Сорванный лотос

Ноченька лунная, звёздная, ясная… Последняя в доме родном. Пристань Лотоса спит. Цзян Чэн стоит на коленях в Храме Предков — с Юй Цзыюань прощается. Благовония перед всеми зажёг в знак почтения, но смотрит только на её поминальную табличку. Скоро уж не свидятся. Смотрит Цзян Чэн на выведенные иероглифы, словно в её глаза заглядывает. Больше нет никакого надрыва, нет обиды или чувства вины — лишь тоска. Он не знает, что ему сказать. Этим утром он покинет Пристань Лотоса… Не выполнив долга перед предками, на Цзян Усяня переложив… Во многом провинившись, не оправдав надежд… Думает о своём. Вспоминает детство, отрочество, юность… Много было хорошего, плохого тоже. Ничего уж не изменить. Цзян Чэн характером в Юй Цзыюань пошёл. Теперь, оглядываясь назад, он понимает: он был её любимым ребёнком. Цзян Чэн благодарен ей за всю любовь, которую она ему смогла дать, несмотря на её непростую жизнь. Юй Цзыюань всегда стремилась к идеалу воина: холодного и бесчувственного лезвия меча, идеально знающего свою роль. Лишь её вспыльчивый характер не дал ей стать похожей на воспитанников ордена Гусу Лань. Цзян Чэн всю жизнь верил, что так оно и есть, что он является таким же клинком в её руках, если бы… Если бы Юй Цзыюань не обняла его однажды, понимая, что умрёт в битве за Пристань Лотоса. Это сломало её образ, выстраиваемый годами, показало её истинную, глубоко скрываемую нежную и ранимую душу. Всё он понял, всё осознал, всё принял. И всё-таки, как же много недосказанности между ними осталось. Даже после смерти она ни разу не заговорила с ним откровенно, всё гордость и авторитет берегла. Цзян Чэн такой же: Сюэ Яну никогда о своих проблемах не говорил и не скажет. Таков кровь от крови и плоть от плоти сын Юй Цзыюань. Цзян Чэн опускает голову до земли. Больше нечего ему у Юй Цзыюань просить, больше нечего ей дать. Только осталось поблагодарить. За то, что родился… За то, что мучился… Радовался, плакал, обучался — за всё… Да и если бы мог, то не за себя бы молил: лишь бы потомкам Пристани Лотоса сопутствовали трезвый ум и сильные руки, лишь бы расцветал орден Юньмэн Цзян, возносился по влиянию и укреплялся на землях своих, лишь бы никто не посмел более напасть, лишь бы главы Пристани Лотоса были независимы в своих решениях, лишь бы в семье Цзян всегда был мир и покой, лишь бы реки и озёра Юньмэна вовек не иссохли, ведь здесь нет и не будет жизни без них. — Спасибо Вам, Матушка… — за всё. — Спасибо… Спасибо. Цзян Чэн поднимается с колен. Он должен попрощаться ещё с одним дорогим ему человеком… Цзян Чэн направляется к дому семьи Вэнь. Возле него находится траурная постройка, в которой, даже несмотря на зиму, живут Вэнь Цин и Вэнь Нин, держащие траур цзыцуй годичный без посоха. Цзян Чэн тихо открывает дверь в главный дом. Прислушивается. Тихо. Посередине строения на самом видном месте стоит гроб госпожи Вэнь. Чувство вины наводнением переполняет душу. Цзян Чэн чувствует себя неправильно: как будто он забыл, как будто является неблагодарным выродком. Мужчиной себя считает ещё, как же, а самому духу не хватало прийти раньше. Цзян Чэн приближается к гробу. Ком застревает в горле, когда он видит тело госпожи Вэнь. Бледное, холодное и обездвиженное. По щеке против воли скатывается слеза. А потом ещё и ещё. В беззвучной темноте, чтобы никто не увидел. Думал он, что уже всё выплакал, смирился с утратой, всё обдумал. Нет. Совсем нет. — Простите, что задержался, Тётушка, — отойдя на несколько шагов, он опускается на колени, кланяясь в пол. — Я так сожалею… Я так благодарен… Мне будет не хватать Вас. Через два дня настанет двадцать первый день с её смерти, но Цзян Чэна уже не будет в Пристани Лотоса. Может, так и лучше, легче… Захотел бы он встретиться с её душой, умолять о прощении, в последний раз просить о мудром слове, да выплакаться в конце-то концов, пришёл бы раньше. Однако, прощения Цзян Чэн искать не будет, поскольку не считает, что имеет на это самое прощение право. Всё уже сказано. Даже если бы он у её гроба день и ночь на коленях стоял, это бы ничего не исправило. Цзян Чэн отчего-то чувствует себя как непочтенный внук, который не ценил своего члена семьи пока тот был жив, а после смерти осознал ошибку и слёзы льёт, но так ничему и не учится. — Вы много раз приглашали меня в гости поговорить, проведать, попробовать Вашу еду, чай с Вами попить… — совесть удавкой обвивается вокруг шеи. — Лишь когда у