чэн не отпускает Лань Сичэня: — Нет, я хочу всё с тобой… — он снова зевает, не закончив мысль. — Всё со мной? — его голос после сна ниже и глубже, чем обычно. — Какой же ты особенно очаровательный по утрам. — Нет, — Цзян Чэн даже не шевелится, наслаждаясь прикосновениями нежных и тёплых губ Лань Сичэня. — Прекрасный, — Лань Сичэнь слышит на свои комплименты недовольное мычание и посмеивается, целуя морщинку меж бровей. — С тебя сейчас хоть этюд пиши… — Лань Хуань, — Цзян Чэн недовольно пыхтит. — Я тоже люблю просыпаться с тобой, — Лань Сичэнь посмеивается, прекрасно зная, что всё, что он говорит и делает, Цзян Чэну по душе. Лань Сичэнь не упускает возможности будить его ласковыми поцелуями. Цзян Чэн не может не улыбаться, специально подставляясь под губы Лань Сичэня, чтобы было удобнее его целовать. Он даже не собирается скрывать, насколько ему нравится получать подобные проявления любви. Сердце стучит громко-громко. Цзян Чэн не смущён тем, что Лань Сичэнь может его услышать. Пусть всё знает. Цзян Чэн приоткрывает веки, обращая своё внимание на Лань Сичэня. Это сразу замечают. Лань Сичэнь слегка отстраняется, чтобы полностью видеть блаженное выражение лица Цзян Чэна, который с большим удовольствием наслаждается моментом. Вот оно, настоящее счастье: расслабленное, тихое, доверчивое. Цзян Чэн пребывает в удивительно редком для себя состоянии душевного покоя. Он знает, что это ощущение исчезнет сразу же, как они откинут одеяло, будто именно оно является преградой между ними и житейскими заботами. Однако, именно сейчас, когда время их совместной неги подходит к концу, Цзян Чэн ощущает себя самым счастливым человеком на свете. Он смотрит на то, в каком беспорядке находятся густые и длинные волосы Лань Сичэня, и ему кажется, что ничего красивее он в жизни не видал. Лицо, украшенное здоровым румянцем, видится идеальнее Небес. Спокойная, умиротворённая улыбка дороже всего — она сияет только для него и ради него. «Как же ты красив, — именно такой: непричёсанный, полураздетый, с отметинами на коже после сна — неидеальный по стандартам общества, но самый безупречный для Цзян Чэна. — Не верится, что ты скоро станешь моим мужем, что мы будем делить постель каждую ночь, что нас более никто и ничто не разлучит». — Будем вставать? — Лань Сичэнь наклоняет голову вправо, отчего его волосы красивыми волнами обмывают его лицо и шею. — Или ещё немного полежим? Цзян Чэн не спешит отвечать. Ему не хочется вставать, хотя и знает, что они должны. Они оба подсознательно тянут с полным пробуждением, как будто это оттянет разлуку. Как наивно с их стороны, ведь в конце концов их всё равно ждёт расставание. Цзян Чэн кончиками пальцев убирает волосы с лица Лань Сичэня, а затем, не удержавшись, запускает пятерню в его волосы, не столько чтобы пригладить, но пропустить их сквозь пальцы. Цзян Чэн смотрит на Лань Сичэня и никак не может унять волнение сердца. Неспешная, искренняя, непорочная нежность, что не скупится на разнообразие и частоту. Казалось бы, откуда это в Лань Сичэне? Уместно предположить, что он, выросший в холодной семье, мог почерпнуть это только из поведения матери. Матери, которая, по словам Лань Сичэня, каждый раз ждала их встречи, чтобы подразнить Лань Ванцзи и побаловать его настолько, насколько она только могла. Сколько внимания она уделяла Лань Сичэню? Сколько ласки он получил от неё, являясь ребёнком, рождённым от насилия? Смогла ли она заставить себя не видеть в нём плод своего несчастья? Цзян Чэн не уверен. Он помнит откровения Лань Сичэня, из которого понял одно: его не любили, не смогли полюбить или любили по-своему, не достаточно, не так, как Лань Сичэнь этого хотел. Он не вырос таким, каким его растили. Даже безэмоциональный Лань Ванцзи оказался не тем самым идеальным любимцем учителя Лань. Всем хочется иметь человека, который любит только их, который никогда не оставит и всегда будет рядом. Лань Сичэнь… Его слова, что до Цзян Чэна он был поистине одинок — отнюдь не пусты и не преувеличены. Он всю жизнь нуждался в том, чтобы иметь кого-то, кто будет искренне и по своей воле принадлежать только ему, любить только его и думать прежде всего о его интересах, не пытаясь найти выгоду — быть с ним на одной стороне. Цзян Чэн годами жил в муках от того, что его не замечал Цзян Фэнмянь, но зато у него была Юй Цзыюань. Она любила его, как могла и умела — за двоих. Наказывала за двоих тоже. Цзян Чэн был её надеждой и оружием. Он сейчас прекрасно понимает, что Юй Цзыюань любила его больше всего из своих детей. К нему она приходила, не к Цзян Яньли. Раньше Цзян Чэн об этом не задумывался, а сейчас, став сиротой, понял. У Лань Сичэня же не было того, у кого он бы был на первом месте. Цзян Чэн очень сомневается, что Цинхэн-цзюнь был таким человеком, учитывая ненависть Лань Сичэня к нему. Однако, Лань Сичэнь более не одинок. Цзян Чэн счастлив, что смог стать тем, благодаря кому Лань Сичэнь более не испытывает столь сильную душевную боль, которую не могли заглушить ни долг, ни друзья, ни признание людей. Цзян Чэн утягивает Лань Сичэня на себя и целомудренно целует в уголок губ. Он не углубляет поцелуй, ограничиваясь невинным касанием. И даже это приятно. Даже от этого очень хорошо. — Будем вставать, — Цзян Чэн потягивается, а ладонь Лань Сичэня скользит с лёгким нажимом по телу вниз. — Будем, — с ним соглашаются. И ни один не отстраняется, ни один не отпускает. — Лань Хуань… — Цзян Чэн качает головой, понимая, что они оба говорят одно, а делают — другое. — Лань Хуань, Лань Хуань, Лань Хуань… Лань Сичэнь широко улыбается, видя игривое настроение Цзян Чэна, его полуприкрытые веки и ленивые движения тела. Он обнимает Цзян Чэна за талию одной рукой, прижимая к себе, и, опираясь на вторую, приподнимает их в сидячее положение. Цзян Чэн коротко смеётся от того, как плавно и легко Лань Сичэнь выполнил это. Цзян Чэн проходится ладонью по его спине, плечам и рукам. Литые мышцы перекатываются под кожей. Благодаря тому, что Лань Сичэнь спит в одних нижних штанах, сложно не цепляться взглядом за его великолепную фигуру. Цзян Чэну не хочется отстраняться, когда его так крепко держат, но и оставаться в кровати они более не могут себе позволить. — Я здесь, — Лань Сичэнь отвечает так же, как в том полусне на двоих, когда они были повязаны даже на расстоянии, как в иллюзии, когда доказывали и доказали свою правоту. Улыбка стирается с лица Цзян Чэна: — Как ты думаешь, что это было тогда, в первый раз? — он теряется в догадках. — Это ведь была не иллюзия и не сон. Не может быть один сон у двоих людей, и иллюзий таких я никогда не видал. — Даже не представляю, что это, — Лань Сичэнь пожимает плечами. — В вопросах тёмного пути я несведущ. Это — твоя прерогатива. Никто другой до тебя живущий не знает об этом столько, сколько знаешь ты. — И даже я не знаю всего, — а как бы хотелось. — Для тебя нет ничего невозможного, я уж точно это знаю. Ты достиг того, что другие даже не могли себе представить, — кто бы знал, что именно Лань Сичэнь таким образом интерпретирует девиз ордена Юньмэн Цзян. Девиз, который раньше был Цзян Чэну приговором и упрёком. Однако, Лань Сичэнь, совсем не зная этих деталей прошлого, по-видимому убеждён, что именно Цзян Чэн являет собой олицетворение этих слов. — Тем не менее, не думаю, что следует торопиться с решением этого вопроса. Прежде всего бракосочетание, приобщение тебя к системе управления