меня что-то случалось, я… А так всё времени не было… Почему-то мелкая деталь, вкус, уже навсегда утерянный, очень сильно колет сердце. Такие блюда можно заказать на любом постоялом дворе, но именно этих уже не попробовать никогда. Цзян Чэн совсем не по еде скорбит — по драгоценному времени, которое они не разделили. Цзян Чэн почему-то забыл, что госпожа Вэнь, как и все люди, по натуре своей, смертна. Нет, он помнил, он знал, но чтобы… Так неожиданно и быстро… А ведь он хотел уделить ей много внимания перед отъездом, хотел как следует попрощаться и удостовериться, что у неё всё хорошо… Но вот случилось несчастье с Цзинь Цзысюанем, а потом ещё и ещё — так и не успел Цзян Чэн самостоятельно обнять госпожу Вэнь и поблагодарить за всё лично… Потому и плачет, что нет ему оправдания, что нужно было раньше думать и ценить. Вот он, маленький мальчик, о котором давно забыл взрослый Цзян Чэн: ранимый, привязанный и искренний. Перед Юй Цзыюань плакать ни в коем случае нельзя, а здесь — не сдержаться. — У меня сейчас всё хорошо благодаря Вам. Скоро свадьба… — Цзян Чэн говорит порывисто и скомканно. Голос срывается. «Я хотел, чтобы вы посетили её и были дорогим гостем», — остаётся невысказанным. — Мы с Цзэу-цзюнем приняли решение усыновить Вашего внука. Это позволит А-Юаню получить то, что должно было достаться ему по рождению. Так будет лучше для него. В Юньмэне он бы так и остался слугой… — Цзян Чэн горько усмехается. — Знаю, Вам не нравит… Не нравилось в Гусу. Мне тоже. Я бы хотел закончить свой жизненный путь здесь, в Пристани Лотоса, а не в горах Гусу. Как же Цзян Усяню повезёт… Глубоко скрываемое нежелание уезжать из Юньмэна неожиданно легко срывается с губ самым большим откровением. Живым о таком не поведать. Нельзя. Слабость всё-таки. Хотела ли бы госпожа Вэнь, чтобы её жизнь закончилась в другом месте? О чём она думала перед смертью…? Нет. О ком? Наверняка о своих дорогих людях, о событиях, связанных с ними. — Я никогда не забуду вашу доброту, — ни в первую, ни в последнюю их встречу. — И буду помнить о ваших наставлениях… Этот Цзян благодарит Вас за всё от всего сердца. Он не помнит, сколько стоит, низко склонившись. То ли мгновение, то ли час, то ли больше. Что странно, в голове нет ни мысли. Однако, когда он уходит, на душе не остаётся тяжести, будто действительно попрощался с госпожой Вэнь, словно она снова забрала все печали и окутала заботой. Не сворачивает он к своим покоям. Долго бродит по территории резиденции, мысленно прощаясь с каждым зданием, с каждым водоёмом, с каждой тропой. Пристань Лотоса повсюду роскошно наряжена красными украшениями в преддверии радостного события — союза между двумя великими орденами. Цзян Усянь не пожалел денег, чтобы соответствовать масштабу торжества. Цзян Чэн останавливается на пристани, лишь бы не видеть всего этого. Здесь они постоянно купались с покойными шиди и шисюнами, здесь его обняла Юй Цзыюань, здесь он стал хозяином Цзыдяня… Уезжать в Облачные Глубины он будет тоже отсюда. Он присаживается на доски, устремляя взгляд на водную гладь. Уже завтра они с Лань Сичэнем официально станут частью нового и крепкого союза. Впредь всё действительно будет поровну: все заботы, счастье и печаль. Нечему будет укрыться. Вместе с этим на его плечи опустится огромное бремя ответственности. Впредь его домом станет другое место: не за Юньмэн будет подниматься меч, не его честь оберегать, не по своим порядкам жить. Всю жизнь подчиняться чужому слову и правилам ордена Гусу Лань… Цзян Чэн не сожалеет о своём выборе. Однако, это не отменяет настойчиво нарастающего волнения. Он переживает обо всём: как бы завтра не споткнуться у всех на глазах и не выставить себя дураком, как бы выбрать правильную стратегию поведения и следовать ей, как бы не забывать о воспитании непоколебимого стержня в своих детях. Но, что самое главное, как бы, подчиняясь строгому уставу, не потерять себя в чужом доме. «Что бы сказала госпожа Вэнь, спроси я о том, что мне сделать, чтобы мой брак был достойным? — он усмехается. — Наверное, что нужно во всём стремиться к балансу… Это так, всё верно. Все знают, как надо вести себя для благополучного брака — столько трактатов написано. Но ведь знать не значит уметь! Сколько этих самых счастливых семей?! Да я ни одну за жизнь не видел! У всех проблемы, старайся или нет! Всё одно!» Пора бы отправиться спать, но Цзян Чэн знает, что не сможет — он так и не заснул после ночной охоты с Сюэ Яном… Как только голова касается подушки, в голове начинают всплывать образы, где Лань Сичэня женят на заранее выбранной деве, а брачный кортеж не доезжает до Юньмэна, потому что в Гусу случается обвал в горах или всадники выбирают иное направление, или конь Лань Сичэня неожиданно умирает в дороге и он получает серьёзную травму из-за падения. И вот в кошмаре рядом с Лань Сичэнем стоит прекраснейшая из дев, целует Лань Сичэня, а он — по долгу статуса отвечает ей, обнимает, а потом и вовсе…! Мысли эти всё ещё крутятся в Цзян Чэне по кругу, как бы он ни гнал их, становясь всё красочнее, реалистичнее, детальнее. Да и пора бы дать себе пощёчину и приказать успокоиться — а то снова проблемы с сердцем будут! «Да как же только здесь успокоиться?!» Сложный вопрос: скрыто ли желание в самом большом страхе? Есть ли в этом всём привычное избегание перемен и следование давно известному? Цзян Чэн, по нутру своему человек прежде всего стремящийся к стабильности, очень плохо переносит масштабные изменения, хоть вполне способен приспосабливаться. Разве не уделял он в последнее время больше возможного внимания детям или другим делам, лишь бы избежать беспокойных мыслей? Свадьба — очень противоречивый момент, наполненный стрессом сам по себе. Цзян Чэн замирает, слыша позади себя шаги. Ему не нужно оглядываться, чтобы узнать, кто позади него. Цзян Усянь садится рядом. Какое-то время он молчит, вглядываясь в водоём. Однако, если в прошлый раз тишины не вынес Цзян Чэн, то в этот — не выдерживает Цзян Усянь. — Чего не спишь? — он утайкой посматривает на Цзян Чэна. — Завтра будет долгий день. Цзян Чэн разминает плечи: — Подышать свежим воздухом хочу. Не подышать. Надышаться. — А ты чего? — Цзян Чэн не знает, что ещё спросить. — Не спится. Цзян Чэну тоже. Он постоянно обдумывает в голове завтрашнее празднество — только бы не испортить ничего, не сказать лишнего, не опозорить себя и Лань Сичэня в придачу. За него всё сделали. Ему остаётся лишь вести себя правильно. Цзян Усянь после некоторого молчания добавляет: — Ай, ворочался сегодня долго, никак заснуть не смог! Неспокойно на душе было. Всё никак понять не мог, почему. Почувствовал, что Цзян Чэн тоже не спит? Может, и почувствовал. Не зря же снова оделся и обошёл Пристань Лотоса, пытаясь понять, что не так. Существует же такое ощущение, как предчувствие. — Жаль, что нельзя искупаться, — Цзян Усянь склоняется, пальцами быстро прочёсывает воду, пуская вбок брызги. — И лотосы не цветут, — Цзян Чэн тоже хотел бы окунуться напоследок. И снова молчат. — Что-то лицо у тебя больно напряжённое, — Цзян Усянь всё никак язык за зубами не может удержать. — Разве ты не должен радоваться? Свадьба же по любви как-никак. Цзян Чэн в ответ только губы поджимает, да хмурый взгляд отводит. Так-то оно так. Всё по любви, а не по родительской договорённости и расчёту. Следует радоваться, ещё как. Цзян Чэну на это приходит иное размышление: а что если это со стороны Цзян Чэна возникнут непредвиденные проблемы? Вдруг по пути в Гусу на лодки нападут гули, хотя их там давно всех зачистили? Ну не было их — и что? Появиться неожиданно тоже могут! И что теперь получится? Скажут люди, что дурной знак, злого человека Лань Сичэнь выбрал, нужно с должности Верховного Заклинателя убрать, а то на Поднебесную обрушат Небеса несчастья — и до такого дойти может. Цзян Чэн знает, что за спиной всякое болтать будут, только вот уж сильно беспокоится, что Лань Цижэнь окажется прав и он действительно испоганит жизнь Лань Сичэню. Вот отчего поистине будет больно и паршиво. — Цзян Чэн, ты что… Передумал замуж выходить?! — Цзян Усянь аж на месте подпрыгивает от собственного предположения. Цзян Чэн переводит на него взгляд и смотрит, как на умалишённого. — Что ты молчишь? Серьёзно, что ли?! Нет, ну повернуть назад это будет сложно, но для меня нет ничего невоз… Ай! Цзян Чэн бьёт его по плечу: — Да успокойся! — однако, оттого, с какой готовностью Цзян Усянь готов ради него не побояться, развернуть даже свадебную процессию Верховного Заклинателя, внутренняя тревога немного утихает, хоть и неправильно всё это. — Не передумал я! — А чего тогда такой «весёлый»? — не унимается Цзян Усянь. — Не твоё дело, — Цзян Чэн только отмахивается. — Волнуешься, что ли, как всё пройдёт? — по резкому дёрганью со стороны Цзян Чэна, Цзян Усянь легко понимает, что попал в цель, и широко улыбается. — Да не