нашим орденом и способствование полному выздоровлению Сюэ Чэнмэя. — Да, ты прав, — этого не повторялось, да и вреда никакого не произошло, поэтому Цзян Чэн не особо обеспокоен тем случаем. — Да и в последнее время много всего произошло, — Лань Сичэнь вздыхает. — И я считаю, что раз мы уже почти женаты, то должны уже сейчас вести себя соответствующе. Цзян Чэн слегка хмурится: — Что ты имеешь в виду? — Я много думал о том, каким важным для тебя человеком являлась госпожа Вэнь, и как тяжело тебе далась её смерть, — Лань Сичэнь вдруг затрагивает тему, которую они не обсуждали с того самого дня. — И пришёл к выводу, что мы обязаны отплатить её семье добром на оказанное добро, раз не можем отблагодарить её саму. — Как? — с замиранием сердца спрашивает Цзян Чэн. Он хоть и повлиял на то, чтобы семье Вэнь было легче, но его тоже терзает чувство, что он сделал недостаточно. — Я не могу изменить прошлое, но могу повлиять на будущее. Этим людям никогда не будут рады в Поднебесной. Юньмэн может быть их единственным пристанищем. Люди никогда не простят даже тех, в ком течёт кровь убийц и поработителей, но они и не принимали участие в войне на стороне общего врага. Что уж говорить о деве Вэнь и молодом господине Вэнь… Такова судьба проигравших. Их род ждёт забвение: всем выжившим повезло, что они умрут в глубокой старости, а не на публичной казни, — Лань Сичэнь говорит весьма витиевато, будто желая скрыть внутреннее волнение. — Тем не менее, как я успел заметить, в них нет озлобленности на выпавшую им долю. Хоть они и не были против Вэнь Жоханя с самого начала войны, они явно не разделяют и осуждают его деяния. Я мало общался с ними, но для меня они показались довольно благородными людьми — это касается как старшего, так и младшего поколения. Однако, к сожалению, на них лежит отпечаток прошлого, что повлияет на всю их последующую жизнь. И даже так, судьбу некоторых из них мне по силам изменить. — Выражайся яснее, — Цзян Чэн не готов с раннего утра к каким-то умственным заключениям. Лань Сичэнь умилённо улыбается: — Счастье моё, но ведь это ты вчера успокаивал Вэнь Юаня, когда он плакал из-за твоего отъезда. Вэнь Юань не участвовал в войне, поэтому у него есть шанс на более благополучное будущее, которое мы в состоянии обеспечить, — он говорит это спокойно, будто удивлён, что ему следует что-то объяснять, а вот у Цзян Чэна сон резко пропадает. Он распахивает глаза в полнейшем изумлении от осознания того, что хочет сделать Лань Сичэнь и что это именно он предлагает Цзян Чэну подобное. — Разве ты не привязался к нему? Разве не думал о том, чтобы и вовсе не оставлять его ни на день? Разве не содействовал его дружбе с Сюэ Чэнмэем? Цзян Чэн ахает: — Ты с ума сошёл… — он отстраняется, разрывая объятия. — Лань Хуань… Это же… Так вот почему вчера Лань Сичэнь был таким задумчивым! Вот почему постоянно задерживал взгляд на Вэнь Юане! Он всё слышал и всё знал! Цзян Чэн не смел даже заговорить с ним о некоторых вещах, чтобы не доставлять лишних проблем, но не смог не поделиться своей тревогой. Лань Сичэнь же, размышлявший о том, что они с Цзян Чэном остались в долгу не только перед госпожой Вэнь, но и перед всей её семьёй, углядел в Вэнь Юане путь для воплощения задуманного в жизнь. Вчера он наверняка взвешивал все за и против, оценивая ситуацию и рассчитывая риски. Он не мог бы сделать что-то открыто, ведь только несколько людей в курсе того, что произошло в Пристани Лотоса. Лань Сичэнь не мог бы обелить их репутацию, потому что это равносильно тому, что оправдывать общепризнанных злодеев — никто бы не принял этого. Несмотря на то, что Вэнь Цин и Вэнь Нин почти с самого начала войны помогали правому делу на поле боя, в них всё равно течёт кровь поверженных врагов. Лань Сичэнь прав: им действительно повезло уже просто выжить, не говоря уже о том, что они прислуживают в великом ордене, находясь не на последних позициях. Не было никакого суда для них, но это не значит, что другие до сих пор его не желали бы, если бы была такая возможность. Благо, что орден Юньмэн Цзян имеет сильных покровителей, как внутри ордена, так и вне его, иначе скандала было бы не избежать. Лань Сичэнь ничего особо и не может сделать для клана Вэнь, потому что о качестве их жизни уже позаботился орден Юньмэн Цзян. — Неужели тебе не по сердцу моё намерение? — Лань Сичэнь в замешательстве, будто совершенно точно уверен в правильности собственных решений. — Я думал, что ты будешь рад. Цзян Чэн не знает, что ему сказать. Он смотрит на Лань Сичэня и понимает, что у него просто дар речи пропал. Лань Сичэнь, как видно, желает по достоинству одарить тех, кто принадлежит к побочной ветви клана Вэнь за то, что они сделали для него. Лань Сичэнь мог бы одарить побочную ветвь клана Вэнь золотом и драгоценностями, но только вот какой от них прок, если они не смогут перепродать их или носить? Ведь сразу пойдут разговоры, что у них не могло это появиться просто так. Весь быт клана Вэнь оплачивается из казны ордена Юньмэн Цзян. Что же Лань Сичэнь мог бы сделать для людей, что в тайне спасли Цзян Чэна? Человека, ради которого сам Лань Сичэнь ступил на тёмный путь, кого любит всем сердцем и душой, чью жизнь ставит дороже всего, что имеет. Как же расплатиться за то, что бесценно? Как же отблагодарить за воссоединение родственных душ, не раз и не два противостоящих жестокой судьбе? Как искупить вину смерти ожидаемой, но не своевременной? Не покровительством ли для того, кто дорог и почившей госпоже Вэнь, и её живым родственникам? Жизнь за жизнь. — Лань Хуань, это слишком хорошо, чтобы быть правдой… Как бы мне ни хотелось, чтобы это случилось, но так нельзя. Подумай о себе. Чему ты себя подвергаешь одной лишь свадьбой со мной? Ты стараешься оградить меня от дурных вестей, но думаешь, я не вижу, сколько тебе приходится нести на своих плечах? Думаешь, я не вижу, как учитель Лань смотрит на тебя?! — он импульсивно взмахивает рукой, указывая куда-то по направлению покоев, где расположился Лань Цижэнь. Цзян Чэн боится даже представить — испытания — последствия, что свалятся на плечи Лань Сичэня. — Думаешь, я не вижу его взгляд, полный презрения и едкого разочарования?! Да он даже на Лань Ванцзи, на которого возлагал непонятно сколько надежд, так не смотрит! Хотя не понятно, кого он больше на дух не переносит: меня или Цзян Усяня! И учитель Лань один ли так ведёт себя, якобы скрывая свою неприязнь?! Не верю! Не верю, что тебе не тяжело! Не верю, что ты с лёгкостью отстаиваешь каждое своё решение! Ты решил, что А-Ян достоин стать частью нашей семьи — я не могу словами описать, сколько это значит для меня! Я так хотел бы, чтобы у А-Юаня было всё хорошо, чтобы он был счастлив… Но в его венах течёт кровь Вэней! Вэней, которых мы все рубили без устали на поле боя, мстя за наши семьи! Ты думаешь, люди забыли об этом? Никогда не забудут! Ты знаешь это! Я не могу не отговаривать тебя, хотя желал бы, чтобы А-Юань всегда был подле меня. Однако, это… Более того, на что я имею право! Более того, что этот ребёнок может просить от судьбы! Он — Вэнь… Небеса, почему он — Вэнь… За что это ему… Нет. Это опасно как для него, так и для тебя. Даже если ты, Лань Хуань, и дашь ему свою фамилию, люди когда-нибудь узнают о его происхождении и используют это против тебя. — Тебя так же тревожит ещё и то, что я могу потерять статус Верховного Заклинателя, не так ли? — Лань Сичэнь