переживай! Перед брачной ночью за час сходи в отхожее место да масла не жалей — и будет тебе счастье! Проверено опытом! — Да успокойся ты уже! — Цзян Чэн с праведным возмущением оттого, что такие слова произнесены не в дали покоев и не шёпотом, снова замахивается, но в этот раз промазывает. — Только одно на уме! Да не об этом я вообще думаю! Цзян Усянь успевает увернуться: — Ты чего? Трактат, что я дарил, прочитал ведь? — он подскакивает, чтобы убежать. — Да тихо ты! — Цзян Чэн хватает его за щиколотку, так что Цзян Усянь чуть не падает носом вперёд. — Очень хорошо! — с одобрением кивает Цзян Усянь. Он, пробуя высвободиться, спотыкается, налетает на Цзян Чэна, да так удачно, что сваливает их обоих с пристани в холодную воду. Они падают с громким всплеском. Благо, что у обоих по золотому ядру, так что они сразу выпускают ци, чтобы согреть тело. Цзян Чэн выныривает вторым. — Хорошо, что сейчас ночь и этого никто не видел, — мрачно заключает он. — Вот и искупались! — весело подмечает Цзян Усянь. Цзян Чэн хмыкает и быстро гребёт к берегу, скрывая усмешку. Понимает, что его дразнили намеренно, чтобы он отвлёкся. Тяжело делать шаги навстречу друг другу. Цзян Чэн, кажется, больше всего стал в этом неповоротлив. Они уже столько повидали, но какой прок от того, что они стали старше? Голова тяжелеет под грузом неудач, сердце болит сильнее и чаще, а слова застревают внутри. Каждый новый вызов судьбы вырывает из жизни по несколько лет. Не поумнели с годами, ещё чуть-чуть — и проснутся совсем чужаками. Какой тогда прок в богатстве и силе, если они отнюдь не властны над тем, что происходит в семье? Цзян Чэн выходит на берег первым, поочерёдно выливает из сапог воду и высушивает одежду тёмной ци. — Я буду скучать, — вдруг признаётся Цзян Усянь, стоя по пояс в воде. Цзян Чэн стыдливо отводит взгляд, не выдерживая той старой, детской искренности, что была с ними ещё до войны. Цзян Чэн бы никогда не смог произнести подобного, но Цзян Усянь — легко, потому что, как видно, он тоже от всей души желает наладить с Цзян Чэном отношения. Затопить наконец водой образовавшуюся пропасть, чтобы на лодке можно было переправиться на другой берег. — Приезжай хоть иногда. Пристань Лотоса всегда будет рада тебе, как и я. Что бы ни случилось, никогда не забывай: Юньмэн всегда прикроет твою спину, — на одном дыхании продолжает Цзян Усянь. — До позволения на брак, учитель Лань пожелал взять с меня слово, что впредь я буду отстаивать интересы исключительно ордена Гусу Лань. Он явно жалеет, что не настоял на том, чтобы никакой свадьбы не было, и потребовал у меня служить верой и правдой. Только после моего обещания, он оставил меня в покое. От моих действий теперь зависит не только моя честь, но и репутация самого Верховного Заклинателя, — он замолкает. Молчит и Цзян Усянь, опустивший голову, всё прекрасно понимая. Теперь Цзян Чэн будет в другой семье. Как же связи с Юньмэном уцелеть в таких условиях? Цзян Чэн сжимает кулаки, заставляя себя говорить дальше. — Когда пришло время моего ответа, я смотрел ему прямо в глаза и внимательно подбирал слова, чтобы поклясться в верности именно Лань Хуаню, но никак не ордену Гусу Лань. Цзян Усянь тут же подрывается к нему: — Цзян Чэн…! — Иди спать, — Цзян Чэн протягивает ему руку, обращаясь строгим тоном «старшего» брата. — Я тоже пойду. — Доброй ночи, — Цзян Усянь принимает помощь и выходит из воды, более не пытаясь начать новую ветвь разговора. — Да… — кивает Цзян Чэн, разворачиваясь. — Доброй. Они расходятся. Цзян Чэн благодарен Лань Цижэню за то, что он всё-таки позволил им с Лань Сичэнем стать семьёй. Лань Цижэнь, как и Цзян Чэн, рос, чтобы отдать всего себя своему ордену. Правда в том, что… Душа Цзян Чэна принадлежит прежде всего ордену Юньмэн Цзян. Его жизнь будет связана с этим местом до самой смерти, даже если впредь видеть его Цзян Чэн будет лишь изредка или во снах. Тем не менее, он никогда не предаст свой родной дом. Цзян Чэн прекрасно понимает Лань Цижэня. Он того же будет требовать от Лань Ванцзи: чтобы он не смел насаждать порядки своего клана после брака с Цзян Усянем, чтобы жил по правилам ордена Юньмэн Цзян… Вот такой вот Цзян Чэн человек: готовый ради своего, родного обманывать и хитрить даже перед одним из достойнейших людей Поднебесной. Понял ли это Лань Цижэнь? Или он, веря в благородство сына Юй Цзыюань, доверился ему? Цзян Чэну не хотелось поступать как непорядочный человек. Однако, он нисколько не жалеет о своём поступке. Цзян Усянь тоже понял это. Понял, что в пропасть уже давно пустили стремительный поток, который вскоре заполнит её до краёв, создав озеро — потому что Цзян Чэн никогда не сможет по-настоящему отказаться ни от Юньмэна, ни от Цзян Усяня, ни от Цзян Яньли. Цзян Чэн устало заходит к себе, снимает ханьфу и бросает как попало, валится на кровать и проваливается в поверхностную дрёму, замучившись от переживаний. Его не тревожит противоречие, которое живёт у него внутри. Во всяком случае, пока. Его решение ни в коем случае не значит, что Цзян Чэн будет навязывать Лань Сичэню свои интересы. Ничуть. Цзян Чэн понимает уготованную ему роль и будет верно следовать за своим мужем, а не бежать впереди него. Однако, если кто-то снова посмеет покуситься на независимость дорогого сердцу места, Цзян Чэн не останется в стороне. Конечно, он в некоторой степени виновен — Лань Сичэнь попрал традиции своего ордена ради Цзян Чэна, но Цзян Чэн не стремится присягнуть на непоколебимую верность ордену Гусу Лань. Для Цзян Чэна не проходит и мгновения, как его будит голос Вэнь Юаня. На деле минуло несколько часов — в покоях очень светло. Цзян Чэн, лёжа на животе, приподнимает голову с подушки, чувствуя головную боль и прислушиваясь. — Гэгэ ещё спит? — Вэнь Юань, видимо, с кем-то разговаривает. — Уже час коня давно настал. Почему так долго? Он снова заболел? А как же тогда свадьба? Её не будет? «Почему его голос повеселел на последнем вопросе?» — Молодой господин Цзян отдыхает, — тихо и скупо отвечает ему кто-то из слуг. — Иди отсюда, не мешай. — Впустить его! — приказывает Цзян Чэн, снова плюхаясь лицом на подушку и прикрывая глаза. Двери тихо скрипят. Слышится топот маленьких ножек. — Этот недостойный по своей грубой ошибке разбудил вас, — конечно же слуга спешит оправдаться. — Молодой господин Цзян, через пару часов начнётся торжество. Желаете ли вы прежде всего совершить трапезу? — Подайте чаю, — отвечает Цзян Чэн, слушая, как двери тут же закрываются. — А-Юань, иди сюда. — Прямо за ширму, Гэгэ? — Вэнь Юань колеблется. — А можно? — Сегодня можно, — Цзян Чэн приоткрывает глаза. — Подойди поближе, хочу тебе кое-что сказать. Ещё ближе. Давай. Когда Вэнь Юань уже вплотную подходит к изголовью кровати, Цзян Чэн ловко хватает его за щёчку, слегка сжимая. — А-Юань, ты же знаешь, что в Облачных Глубинах нельзя будет так себя вести: беспокоить кого-то, приходя к личным покоям? — он говорит спокойно, не ругает. — Нужно будет посылать слугу. Ты ведь помнишь об этом? — Помню, Гэгэ, — Вэнь Юань и сам прекрасно освобождается от «захвата», так что рука Цзян Чэна сразу же опускается на кровать. Этим пользуются, обхватывают запястье двумя ладошками. — Хорошо, — Цзян Чэн сонно щурится, лениво водя рукой из стороны в сторону, пока Вэнь Юань серьёзно, но тщетно пытается её словить и обездвижить. — А то скажут, что молодой господин совсем не ведёт себя так, как положено. Что мне тогда придётся сделать? А? Без сладкого на месяц оставить? С этими словами он начинает щекотать Вэнь Юаня, а тот — громко смеяться, только потом догадываясь отбежать. — Иди сюда, — Цзян Чэн широко улыбается. — Почему ты стоишь там? — Я боюсь, Гэгэ, — отвечает Вэнь Юань, хотя сам смеётся. — Боишься? — Цзян Чэн громко смеётся. — А ты не бойся. Вдруг Вэнь Юань снова приближается к нему, пытаясь защекотать Цзян Чэна, но проблема в том, что Цзян Чэну всё нипочём, а Вэнь Юань щекотку очень даже боится. Так что ему снова приходится ретироваться на своё место, где Цзян Чэн, лёжа на кровати, его не достанет. — Так нечестно, Гэгэ! — обиженно заявляет Вэнь Юань. Цзян Чэн не может удержаться, чтобы не захохотать, видя, как дуется Вэнь Юань. Он манит подойти ближе. Вэнь Юань активно вертит головой, чем ещё больше веселит Цзян Чэна. Правда, Вэнь Юань не упускает ещё нескольких попыток приблизиться к Цзян Чэну, которые так и не венчаются успехом. Одно плохо — им приходится прекратить баловство с приходом слуги, который уходит, оставив чай на столе. Цзян Чэн только тогда встаёт. — А-Юань, — он присаживается на корточки, распахивает руки для объятий. — Вечером не будет возможности как следует попрощаться. Вэнь Юань послушно подходит: — Приезжай назад быстрее, — грустная просьба умиляет Цзян Чэна. — Я постараюсь, А-Юань, — он гладит Вэнь Юаня по спине. — Приеду — и отвезу тебя туда, где ты вырастишь умным и сильным. Когда Вэнь