обхватывает его ладони. Цзян Чэн вздыхает: — Меня тревожит всё, что касается тебя. Меня и так все ненавидят! Не хочу, чтобы из-за меня ненавидели ещё и тебя! — он кусает губы, вспоминая линию, которую неустанно гнёт Лань Цижэнь. — Я боюсь, что учитель Лань окажется прав, что я плохо повлияю на твоё будущее, что из-за меня и всего, что со мной связано, ты можешь утратить счастье и удачу. — А теперь послушай меня и не перебивай, душа моя. Я хочу, чтобы ты не переживал ни о чём, а особенно о том, на что ты не в силах повлиять. Людское мнение — вещь ещё более непостоянная, чем ветер. Влиять на это — совсем не твоя забота, — Лань Сичэнь переплетает их пальцы и постепенно начинает говорить серьёзным, повелительным тоном, медленно и вкрадчиво проговаривая каждое слово. Инстинкты Цзян Чэна замирают, будто хищник, явивший себя, сопротивление которому принесёт только страдания, вот-вот сцепит клыки на чьей-то шее. — Я — глава клана Лань. Эта власть дана мне по праву рождения, и никто не вправе нарушить иерархию — иначе лишится своей жизни. Я не совершил ни одного преступления, иное же будет сокрыто. Дядя никогда никому не расскажет о том, что знает, потому что иначе это приведёт к переделу власти, который ему совершенно не выгоден, ведь и он таким образом потеряет свои позиции. Он понимает, что раскрывшаяся тайна может как пошатнуть, так и уничтожить орден Гусу Лань — последствия слишком непредсказуемы. Что бы ни говорили старейшины или дядя, какие бы советы ни давали, последнее слово за мной. И если я говорю, что моё слово равно твоему слову, значит, так тому и быть. Сердце моё, я настаиваю: тебе не нужно тревожиться насчёт того, что происходит внутри и вне ордена Гусу Лань. Я ни в коем случае не желаю ограничивать твою свободу, но хочу, чтобы ты знал, что у тебя есть помощник и защитник. Оберегать нашу семью — это моя ответственность. Если кто-то посмеет угрожать тебе, манипулировать тобою, подставить тебя, я должен узнать это не через какое-то время, не от кого-то, не случайно, а из твоих уст в тот же день. Ты должен говорить мне то, что видишь ты, но не вижу, не знаю я. Всё, о чём я прошу тебя: сохранять любовь и мир в нашей с тобой семье. Если ты хочешь помогать мне, я буду рад этому, если ты будешь заниматься чем-то другим, например, изобретать, лишь частично или вовсе не помогая мне, я тоже буду рад этому — всё, что ты пожелаешь, только скажи мне. Я постараюсь исполнить всё. Лань Сичэнь испытывающе смотрит на Цзян Чэна. В его проницательных глазах Цзян Чэн видит отблески того, в чём каялся ему сам Лань Сичэнь, о чём кричал Цзинь Гуанъяо. Нечто дикое и общественно неприемлемое, опасное не из-за тьмы, а потому что оно всегда было таковым. Его мягкость осталась лишь в том, как он касается, в речах — оголился металл. Его чувствительная и нежная натура растворилась, являя спрятанную глубоко внутри силу. Лань Сичэнь объяснил свою позицию в иерархии. Он везде главный: в Поднебесной, в ордене Гусу Лань, в клане Лань. Ему следует подчиняться всем без исключения. Всё было объяснено предельно ясно. Речи Цзян Чэна могли звучать так, будто в его глазах Лань Сичэнь слаб. Это не так. Лань Сичэнь объяснил это, приняв слова Цзян Чэна наилучшим для себя образом — как заботу и переживание за тех, кто дорог. Не обиделся и не рассердился. Если бы он был слаб, то репутация ордена Юньмэн Цзян давно уже была бы осквернена, Сюэ Яна бы не удалось спасти от последствий его безрассудства, Цзян Чэн уже давно был бы мёртв, а выжил бы — так никогда не смог бы стать мужем Лань Сичэня. А стал бы — так в роли наложника или заключённого, от которого Лань Сичэнь «оберегал» бы Поднебесную, не выпуская Цзян Чэна за пределы Облачных Глубин. Свобода Цзян Чэна пропорциональна силе Лань Сичэня. Цзян Чэн понимает, что на самом деле в их семье равенство весьма относительно из-за никчёмных позиций Цзян Чэна в ордене Гусу Лань и клане Лань, и потому Лань Сичэнь старается дать ему больше положенного, чтобы Цзян Чэн не чувствовал себя обделённым, слабым, вынужденным подчиняться законам поведения второго по значению супруга. Сила Лань Сичэня мягкая, очень мягкая, но такая, коей невозможно не повиноваться — и Цзян Чэн повинуется. Он не может отвести глаз, потому что это всё ему знакомо и одновременно ново. Оно завораживает, оно есть и внутри него, но сколько этого в Лань Сичэне — загадка. Цзян Чэн с удивлением обнаруживает у себя полное отсутствие сопротивления. Если бы это был кто-то другой, Цзян Чэн в моменте бы воспротивился и проявил силу для устрашения. Его всегда влекла сила. Он стремился завладеть ею, потому что в их мире она даёт возможность чувствовать себя в безопасности и благополучии даже более, чем деньги или ум. Однако, сила Лань Сичэня его пленит. — Я — Великий Заклинатель. Я буду занимать эту должность столько, сколько потребуется, — его руки нежны и осторожны, в отличие от властных, горячих слов. Какая поразительная противоречивость, как и сам Лань Сичэнь. — Ты давно не был на советах орденов, но я хочу, чтобы ты знал: ни один глава не заикнётся о том, чтобы вызвать сомнения в правильности занимаемых мною позиций. Моя репутация безупречна, нет ни единого случая, когда какой-то вопрос не был бы мною тщательно рассмотрен и не был бы решён справедливо. Все собранные деньги идут строго для выделенных нужд. Они не глупы. Никто более не противится строительству смотровых башен, как и выплатам. Поверь мне, не возникнет возражений насчёт других твоих инициатив, если ты захочешь что-то предложить. И уж точно никто не посмеет сказать что-то дурное о том, кем является или не является мой супруг. Понимаешь, что я имею в виду? Лань Сичэнь не говорит этого напрямую, но Цзян Чэн понимает. Лань Сичэнь не только самый справедливый и умный Верховный Заклинатель из всех возможных претендентов на это место. Он не только отдаёт всего себя своей работе, выполняя её быстро и качественно. Лань Сичэнь ещё и очень сильно укрепил свои позиции хитростью и талантом. За улыбчивым, спокойным видом скрывается нечто иное, чего Цзян Чэн практически не видит, купаясь в ласке и мягкости. Вероятно, обманываются и другие, кто только пытаются воспользоваться этим. Лань Сичэнь — мужчина незаурядного ума, раз умеет всё вывернуть так, как ему то требуется. Он грамотно балансирует между собственными желаниями и правилами собственного ордена, прекрасно видя недостатки системы. Лань Сичэнь использует в свою пользу и хорошие, и плохие стороны сложившихся обстоятельств. Вместо того, чтобы безоговорочно учиться следовать правилам ордена Гусу Лань, он развивал в себе способность обходить их. Недаром Лань Цижэнь больше любит Лань Ванцзи — он не бунтовал. Лань Сичэнь же имеет другую натуру. Казалось бы, Лань Сичэнь и Лань Ванцзи схожи и душой, и телом, но это не так: их души совершенно разные. Цзян Чэн отнюдь не напуган тем, что Лань Сичэнь всё больше и больше показывает себя таким, какой он есть на самом деле. Он жадно впитывает каждое слово Лань Сичэня, переполненное величием и мощью, желая познать и изучить. «Даже учитывая, что ты делишься всем, что у тебя на уме, я, кажется, всё ещё не знаю тебя». — Ты — моё всё, — и снова Лань Сичэнь ласково улыбается, смотря влюблённо и умилённо. — Только так и не иначе. Запомни это. Я более не желаю слышать от тебя иного, потому что твоё слово — закон для меня. После бракосочетания мы станем во главе нашего ордена, и никто, ни