Юань уходит, Цзян Чэн использует свободное время для того, чтобы привести себя в порядок. Он занимается этим ровно до того момента, пока не приходят слуги. Цзян Чэн, выпив немного чая и задумчиво вздохнув, раскручивает с предплечья налобную ленту Лань Сичэня, кладя её на кровати рядом с подушкой. Сердце волнительно бьётся в груди. Он обводит взглядом покои, как будто пытается выгравировать в памяти их точный образ. Цзян Чэн вместе со слугами отправляется в Купальню. Бронзовый сосуд уже наполнен горячей водой и целебными травами. Их аромат вместе с паром заполняет помещение. Цзян Чэна раздевают, распускают ему волосы и помогают забраться в воду. Несколько слуг натирают его тело керамическими камнями, другие же — моют голову, третьи — чистят стопы. Цзян Чэн сегодня ведёт себя абсолютно нетипично, позволяя слугам всё делать самостоятельно. Он хмуро следит за их работой, следя, чтобы всё было идеально. Лань Сичэнь наверняка слишком много сделал для сегодняшнего бракосочетания, потому Цзян Чэну страшно всё испортить, став несовершенной деталью. Ему хочется сделать всё возможное, чтобы для Лань Сичэня в этот день он был особенно красив и притягателен. — Трите сильнее! — Цзян Чэн довольно придирчив. — Не жалейте сил! В Купальне он находится дольше обыкновенного, чтобы кожа скрипела от чистоты абсолютно везде. После его вытирают насухо с головы до ног и наносят на кожу, чтобы она была мягкой и приятной на ощупь. Особенно тщательно и долго занимаются волосами: перед расчёсыванием на пряди наносят пару капель масла для блеска, тщательно формируют причёску, вплетают красную ленту и надевают головной убор. После этого его снова одевают и ведут в покои, там должно уже быть подготовлено свадебное ханьфу. Цзян Чэн не видел, точнее, не желал видеть его заранее. Зайдя в покои, он замирает в восхищении: во всём этом определённо прослеживается рука Лань Сичэня. Он постарался соблюсти все древние традиции цвета сюаньсюнь, выбирая чёрный цвет в качестве основы, дополненный той самой тканью, которую помог выбрать Цзинь Цзысюань. Цзян Чэн подходит ближе, проводя кончиками пальцев по искусной вышивке, отображающей двенадцать символов высшей власти. На очень длинных и широких чёрных рукавах, почти касающихся пола, пары дракона и феникса кружат в танце меж гор и созвездий, на плечах сияют солнце и луна. На нижней части ханьфу, которая выполнена красной тканью, ниспадают двойные изображения жертвенных чаш, водных растений, огня, рисовых зёрен, секир и вышивки фу. «Дракон и феникс. Вот как… — Цзян Чэн невесело усмехается тому, что мифические животные парят даже на биси. — И всё же, если ты, Лань Хуань, дракон, то разве мне быть твоим фениксом?» — Подайте другой пояс, — лишь в одном Цзян Чэн не покоряется воле Лань Сичэня, заменив простой и ничем не выделяющийся элемент одежды на подарок сестры. — Тот, с двумя карпами. Цзян Яньли умело предусмотрела внешний вид пояса, чтобы он подходил к любым церемониальным нарядам. Таким образом Цзян Чэн уважит её труд и подчеркнёт своё происхождение. Его выбор наверняка не останется незамеченным. Цзян Чэна начинают переодевать, поднося поочерёдно слои одежд. Однако, прежде всего он снова заматывает налобную ленту на предплечье, и только потом встаёт неподвижно, позволяя слугам делать их работу. Сердце Цзян Чэна тем временем полнится томительным ожиданием, разбавленным беспокойством. Свадебной делегации наверняка было сложно добираться против течения по воде, но назад дорога будет относительно скорой — уже завтра вечером они вернутся в Облачные Глубины. «Интересно, а какое ханьфу пошили Лань Хуаню? — Цзян Чэн оглядывает себя в бронзовое зеркало, напряжённо всматриваясь в отражение. — Нужно хорошенько на него насмотреться, свадьба только один раз в жизни бывает». Слуга открывает двери покоев и пропускает вперёд Цзян Усяня. Цзян Чэн оборачивается и сразу же замечает, что они оба надели одинаковые пояса — подарки Цзян Яньли. — Откуда ты узнал, что я собираюсь его надеть? — подшучивает Цзян Усянь, осматривая Цзян Чэна. — Закончили уже? — Так точно, глава Цзян, — отвечает один из слуг. — Тогда ступайте, — хоть Цзян Усянь и улыбается, но по тону понятно, что посторонним нужно поспешить. — Час петуха стремится к половине. По глазам видно, что он так и не ложился. Слуги, до этого застывшие со склонёнными головами, спешат к выходу. Цзян Усянь проходится вокруг Цзян Чэна, осматривая его. — У тебя такое лицо, словно ты уже позавтракал травой и корой из Гусу, — он подмигивает, пытаясь развеселить Цзян Чэна, как будто у самого в душе не теплятся переживания. — Мне доложили, что ты ничего не ел. Может, тебе с собой мяса вяленого дать? А то поди с голоду помрёшь там. — Мало ли что тебе доложили, — угрюмо отвечает Цзян Чэн. — Мне сейчас в горло ничего не влезет. Цзян Усянь неожиданно начинает смеяться. Цзян Чэн только спустя несколько мгновений понимает, какую двусмысленную фразу сказал. Ему остаётся только недовольно пыхтеть — боится случайно испортить свадебное ханьфу, потому старается меньше двигаться. — Подношения предкам сделать не забыл? — Цзян Чэн спешит сменить тему. — О! Ещё какие! — Цзян Усянь руками в воздухе обрисовывает огромную кучу. — Такой пир они ещё не видели! Долго всё же пообщаться им не доводится — стучатся. — Глава Цзян, молодой господин Цзян! — и без слов всё понятно. — Господа из Гусу прибыли! Цзян Усянь было ступает к выходу, но резко останавливается и оборачивается. Цзян Усянь подходит к Цзян Чэну, медлит, но всё же обнимает, что становится для Цзян Чэна полной неожиданностью. — Счастья тебе, диди, — всё-таки Цзян Усянь плохо умеет сдерживать эмоции. — Пусть этот брак будет верным решением, которое принесёт тебе только радость! — Хорошо… — Цзян Чэн от нерешительности не знает, что делать. Цзян Усянь так же резко отстраняется: — Всё! — он наскоро вытирает глаза. — Пора! Он разворачивается и выходит. Цзян Чэн смотрит ему вслед. Когда они были детьми, они произнесли много слов и обещаний. Они бесстрашно мечтали, думая, что рука об руку проведут эту жизнь, даже обзаведясь семьями. Прошло время, так много изменилось. Кто же мог подумать, что они обменяются судьбами… И даже так, то драгоценное время всё ещё эхом звучит в сердце Цзян Чэна. В покои Цзян Чэна заходят слуги, одетые в чёрные ханьфу, и становятся позади него. Цзян Чэн же, вздыхая, становится лицом на юг, к выходу из покоев. Сумерки стремительно опускаются на Юньмэн, что значит, настало время для последнего из брачных обрядов — инцинь. Сейчас Цзян Усянь, как глава ордена и старший мужчина семьи ввиду смерти отца, должен встретить на пристани Лань Сичэня и лично поприветствовать его, встав на восток лицом на запад, Лань Сичэнь же должен встать на запад лицом на восток. Цзян Чэн слегка улыбается, воображая, как Лань Сичэнь стоит рядом со слугой, у которого на руках живой гусь. Птица эта любит пошуметь и тяпнуть, даже при условии завязанного клюва. Вот и как не посчитать забавным зрелище: при всём этом гоготании Верховный Заклинатель старается выглядеть достойно и необременённо. После вежливого приветствия они должны пройти в Храм Предков, пройдя в средний зал. Цзян Усянь должен встать у восточной лестницы снова лицом на запад, а Лань Сичэнь — у западной лестницы лицом на север. Отдав гуся, он должен совершить поклон гуйбайли и отдать приветственное письмо, лишь тогда за Цзян Чэном пошлют кого-то… Время тянется мучительно медленно. Цзян Чэн мечется между желанием, чтобы оно длилось вечно, и тем, чтобы всё произошло как можно быстрее. Он с замиранием сердца ждёт каждого последующего мгновения. — Воды подайте, — ему кажется, что в покоях душно. Слуги тут же наполняют пиалу, наверняка не ожидая такого приказа в данный момент — все в напряжении ждут гонца. Цзян Чэн, слегка обливается, пока пьёт. Он тут же сушит появившееся пятно, но не сказать, что это не пошатнуло его самообладание. Раздаётся стук в дверь. Пора. Цзян Чэн выходит из покоев и умеренным шагом направляется к Храму Предков. Сердце начинает биться ещё быстрее. Всё вокруг кажется сном, нереальным и желанным, что даже страшно проснуться. Тьма является его личным предвестником иллюзий. Слуги сопровождают его до Храма Предков и останавливаются. Цзян Чэн заходит в Храм Предков по восточным ступеням, становясь около Цзян Усяня. Свечи повсюду ярко горят, торжественно подчёркивая знаменательность события. Они не потухнут ещё три дня. Цзян Усянь улыбается, стараясь скрыть то, что чувствует на самом деле. Он протягивает Цзян Чэну мешочек цянькунь с одеждой, шпильками для волос и прочим, чтобы он не забывал о родном доме. — В будущем всегда будь осторожен, уважителен и благоразумен, не иди наперекор желаний родителей мужа, — он произносит необходимые по этикету речи. Цзян Чэн легко кланяется и отправляется к западной лестнице, у которой его уже ждёт Цзян