один глава ордена, ни один старейшина, ни один человек, кроме нас, не будет решать то, что и как будет происходить в нашей с тобой семье. — Если ты будешь защищать меня, то кто защитит тебя? — с вызовом и обидой спрашивает Цзян Чэн. Лань Сичэнь после короткого молчания почему-то улыбается: — Спасибо, — одновременно и грустно, и счастливо. Цзян Чэн, сведя брови у переносицы, качает головой: — Не стоит. «Я бесполезен». Цзян Чэн понимает, он всё прекрасно осознаёт и не хочет винить Лань Сичэня. Его не желали осадить или обидеть, Лань Сичэнь лишь озвучил правду. Правду, которая на самом деле бьёт пощёчиной гордость и достоинство. Цзян Чэн не считает себя нежным цветком, которого нужно оберегать, и в то же время ему даже возразить ничего: в первое время в Облачных Глубинах он будет как мягкая хурма. Его тяжёлый и гадкий характер хочет взбрыкнуть, доказать, поспорить, но Цзян Чэн лишь поджимает губы, сглатывая слова, переполненные гордыней. Его угнетает то беспомощное состояние, в котором он будет пребывать сразу после бракосочетания. Там, где ему по-хорошему следует оказать поддержку, Цзян Чэн получит направленные на него клинки. Однако, он будет защищён. Защищён от всех них благодаря Лань Сичэню. У Цзян Чэна после свадьбы настанут нелёгкие для него времена, и ему придётся уповать на Лань Сичэня. Как и ранее, когда он боролся с осложнениями от владения тьмой. Придётся много и усердно работать, чтобы достичь власти над людьми и заставить их признать эту власть — и это касается не только помощи Лань Сичэню в делах ордена. В этом понятии заключено намного больше. Заслужить уважение не только адептов, но и родственников Лань Сичэня. Любовь ли, ненависть — Цзян Чэна это не касается, он не за обожанием туда идёт, но за признанием. Лань Цижэнь ошибается, заявляя, что Цзян Чэн не думает о своём долге перед Лань Сичэнем, об обязательствах супруга главы ордена. Думает, каждый день думает. Только вот для Цзян Чэна это не «долг», а попытка отдать Лань Сичэню столько же добра, сколько получил от него. Цзян Чэн, наверное, потому и брыкается от любой помощи Лань Сичэня, потому что ему кажется, что Лань Сичэнь отдаёт слишком много. Настолько, что когда-нибудь опустошит себя до конца и в нём ничего не останется. Цзян Чэн очень обеспокоен этим. Лань Сичэнь никогда ничего не требует, но очень много даёт и неохотно принимает в ответ. Поэтому Цзян Чэну остаётся лишь выхватывать его мимолётные, ни к чему не обязывающие просьбы из общего потока слов и стараться выполнять их. Цзян Чэн смирится со своим будущим положением и будет действовать так, как просит Лань Сичэнь. Тем не менее, жаловаться он не будет, но проявит осмотрительность. Со временем у него появится достаточно силы, чтобы быть опорой для Лань Сичэня, а пока он позволит себе положиться на того, перед кем не стыдно проявить слабость или быть настоящим. Самое смешное и одновременно отнюдь лишённое юмора в этой ситуации то, что если Цзян Чэн не будет стараться держать перемирие с кланом Лань, всё-таки вступив в открытое противостояние с представителями семьи, в которую вступает, или умолчит о чём-то, его всё равно простят. Лань Сичэнь, конечно, расстроится, но и сразу же найдёт оправдания и простит. Цзян Чэну даже страшно от того, что Лань Сичэнь перед ним так уязвим. Будь рядом с ним человек со скверными намерениями, в котором бы Лань Сичэнь не разглядел зла, которому бы доверял, его безграничной добротой бы воспользовались, в конце концов оставив Лань Сичэня не просто с разбитым сердцем, но с огромной дырой в душе, которая бы вряд ли когда-либо затянулась. Цзян Чэн вполне резонно считает, что Лань Сичэнь едва был бы способен пережить предательство близкого друга, не то что любимого человека. Его душа, обрамлённая металлом, действительно очень чувствительна, когда касается самого ближайшего окружения. Цзян Чэн подобного не допустит. Ему претит даже то, что в его речи, как всегда говорящейся от всего сердца, можно при особой дотошности вычленить намёк на неуважение к Лань Сичэню. Он не может простить себя за то, что однажды позволил себе усомниться. Цзян Чэн корит себя за каждое сказанное сгоряча слово. Очень интересно, что именно его прямота так нравится Лань Сичэню. Он, выросший в молчании и сладкой лжи, ценит жёсткую правду — рядом всегда должен быть хотя бы один человек, который скажет то, что думает. «Пусть будет так, как ты считаешь нужным, — Цзян Чэн более не заговорит об этом. — Вся наша жизнь состоит из иерархии, и раз ты ломаешь устои ради меня, я тоже постараюсь выполнять твои просьбы». — После того, как ты выслушал меня, каким будет твой ответ? — Лань Сичэнь намеренно или нет, но отвлекает Цзян Чэна от его грузных мыслей. — Всё ещё не хочешь принять в нашу семью Вэнь Юаня? «Я буду счастлив подарить ему ту жизнь, которую он заслуживает. Он мне так же дорог, как и А-Ян». Цзян Чэн приподнимает подбородок: — Ты знаешь, что у меня на сердце, Лань Хуань. Однако… — Однако? — цепляется Лань Сичэнь. — Однако, не слишком ли это эгоистично с нашей стороны? — Цзян Чэн понимает, что сам толкает свою телегу поперёк, но ничего не может с собой поделать. Он не желает вмешиваться в жизнь Вэнь Юаня и решать что-то за него. — Как мы можем быть хорошими приёмными родителями, если мы не спросим его мнения? Лань Сичэнь по-доброму усмехается: — Только ты можешь винить себя в эгоизме, беспокоясь о рамках свободы ребёнка из семьи слуг, — он пребывает в добром расположении духа, а вот Цзян Чэн не разделяет его веселья. — Я хотел бы, чтобы мы с ним не разлучались, но ещё больше я хочу того, чтобы он был счастлив и жил той жизнью, какой пожелает… — только в таком случае он поддержит идею Лань Сичэня. Он серьёзен от и до. — А-Юань должен выбрать сам, где он будет расти. Я не хочу ни к чему принуждать его. Лань Сичэнь медленно вдыхает и выдыхает. Он проявляет к Цзян Чэну безграничное терпение, хотя видно, что он едва ли доволен тем, что вместо чёткого согласия слышит одни отговорки. Лань Сичэнь замолкает на несколько мгновений, опуская взгляд, будто тщательно обдумывает свои следующие действия. Кто бы мог подумать, что Цзян Чэн не сразу даст своё согласие. Это не очень понятно, учитывая, что его растили как того, кто в праве решать судьбы тех, кто проживает на территории ордена Юньмэн Цзян. Однако, это вытекает из жизненного опыта, приобретённого за счёт вынужденного быстрого взросления, и из его искреннего отношения к Вэнь Юаню. — Сейчас он ещё ребёнок и не может уразуметь всего, но я принимаю и уважаю твою позицию, — Лань Сичэнь по-видимому уже всё решил для себя. — Значит, мы должны сообщить о нашем желании клану Вэнь перед моим отбытием. Пусть они прямо сегодня поговорят с Вэнь Юанем и объяснят, что его ждёт, когда он согласится. И ты с ним поговори. Я даю ему один день подумать — и ты напишешь мне о его решении. «Когда он согласится? — Цзян Чэн трёт глаза пальцами, готовясь дать ответ. — Не если, а когда?» — Я не знаю, правильно ли мы поступаем, но я доверяю тебе, — он соглашается с тем компромиссом, к которому они пришли. — Тобой не могут руководить скверные намерения. Лань Сичэнь неоднозначно кивает: — Я рад, что ты такого мнения обо мне. Он неспешно встаёт, не утягивая Цзян Чэна за собой, а наоборот поправляя ему одеяло. Он в одних нижних штанах направляется к столу. Пока он растирает чернила, Цзян Чэн вместо того, чтобы подойти и сесть рядом, задумывается