Яньли. Конечно же он не может не скользнуть взглядом по Лань Сичэню. Его удивляет, что Лань Сичэнь для своего ханьфу не взял ткани дороже, вышивку не приказал сделать роскошнее — всё ровно так же, как и на одеждах Цзян Чэна. Если бы не отличие в головных уборах и поясах, то со спины они были бы неразличимы. Лань Сичэнь счастливо и восторженно смотрит на него в ответ, влюблённо любуется. Цзян Чэн, боясь, что на его лице отобразится что-то, что выдаст его душевное состояние, нервно переводит взгляд на Цзян Яньли, подходя к ней. Она повязывает Цзян Чэну ещё один пояс и прикрепляет к нему платок. — Будь прилежен, уважителен и хорошо выполняй работу, которую поручают твои родственники, — она ласково, как и в детстве, наставляет его. Цзян Чэн снова склоняет голову, поджимая губы. На этом церемония окончена. Он чувствует лёгкую грусть. Что же с ним такое, право слово? Лань Сичэнь следует к западной лестнице на выход. Цзян Чэн, в последний раз взглянув на Цзян Усяня и Цзян Яньли, медлит и уже собирается идти за Лань Сичэнем следом, как Цзян Яньли наскоро приобнимает его. — Смелее, Чэн-Чэн, — в её тихом голосе слышны слёзы, хотя её щёки сухи. — Иди же за ним. Цзян Чэн кивает и спешит за Лань Сичэнем. Снаружи к ним присоединяются другие жители Пристани Лотоса — всем охота посмотреть. Они всей толпой направляются к пристани, где их ждут крытые выкрашенные в чёрный лодки. Поскольку все наставники, воспитывающие его, погибли на войне, он не позволяет никому надеть на себя накидку и делает это сам. Судно Цзян Чэна самое большое, что неудивительно — оно сделано в Юньмэне. Лань Сичэнь перебирается в лодку, уготованную для Цзян Чэна. Он выполнит свою часть традиции, совершив три гребка веслом, и сойдёт с неё. Он подаёт Цзян Чэну ладонь, чтобы помочь, но его руку не принимают. Цзян Чэн заглядывает ему в глаза — и Лань Сичэнь, понимая, опускает руку. Первоначально молодожёнам не положено касаться друг друга ввиду разницы полов. Цзян Чэн, даже переступив другие приличия с Лань Сичэнем в спальне многим ранее, не собирается нарушать нечто незначительное сейчас. Даже если коснуться после разлуки хочется, даже если не только ладони, даже если не только коснуться… Цзян Чэн не подаст виду. Пусть они оба мужчины — правила есть правила. Он шагает на палубу с гордо поднятой головой, желая самостоятельно выполнить это действие, тем самым подчёркивая, что покидает родной дом по своей воле. Он — не дева, которую заставили выйти замуж, а полноправный мужчина, согласие которого спросили в первую очередь. Ни плача, ни заталкивания слугами в лодку, ни намёка на нежелание выходить замуж за Лань Сичэня здесь не будет и в помине. Не имея более шанса взглянуть на Пристань Лотоса даже украдкой, Цзян Чэн заходит в крытую часть лодки, где ему предстоит провести всё время пути. Слуги следуют за ним. Потолок сделан ровно такой высоты, чтобы Цзян Чэну не нужно было горбиться, стены плотно заколочены, чтобы не пропустить ни порыва ветра, лежанка на возвышении, две стены и пол подле неё устланы шубами, кроме того на ней лежит простое чёрное ханьфу. Чувствуется запах благовоний, но их самих нигде не видно: значит, успели всё убрать. Слуги хлопочут, зажигая свет. Цзян Чэн проходит вглубь импровизированной комнаты, осматриваясь. Все удобства продуманы, но нет никаких излишеств. Он не садится, боясь помять свадебное ханьфу. Проходит некоторое время прежде чем Цзян Чэн чувствует, что они движутся. Это значит, что Сюэ Ян и все остальные тоже сели в отведённые им судна. По лёгкому наклону, Цзян Чэн догадывается, что Лань Сичэнь покинул его, вернувшись на ту лодку, в которой приплыл. Теперь он должен спешить к себе домой, чтобы встретить Цзян Чэна у ворот ордена Гусу Лань для продолжения выполнения церемоний. Встретятся они не раньше, чем завтра вечером. Цзян Чэн подаёт знак слугам, чтобы его переодели. Свадебное ханьфу аккуратно вешают. Он проходит к двери, слегка приоткрывая. Они уже преодолели некоторое расстояние, в темноте очертания расплываются и чёткость снижается. На пристани виднеются две фигуры. Цзян Чэн резко закрывает двери. — Ступайте! — Цзян Чэн выгоняет слуг, направляясь к лежанке. — Убедитесь, что А-Яну тоже есть кому прислуживать и у него есть всё необходимое! Он садится в позу для медитации и закрывает глаза. Несмотря на удобства он уверен — не заснёт. Мысли будут возвращаться к Цзян Усяню и Цзян Яньли, до сих пор смотрящим ему вслед.