о том, что Лань Сичэнь даже в личных делах выполняет процедуру по правилам: напишет свой приказ, поставит печати, заверив в правдивости своего решения. Нет сомнений, что Лань Сичэнь даже и не подумает устроить встречу со старшим мужчиной из клана Вэнь, чтобы поговорить обо всём, но решит всё своим личным посланием. Его время слишком дорого для этого, он наверняка предпочтёт провести оставшиеся пару часов с Цзян Чэном. Лань Сичэнь знает свой статус и что ему положено. Он относится к клану Вэнь благосклонно ввиду помощи Цзян Чэну, но не более того. Нельзя не проследить того, что Лань Сичэнь выбрал справедливый способ благодарности, но не лишённый личной выгоды. Он прекрасно знал, что Цзян Чэн привязан к Вэнь Юаню. Его переезд в Облачные Глубины сделает Цзян Чэна счастливее, что благотворно скажется на их браке. У Цзян Чэна нет ни единого сомнения в мотивах Лань Сичэня, но всё же он прекрасно видит, что вся эта затея делается в том числе — как всегда, в очередной раз — для него и ради него. Он наблюдает за тем, как Лань Сичэнь выводит иероглифы, как заправляет за ухо внезапно выбившуюся прядку. «Ему бы волосы собрать… — Цзян Чэн резко распахивает глаза, вспомнив об одном невыполненном деле. — Идиот! Да как же так!» — Я забыл отдать тебе подарок на Чуньцзе, — он прерывает образовавшуюся тишину. Лань Сичэнь даже писать перестаёт: — И правда, — он как-то виновато улыбается, заглядывая в глаза Цзян Чэна. Похоже, из-за всего навалившегося, Лань Сичэнь тоже обо всём забыл. — Мы ещё можем ими обменяться? Или стоит это приурочить к более торжественной дате нежели сегодня? Цзян Чэн поджимает губы, вставая с кровати: — Притворюсь, что мы ещё не выжили из трезвого ума и твёрдой памяти и сделали это в положенное время, — он направляется к Лань Сичэню, чтобы сесть рядом. — Тогда полагается два подарка, — кокетливо шутит Лань Сичэнь. Цзян Чэн закатывает глаза: — А три не хочешь? Лань Сичэнь смеётся: — Хочу. Цзян Чэн усаживается рядом, всем видом показывая свою незаинтересованность. Самому сидеть как-то прохладно, и вместо того, чтобы прибегнуть к помощи ядра, Цзян Чэн пододвигается к Лань Сичэню под бок, прильнув к нему. Лань Сичэнь целует его в висок. Ему очень нравится, когда Цзян Чэн проявляет инициативу. — Пиши-пиши, не отвлекайся, — он как бы невзначай касается губами горячей спины. — Очень сложно не поддаться соблазну, — Лань Сичэнь окунает кисть в чернила. — Ты чувствуешь себя соблазнённым? — Цзян Чэн очень остро чувствует, что ходит по тонкому льду. Лань Сичэнь оборачивается, неотрывно глядя на Цзян Чэна: — Более чем. — Почему? — он задаёт невинный вопрос, но смотрит на Лань Сичэня донельзя голодным взглядом. — Видел бы ты себя… — Лань Сичэнь сглатывает и облизывает губы. «Если ты хотел бы чего-либо… — дыхание становится тяжелее. Цзян Чэн готов первым потянуться за поцелуем. — Только скажи». — А ты хотел бы поддаться? — как бы невзначай интересуется Цзян Чэн. Лань Сичэнь отворачивается к посланию: — Медитация будет более благоразумна. Цзян Чэн укладывает голову на его плечо, наблюдая, как Лань Сичэнь вновь начинает писать иероглифы. К Цзян Чэну проявляют уважение и заботу. Лань Сичэнь в новом году ни разу не коснулся его, не позволяя себе перейти черту — ни времени, ни обстоятельств подходящих не было. Что и говорить, Лань Сичэнь очень внимательно следил за тем, как Цзян Чэн восстанавливается после операции. Даже если его и одолевали подобные желания, он никак не выдал себя. Сейчас ему будет намного спокойнее уехать и полностью погрузиться в свадебные приготовления, если он будет знать, что с Цзян Чэном всё в порядке. Раз Лань Сичэнь желает поступить именно так, то Цзян Чэн не будет спорить с его решением. Впредь нужно будет держать себя достойно. В ордене Гусу Лань непозволительно практически любое взаимодействие супругов на публике. Удивительно, что Лань Цижэнь никак не высказался на тему того, что происходило за тем завтраком, в особенности, не отчитал ни Лань Сичэня, ни Цзян Чэна за то, что они себе позволяли подкладывать друг другу еду. Вероятно, для него даже такое поведение равняется разврату, происходящему в борделях. Цзян Чэн знает, что им сейчас не будет прощён даже мелкий промах. Поэтому, как бы Цзян Чэн ни хотел поддаться соблазну, как бы ни вожделел в данный момент Лань Сичэня, он сдерживает себя. Это не просто, ведь он прекрасно видит взаимное желание Лань Сичэня. Однако, есть вещи важные и важнейшие. «Тогда к свадьбе я прочитаю ту книгу, что принёс Цзян Усянь, и… — Цзян Чэн смущается даже от мыслей. — И узнаю, какими способами можно доставить удовольствие своему мужу». Цзян Чэн переводит взгляд на бумагу, не желая более думать о брачной ночи, но едва ли прочитывает несколько слов. Он не представляет, как произойдёт то же самое усыновление. У него достаточно поводов для беспокойства и кроме предстоящего торжества. Все его мысли сосредоточены на том, что Вэнь Юань скоро будет стоять перед тяжелым выбором. Цзян Чэн не знает, что чувствует по этому поводу — всё это слишком спонтанно. Он может лишь мысленно просить Небеса о том, чтобы они помогли Вэнь Юаню выбрать то, что принесёт ему благополучие. Цзян Чэн сомневается, что можно вот так неожиданно решать чью-то жизнь. Конечно, он согласен с доводами Лань Сичэня насчёт того, что для будущего Вэнь Юаня будет лучше, если он будет расти в обеспеченной всеми благами семье, но ведь счастье не только в этом заключается. Важно, чтобы ребёнок видел хорошее и внимательное отношение к себе… Как же всё сложно! Цзян Чэн и Вэнь Юань не знают друг друга некоторое время. Цзян Чэн задумывается о том, готов ли нести роль родителя двух детей, у которых большая разница в возрасте. Сможет ли он стать достойным и хорошим отцом, учитывая, что у него нет примера достойной отеческой фигуры? Цзян Чэн тяжело вздыхает. Он задумывается над ролью, которую сейчас играет в жизни Вэнь Юаня. Цзян Чэну сложно даётся анализ, потому что он едва ли вхож в семью Вэнь. Кого Вэнь Юань видит в Цзян Чэне? Только «Гэгэ»? Или, учитывая одинаковое отношение к нему и к Сюэ Яну, ещё и наставника? Будет ли лучше ему вдали от родных? Цзян Чэн не знает. Он не может дать чёткого ответа, потому что… Потому что с Сюэ Яном всё по-другому. Сюэ Ян изначально был сиротой и босяком. У него не было никого, кто мог бы позаботиться о нём. Другое дело Вэнь Юань. У него всё ещё есть семья. У него есть Вэнь Цин и Вэнь Нин, которые, конечно, не смогут заменить ему полноценную семью, хотя бы потому что вряд ли смогут когда-нибудь найти человека, который полюбит их, не обращая внимания на их фамилию. Однако, они — кровные родственники Вэнь Юаня. Уже только это даёт им большее преимущество. «На Чуньцзе А-Юань сказал, что мы могли бы стать одной семьёй, — Цзян Чэн пытается хоть как-то убедить себя в том, что всё это — хорошая идея. Он нервно покусывает губу. — Значит, может, он и воспринимает меня, как близкого человека? У детей его возраста видение мира ещё гораздо проще… Как он вообще отреагирует на эту новость?» Лань Сичэнь откладывает кисть: — Всё готово, — он ставит на письмо свою личную печать. — Спасибо, — и это более, чем простая благодарность. — Если всё будет так, как ты задумал, я буду очень счастлив. Лань Сичэнь улыбается: — Ну и где мои подарки? — он переводит всё в шутку, словно всё, что он сделал — незначительно. Цзян Чэн фыркает и отстраняется: — А мои где? — У меня нет с собой подарка для тебя прямо сейчас, — с неким смущением признаётся Лань Сичэнь. — Я оставил его в своих гостевых покоях. «Не помню, чтобы ты туда заглядывал», — Лань Сичэнь старался ни на мгновение не оставлять его. Они пропустили время обмена подарками. Заботы и переживания захватили их ум. Цзян Чэн хорошо спрятал подарок для Лань Сичэня, чтобы его никто случайно не нашёл — вот одна из причин того, почему он не вспомнил обо всём ранее. Причина того, что он вспомнил, глядя на волосы Лань Сичэня, заключается в сути подарка. Цзян Чэн долго не знал, что подарить человеку, который получает всё, что пожелает. Он так и не придумал ничего оригинального: всё казалось недостаточно хорошим для Лань Сичэня. Лишь нефритовая шпилька отчасти отражала чувства, что Цзян Чэн желал бы вложить в подарок. Она в точности повторяла то украшение для волос, что когда-то подарил ему Лань Сичэнь. Цзян Чэн заказал её ещё до того, как узнал историю, связанную с матерью Лань Сичэня. Сейчас это кажется удивительным совпадением, но ещё тогда Цзян Чэн вкладывал в этот подарок особое значение. Он вытаскивает из мешочка цянькунь тщательно запечатанный свёрток, и улыбается от того, что у них с Лань Сичэнем действительно всё не так, как положено. Ну кто дарит подарок уже после праздника, стоя друг перед другом в одних нижних одеждах? А вот они дарят. Молча, без каких-либо пожеланий. Лань Сичэнь принимает свёрток с большой радостью. — Какой второй? — спрашивает Цзян Чэн. — Кто? — Лань Сичэнь, тянувшийся поцеловать, притормаживает. — Подарок, — серьёзно напоминает Цзян Чэн. — Что ты хочешь? Говори. — Я хочу… — Лань Сичэнь явно не был готов к такому вопросу. — Хочу… «Ну же, — Цзян Чэн нетерпеливо поправляет волосы, которые уже пора бы расчесать, да и вообще следовало бы перестать быть таким ленивым и привести себя в порядок. — Даже А-Юань и А-Ян быстро бы справились с этим вопросом». — Хочу, чтобы впредь только я видел тебя с распущенными волосами, — Лань Сичэнь мило улыбается и наконец целует Цзян Чэна. — Вот, что я хочу. Цзян Чэн закатывает глаза: — Как будто до этого так не было, — а он подумал, что за шуткой Лань Сичэня скрывается какое-то потаённое желание, которое вслух не говорят. — Это хорошо, — незамаскированное собственничество и довольство. Он идёт умываться, краем глаза следя за тем, как собирается Лань Сичэнь. Всё это похоже на размеренную совместную жизнь, которой они ещё не могут насладиться сполна. Они просыпались и засыпали вместе много раз, но всё ещё не как супруги. Делили некий быт, как сейчас. Становились друг другу всё ближе и ближе. Они скоро станут одной семьёй. Как-то не верится даже. Цзян Чэн слоняется туда-сюда, приводя себя в порядок. Он невзначай иногда задерживает взгляд на письме Лань Сичэня, всё ещё лежащем на столе. Узнать ответ на него почему-то страшнее, чем выйти на поле боя. Цзян Чэна не покидает ощущение, что из-за него Вэнь Юань постоянно чего-то лишается. Сначала он разрушил поселение, в котором побочная ветвь клана Вэнь пережидала войну, потом госпожа Вэнь пожертвовала своим ядром, сейчас же Цзян Чэн как будто требует от Вэнь Юаня, чтобы он отринул тех родственников, что у него остались. «Как я могу требовать от А-Юаня подобного даже для его блага? — Цзян Чэн тяжело вздыхает, расчёсывая волосы. — Да и зачем ему уезжать? Ради меня, что ли?» Вдруг его кусают в районе поясницы: — Лань Хуань! — Цзян Чэн вздрагивает всем телом. Это было совсем не больно, но очень неожиданно. Особенно, учитывая, что он очень крепко задумался. — Ты снова тревожишься, — Лань Сичэнь целует место укуса. У него иногда очень своеобразные методы выразить свой протест. Лань Сичэнь заключает Цзян Чэна в свои руки со спины, что, кажется, является его самым любимым вариантом объятий. Во всяком случае, он делает так каждый раз, как только предоставляется возможность. — Почему? «Он не поедет со мной. Он не согласится, — убеждённо отчеканивает Цзян Чэн у себя в голове. — Это слишком спонтанно, он не подготовлен. У него не будет достаточно времени всё хорошо обдумать, да и он ещё совсем мал, чтобы принимать такие решения…» Цзян Чэн и сам не замечает, что как всегда пытается оттолкнуть прежде, чем ему доставят боль. Так было со всеми, кто хоть как-то пытался стать к нему ближе. Цзян Чэн не может объяснить того, чего не понимает, чего не замечает, потому что его разум всегда так реагировал, всегда предотвращал то опустошающее разочарование, которым его жизнь была переполнена с самого рождения. Судьба научила его выживать именно таким способом, потому, даже понимая свою противоречивость, желая поделиться тем, что внутри, он не может этого сделать, потому что он родился и вырос таким. Он даже не понимает, что будет означать отказ Вэнь Юаня. Станет ли это заявлением того, что Цзян Чэна он любит менее, нежели свою семью? Это логично, ведь не Цзян Чэн растил его и заботился о нём всю жизнь. Доказательством того, что Цзян Чэн не был прощён Вэнь Юанем? Если бы это было так, то он бы не лез на руки Цзян Чэна… Он всё понимает, всё может себе объяснить, но продолжает не понимать, почему боится услышать отказ, почему у него всё замирает внутри, почему он сопротивляется изо всех сил лишь бы не услышать правду. — Мы защитим его в Облачных Глубинах? — как-то отрешённо спрашивает Цзян Чэн. — От чего? — уточняет Лань Сичэнь. Цзян Чэн тяжко вздыхает: — От мира. Без Лань Сичэня Цзян Чэн беззащитен в Гусу. Он чужак, нежеланный член семьи. Нельзя за день, месяц или год приобрести уважение. Цзян Чэн ведь не простит себе, если с Вэнь Юанем что-то случится — он ведь внук госпожи Вэнь. Когда Цзян Чэн начал присматривать за Вэнь Юанем, то он не был брошенным ребёнком, но его избивали и презирали другие люди. Просто повезло, что над Вэнь Юанем не надругались другими, более изощрёнными и жестокими способами. Цзян Чэн стал стеной для него, нежной, твёрдой рукой. Он защищал его, баловал и поучал. Зачем он так старался? Какая выгода ему от этого? Какая честь? Быть может, главная причина, почему Цзян Чэн так упирается — это то, что на самом деле он привязан к Вэнь Юаню намного больше, чем осознаёт. Он никогда не был для Цзян Чэна учеником, никогда не был кем-то, кого можно отнести в определённую группу людей. Тем не менее, Вэнь Юань всегда сопоставлял Цзян Чэна своей семье. Без особой цели, ведь Цзян Чэн никогда не показывал желания слышать это, чтобы удовлетворить свою гордыню — у него никогда не было надобности быть кем-то особенным для Вэнь Юаня, но он был и продолжает быть. Цзян Чэн смог одним своим жестом приструнить общественность, но что он сможет сделать в Облачных Глубинах? Как ему оберегать Вэнь Юаня там? — Мы защитим его и научим, как постоять за себя самого и за других, — Лань Сичэнь целомудренно целует волосы Цзян Чэна. — Тогда… Отпусти меня, — Цзян Чэн заставляет себя прислушаться к Лань Сичэню. Пойти с ним по тому пути, которым должны идти супруги — одному и тому же. — Нам следует скорее одеться. Впредь он старается всё делать быстро, чтобы не выдавать своей рассеянности, и быстрее приступить к медитации. Он никогда не задумывался о роли Вэнь Юаня в своей жизни. Это не чужой ребёнок, но и не его. Цзян Чэн заботился о нём — только он мог сделать это. Зачем? Зачем он это делал? Чтобы сейчас рвать душу от переживаний?! Кто бы мог знать, что всё так обернётся в конце концов? Стать для Вэнь Юаня приёмным отцом… Цзян Чэн никогда не сможет заменить ему родителей. Никогда. И всё-таки, как он относится к Вэнь Юаню? Так же, как и к Сюэ Яну? Нет, эти чувства не одинаковы полностью. За Сюэ Яна он гораздо больше беспокоится ввиду всех обстоятельств, Сюэ Яну он дал гораздо больше из-за разницы потребностей. Но… Будь Вэнь Юань одного с Сюэ Яном возраста, не дал бы Цзян Чэн столько же и ему? Он бы не жалел денег, Цзян Чэн далеко не беден. Поделиться достатком — одно, но что кроме этого? Цзян Чэн не знает. За Сюэ Яна он ведь не собирался умирать, но, когда нужно было действовать, Цзян Чэн не медлил. И ни разу не пожалел. «Справлюсь ли я…?» Они садятся медитировать. Цзян Чэн крепче чем нужно сжимает руки Лань Сичэня и опускает веки. Он отдаётся воле судьбы. Что бы ни было, пусть будет то, что приведёт к счастью Вэнь Юаня. Цзян Чэн очищает свой разум от посторонних мыслей и впускает в себя ци Лань Сичэня. Всё это почему-то успокаивает, даёт уверенности в грядущем дне. Цзян Чэн не любит ситуации, над которыми не имеет контроля, но сейчас ему действительно ничто не подвластно. Наверное, у него с Сюэ Яном всё-таки более крепкая связь, но это не значит, что он и с Вэнь Юанем не сможет дойти до такой же. Если не удалось спасти Сюэ Яна в более раннем возрасте, то почему бы и не сделать этого с Вэнь Юанем? Общество сделало его монстром, который почему-то тоже виноват в войне, хотя Вэнь Юань никогда оружия ещё в руках не держал, даже тренировочного — рано ещё за меч браться. Стрельба из лука для Цзян Чэна не в счёт. Так что же может вырасти из ребёнка, которого все ненавидят ни за что, который остался без защиты и пережил много лишений? Глупо утверждать, что в его сердце не будет копиться злоба, даже если он будет стараться быть добрым. В конечном итоге всё может закончиться очень прискорбно. Кровь гуще воды, а в клане Вэнь было много поехавших кровопийц и душегубов, которые своих родственников не особо щадили, не говоря уже о посторонних. Вэнь Юань — добрый мальчик, который заслуживает своё имя. Но это пока. Он уже столкнулся с жестокостью мира. Чем больше он будет взрослеть, тем больше ему будет открываться истинная суть вещей. Цзян Чэн предпочитает не оставлять всё на волю судьбы — нельзя оставлять Вэнь Юаня на тех, кто не обладает силой, никак нельзя. Его должен кто-то направлять к благочестивому пути. Что бы Вэнь Юань ни решил, Цзян Чэн не сможет покинуть его. Раз он пообещал, что Вэнь Юань всегда может к нему обратиться, значит, так тому и быть. «Цзян Усянь не достаточно компетентен для заботы об А-Юане, — первая мысль Цзян Чэна после медитации. Он задумчиво смотрит на Лань Сичэня. — О чём я вообще думал, когда просил его о чём-то? Цзян Усянь ещё слишком незрел для этого!» Лань Сичэнь мягко улыбается: — О чём ты думаешь? — О том, как хорошо, что именно ты будешь моим мужем, — от внутренней дрожи не осталось и следа. — Моему сердцу вполне спокойно, когда я думаю о нашем совместном будущем. — Я счастлив слышать это, — облегчённо улыбается Лань Сичэнь чему-то своему. — И мне совсем не хочется расставаться с тобою ни на мгновенье… — Останьтесь хоть на завтрак, — Цзян Чэн злится на Лань Цижэня. — Дядя решил, что мы можем обойтись без этого, — такой развитый уровень ядра, как у Лань Сичэня или Лань Ванцзи, позволяет с лёгкостью не есть несколько дней, не то что пропустить приём пищи. «С чего это он вдруг так решил? Не терпится уехать в свой монастырь? — Цзян Чэн хмурится и рывком поднимается на ноги. Ох, как он недоволен! — До свадьбы всего ничего, но… Но, кажется, уже соскучился, хотя ты, Лань Хуань, всё ещё со мной!» — Душа моя? — Лань Сичэнь наверняка озадачен поведением Цзян Чэна. — Нам пора выходить, — что-то тянет в груди. — Да, ты прав, — Лань Сичэнь встаёт следом и скрупулёзно поправляет ханьфу. — Лучше прийти чуть раньше, чем опоздать. Цзян Чэн поджимает губы, ничего не отвечая. Он оставляет письмо на столе. Слуги, что будут убирать покои после сна, отнесут его, куда следует. Цзян Чэн нехотя одевает накидку. Когда он оборачивается на Лань Сичэня, то натыкается на влюблённое, грустное выражение глаз — ему не хочется уезжать. Взгляд Цзян Чэна мечется по лицу Лань Сичэня, будто он видит его в первый раз. Они, не сговариваясь, приближаются друг к другу, обнимаясь. Цзян Чэн не хочет ничего говорить. По спине Цзян Чэна скользят крепкие руки, которые тоже не желают отпускать. Как же они трепетны и жадны. Он прижимает Лань Сичэня к себе и ужасно жалеет, что между ними остаётся несколько слоёв одежды. Хотелось бы ощутить Лань Сичэня полностью. Цзян Чэн глубоко вдыхает запах Лань Сичэня, будто он уже не запечатлел его, не запомнил — тщетная попытка оставить частичку Лань Сичэня в своих лёгких на дни разлуки. Если бы ему только сказали год назад, что появится человек, который лишь одним своим присутствием затмит всех, кого Цзян Чэн когда-либо знал, то он не поверил бы. Лань Сичэнь целует его в лоб. Мало. Этого настолько мало, что Цзян Чэн с трудом держит себя в руках. Цзян Чэн не обладает такой же выдержкой, как и Лань Сичэнь. Они должны вести себя прилично, они должны быть выше этого. Вскоре им придётся мириться с жёсткими правилами. Всё должно быть прилично. Они должны показать Лань Цижэню то, что достаточно взрослы и понимают свои обязанности. — Ты проиграл мне желание, — Цзян Чэн поверить не может, что у него язык повернулся сказать такую глупость. — Когда это? — усмехается Лань Сичэнь. Цзян Чэн шумно выдыхает: — Когда мой конь пришёл к лесу первым. — Мы не ездили вместе верхом, — недоумённо подмечает Лань Сичэнь. — Ездили, — Цзян Чэн проводит кончиками пальцев по шее Лань Сичэня. — В моём сне. Медитация помогла успокоить дух, но Цзян Чэн испытывает слишком большой голод, чтобы она успокоила и тело. Он сминает губы Лань Сичэня, пока к нему прижимаются всем телом. Целует осторожно, без языка и зубов, чтобы не осталось следов. В нём плещется столько чувств, что он, кажется, может из-за них задохнуться. Лань Сичэнь не удивлён его выходкой — он с готовностью отвечает на поцелуй, словно сам только этого и ждал. Цзян Чэну бы следовало вести себя скромнее, но кто бы знал, что пробудит в нём Лань Сичэнь. Они ласкают друг друга настолько, насколько вообще позволяет ситуация. Цзян Чэн ловит каждый вздох Лань Сичэня. Он хотел бы сегодня большего. Он хотел бы, чтобы вместо медитации, они сделали друг другу очень хорошо. Они не могут оторваться друг от друга. Как бы долго они ни целовались, этого всегда не достаточно, всегда хочется больше. Цзян Чэн, начав поцелуй первым, первым его и заканчивает, понимая, что ещё немного — и забудет о том, что нужно быть аккуратным. Он смотрит на губы Лань Сичэня, проверяя, всё ли хорошо, и большим пальцем вытирает нижнюю губу, избавляя её от влажного блеска. — Ты тоже снись мне, — из-за того, что глаза Лань Сичэня с поволокой, кажется, что он произносит мысли вслух. Они выходят, держась на небольшом расстоянии, недостаточном, чтобы незаметно взять за руку. В принципе, это не так уж и важно. Им и так этого делать не следует. Холодные горы Облачных глубин не терпят горящей страсти. Однако, если тело и способно продрогнуть под порывами ветра, то душа — никогда. Цзян Чэн отпускает Лань Сичэня не с тяжёлым сердцем, а с уверенностью в своём будущем муже. Душа Цзян Чэна спокойна рядом с ним. Будь, что будет. Они пытаются сделать всё, чтобы быть счастливыми. Сначала они заходят в гостевые покои, в которых якобы расположился Лань Сичэнь, что, конечно же, не правда. Удивительно, что свёрток для Цзян Чэна лежит прямо посередине стола. Это даже в каком-то смысле гениально: ни слуги подарок не тронут, так как он лежит на видном месте и уж точно не является мусором или посылкой, ввиду отсутствия адресата, ни Цзян Чэн не увидит, ведь у него нет смысла заходить сюда. — День и ночь на воде… Я от вечных скитаний устал, — он протягивает Цзян Чэну его подарок. — Красота этих волн и ветров неподвластна словам. Цзян Чэн ничего не отвечает, вместо этого целуя Лань Сичэня в щёку и тут же отстраняясь, чтобы не искушать их обоих. Он прекрасно понимает смысл сказанных строк. Ему интересно, что подарил ему Лань Сичэнь, но ещё больше ему хочется узнать реакцию Лань Сичэня на то, что выбрал для него Цзян Чэн. Он не отдаст подарок слугам, чтобы они отнесли всё в комнату. Цзян Чэн прячет свёрток в мешочек цянькунь, чтобы не оставлять, не потерять, не повредить. Он не хочет ни с кем делить вообще что-либо связанное с подарком Лань Сичэня, как будто оберегая сокровенность их действий и слов. Они наконец выдвигаются к месту, где им придётся разлучиться. Цзян Чэн беспокоится, что они с Лань Сичэнем придут последние, что несомненно отрицательно скажется на отношении Лань Цижэня к ним. Цзян Чэну то ничего не будет, а вот Лань Сичэнь может выслушать нравоучения. В Цзян Чэне почему-то возрастает чувство несправедливости из-за того, что Лань Ванцзи так превозносится Лань Цижэнем. Он понимает, что никак не может повлиять на отношение Лань Цижэня к Лань Сичэню, но почему-то хочется, чтобы Лань Сичэнь получал то, что по мнению Цзян Чэна он заслуживает. Они не приходят последние. Лань Цижэнь уже ждёт всех, но Лань Ванцзи и Цзян Усяня всё ещё не видно. Видно, не только Цзян Чэну и Лань Сичэню тяжело прощаться. — Доброе утро, учитель Лань, — Цзян Чэн кланяется первым. — Дядя, — Лань Сичэнь учтиво соблюдает правила приличий. Лань Цижэнь молча приветствует их. Он взглядом задерживается на Цзян Чэне. Что ж, по-видимому, Лань Цижэнь не желает — с ним — вести беседу. Это вполне объяснимо. Цзян Чэн бы тоже не хотел разговаривать с кем-то, кто ему неприятен. Его не беспокоит отношение Лань Цижэня к нему. Цзян Чэн — не тот человек, который будет стараться кому-либо понравиться. Он знает, что у него тяжёлый характер, и потому живёт так, как считает нужным, не оглядываясь на людское мнение, но всегда думая о том, как те или иные поступки скажутся на других. Позади слышатся шаги. Цзян Чэн замирает, прекрасно зная, что за люди идут к ним. Он не оборачивается только из-за силы воли, хоть и очень хочется. Взгляд Лань Цижэня становится более строгим и холодным, будто таким образом он унимает свои эмоции. Как только Цзян Усянь попадает в поле зрения, Цзян Чэн тут же впивается в него взглядом. Цзян Усянь улыбается Лань Цижэню: — Приветствую вас, учитель Лань. Это сбивает Цзян Чэна. Цзян Усянь совсем не выглядит таким, каким описывал его Лань Ванцзи. Цзян Чэн не чует вони, исходящей от пьющего человека, как и аромата благовоний. Следовательно, Цзян Усяню нечего было скрывать. Он не выглядит надломленным или подавленным. Совсем нет. Держится, как и подобает главе великого ордена — это то, что так долго требовал от него Цзян Чэн. Он не сказал бы, что Цзян Усянь менее весел, чем обычно. В голове зреет диссонанс из-за слов Лань Ванцзи и того, что видят собственные глаза Цзян Чэна. Он хоть и до сих пор зол на Цзян Усяня за его поступок, но его сердце не могло не смягчиться и не болеть. Лань Ванцзи пришёл и буквально умолял его о разговоре с Цзян Усянем. Цзян Чэн понял, что Цзян Усяню нужно это, что он мучается из-за разлада между ними, как и сам Цзян Чэн. Не ему первому идти на примирение, потому что не он здесь виноват, но Цзян Чэн ждал того, что Цзян Усянь всё же решится на беседу. — Благодарю главу Цзян за гостеприимный приём, — Лань Цижэнь кланяется, потому что он по статусу ниже Цзян Усяня. Как бы Лань Цижэнь ни относился к нему, а устав есть устав. «Что-то мне подсказывает, что он не желал бы видеть Юньмэн, а вместе с ним и Цзян Усяня ещё очень долгое время». — Пристань Лотоса всегда рада гостям, — Цзян Усянь мельком смотрит на Лань Ванцзи, явно не имея в виду Лань Цижэня. — Желаю вам всем лёгкой дороги и попутного ветра. Цзян Чэн ищет хоть что-то, за что можно зацепиться, чтобы понять, играет ли Цзян Усянь или нет. Действительно ли ему так плохо, что сам Лань Ванцзи пришёл к Цзян Чэну на поклон. Цзян Чэн пристально смотрит на его лицо, пытаясь заметить следы своих кулаков, но к своему облегчению, ничего не замечает кроме слегка бледного цвета лица и часто моргающих глаз. Всё это можно списать на сонливость от раннего подъёма, но стоит ли искать в этом более глубокую причину? Руки Цзян Усяня сжаты в кулаки, что выдаёт его внутреннее напряжение, но можно ли найти в этом что-то помимо отсутствия непринуждённости в общении с Лань Цижэнем? Цзян Усянь ни разу не посмотрел в его сторону, и Цзян Чэн не может понять, что это значит. Ему не достаточно того, что он видит и слышит. «Лань Ванцзи ошибся, ему не нужно… — Цзян Чэн хмурится. — Ну и действительно, зачем? Прощения он у меня уже во время драки попросил, на ноги меня поставили, у него тоже всё зажило! Намерения были у него якобы добрые, действительно, о чём нам говорить! Для него всё наверняка уже в прошлом!» — Благодарю главу Цзян, — Лань Цижэнь оголяет свой меч, вливая в него духовную энергию. — Не смею вас более задерживать. «Пора прощаться». Цзян Чэн как-то неожиданно для себя хочет коснуться ладони Лань Сичэня. Внимательно смотря на присутствующих, готовый осечь своё намерение в любой момент, он незаметно для других берёт Лань Сичэня за мизинец. Его слова должны принадлежать только одному человеку. Никакого открытого проявления чувств даже на такую немногочисленную публику не допустимо. Цзян Чэн уже не единожды позволил себе лишнего при Лань Цижэне. Достаточно. — «Береги себя», — он скорописью вычерчивает иероглифы на внутренней стороне ладони, и поспешно убирает руку, будто желая сменить положение тела. Эти слова почему-то кажутся очень важными. Цзян Чэн смотрит на Лань Сичэня, чтобы понять, поняли ли его. Лань Сичэнь легко кивает, смотря ему прямо в глаза. Лань Цижэнь первым встаёт на меч, потому Лань Ванцзи и Лань Сичэнь следует сделать то же самое. — Всего доброго, — Лань Сичэнь тоже прощается с Цзян Усянем, как подобает. Он встаёт на меч, не отрывая взгляда от Цзян Чэна. Они уже попрощались, потому ничего не говорят друг другу. Видимо, как и Цзян Усянь и Лань Ванцзи. Лишь смотрят. Они поднимаются в воздух одновременно, как по негласной команде. Лань Цижэнь, как старший, летит спереди. Они быстро набирают высоту и пропадают в небосводе. Цзян Чэн вновь переводит взгляд на Цзян Усяня. Глядит открыто, не таясь, и даже так Цзян Усянь и не думает посмотреть на него хоть раз. Цзян Чэн ждёт сам не знает чего — они оба не уходят. Цзян Усянь продолжает смотреть на небо, игнорируя тяжёлый взгляд Цзян Чэна. Ему нечего сказать Цзян Усяню. Не он здесь должен первый заговорить, но Цзян Усянь молчит. «Легче забыть! — Цзян Чэн разворачивается на пятках, быстрым шагом удаляясь в свои покои. В груди тянет, но раздражение отвлекает его от причины своего паршивого настроения. — Оборотень побрал бы этого Лань Ванцзи! И не только его!» Хочется обернуться, но он заставляет себя не делать этого.