Сорванный лотос

— Молодой господин Цзян, — слуги вынуждены побеспокоить его. — Через четверть часа мы пристанем к берегу. Цзян Чэн поднимается с лежанки и наскоро разминает мышцы. Причёска не повреждена, поскольку Цзян Чэн не ложился. Ни волоска не выбилось. Слуги наскоро умывают его и начинают переодевать. Цзян Чэн думает о своём, прокручивает одни и те же мысли по сотне раз, в ожидании бракосочетания. Сердце неприятно скручивает, режет. Оно бьётся слишком быстро. Каждое мгновение будто затягивается. Был бы один — исходил бы каюту взад-вперёд, ан нет, приходится вести себя спокойно. Слышится ржание лошадей и гул разговоров. Они наконец-то останавливаются. Цзян Чэн неспешно выходит наружу и вдыхает прохладный воздух. Разговоры становятся громче. Множество людей собралось у берегов, желая хоть в сумерках, хоть одним глазком, но поглядеть на молодожёнов. Цзян Чэн видит только тех, кого можно разглядеть в свете факелов. По ощущению их намного больше. Вон, и дети, и взрослые облепили ветви деревьев. Они используют свой единственный шанс, ведь Облачные Глубины — это не Пристань Лотоса с её близостью к народу. Простой люд даже к подъезду к Гусу никто не подпустит. Цзян Чэн с удивлением замечает Лань Сичэня, ступающего на пристань и идущего к чёрной повозке. Оказывается, он всю дорогу сопровождал Цзян Чэна и тоже ночевал на воде, словно предпочёл стеречь его и не выпускать из виду ни под каким предлогом. Можно сказать, лично вёз своего жениха на свою землю. «Мог бы двинуться вперёд и ночевать на постоялом дворе со всеми удобствами, — Цзян Чэн сдерживает улыбку. — Видя такое большое уважение с твоей стороны, я действительно не могу сожалеть о своём согласии на наш брак». Приходит время Цзян Чэну сойти с лодки. Толпа замолкает. Или это только кажется, будто всё под воду погрузилось? Цзян Чэн, едва дыша, направляется к экипажу, пока Лань Сичэнь придерживает для него верёвочные поручни. Цзян Чэн не понимает, что с ним. Всегда решительный и смелый, сейчас он сам не свой от величины переполняющих всё его существо эмоций. До сих пор не верит в происходящее, хоть уже ступает не по своей земле. Он хотел бы оглянуться, постараться запечатлеть каждое событие в памяти, чтобы позже вспоминать бесконечное количество раз, но едва обращает свой взор на Лань Сичэня — и уже не в силах оторваться. На его лице привычная вежливая улыбка, но глаза… Как много счастья в этих глазах, как же много эмоций, с которыми ему едва удаётся совладать. Он глядит на Цзян Чэна, как на бесценный дар, непостижимую грёзу, воплотившуюся в неполноценной, устоявшейся яви. Может ли Лань Сичэнь увидеть то же в глазах Цзян Чэна? За гордой строгостью скрыты напряжение и тревога, но ещё глубже… «Я люблю тебя…» — Цзян Чэн отводит взгляд, боясь, что растает из-за этих солнечных глаз. Он чинно поднимается в повозку и усаживается. Лань Сичэнь занимает место возничего. Сердце в груди начинает биться ещё громче, даже становится неловко от мысли, что Лань Сичэнь может его услышать. Взмах вожжей. Они трогаются с места. Колёса совершают три оборота и останавливаются. Кучер сменяет Лань Сичэня, который сразу пересаживается в свой экипаж и в сопровождении молодых неженатых господ, с которыми ехал в Юньмэн, и спешит в Облачные Глубины. Он должен первым добраться до своего дома и поджидать у ворот приезда Цзян Чэна. Цзян Чэн наблюдает, как экипаж Лань Сичэня постепенно скрывается из виду. Чем дальше они друг от друга, тем меньший накал страстей испытывает его. «Хорошо, что приданое заранее отправили в Гусу, а то разгружали бы его сейчас до ночи. До отбоя в Облачных Глубинах точно не успели бы, — Цзян Чэн, лишь полагаясь на слух, определяет, что Сюэ Ян седлает лошадь. — А, учитывая строгость правил, на территорию ни слуг, ни вещи бы не впустили». Украдкой оглядывается на толпу и только сейчас замечает, что дорога оцеплена и перекрыта: ни человеку, ни дворовой собаке не позволено нарушить торжественность события. Лошадей пускают в скором темпе, пока дорога легка. Нужно будет сбавить темп, когда кони потянут повозку вверх под наклоном по горной дороге. Его внимание переключается на созерцание усыпающего пейзажа. Мало что можно было бы приметить в данное время суток, но количество выставленных по обе стороны дороги адептов, держащих факелы, обеспечивает очень хорошую видимость. Их так много, что путь освещён практически так же ясно, как и днём. «Неужели… Это и вправду происходит…» Он волнуется. Он очень волнуется. Настолько, что дорога кажется бесконечной… На самом деле он благодарен. Благодарен за то, что судьба свела его с таким человеком, как Лань Сичэнь. Благодарен за то, что рядом с ним может чувствовать себя свободным в искренности, за то, что несмотря на все спорные и непростые моменты, они всё равно остались вместе. У них было несколько моментов, когда во время крупной ссоры они могли замолчать, отдалиться и прервать общение. Навсегда. Насовсем. Встречаясь лишь по вынужденности официальных событий, обмениваясь парой слов… Страшно подумать, что так всё могло случиться. Больно вообразить, что всё могло окончиться во время одного из внезапно вспыхнувших недопониманий. «Прости меня и спасибо, Лань Хуань, — Цзян Чэн чувствует умиротворение от осознания, что Лань Сичэнь несмотря на всё остался рядом с ним. Цзян Чэн привязался к нему через частые письма и постепенно возрастающие встречи. — Пожалуйста, останься со мной навсегда… Ты очень нужен мне. Без тебя так…» Одиноко. Скромное, но изящное убранство Облачных Глубин заметно ещё с главных врат. Лань Сичэнь вместе с Лань Цижэнем, как и положено по традициям, встречает повозку Цзян Чэна, помогает сойти наземь. Как только стопы касаются земли, Цзян Чэну приходится приложить ещё больше усилий, чтобы скрыть внутренний трепет. Первым кланяется Лань Сичэнь, выражая своё почтение. Это часть этикета, почему-то всего лишь от неё нутро Цзян Чэна бросает в дрожь. Он тоже склоняет голову. В ушах стучит биение сердца. Цзян Чэн едва ли вслушивается в краткие приветственные слова Лань Цижэня. В памяти остаётся его сдержанный, но от того не менее мрачный вид. Как и предполагалось, он не смирился с выбором Лань Сичэня и крайне недоволен происходящим. В оглушающей и одновременно благоговейной тишине все проходят на территорию ордена и направляются в зал для церемонии бракосочетания. Цзян Чэн следует за Лань Сичэнем, находясь по его левую руку, соблюдая некоторое расстояние. Отныне он не будет иметь права идти впереди, лишь чуть поодаль. Лань Цижэнь вместе с прибывшими из Юньмэна, держатся в отдалении. Чем ближе к залу, тем больше робеет душа. Цзян Чэн нервно прокручивает Цзыдянь большим пальцем. Ему абсолютно не верится, что он вот-вот станет законным мужем Лань Сичэня. Всё происходящее вокруг словно сон. Самый сладкий и самый желанный. Резкий порыв ветра тревожит сливовые деревья, лепестки обнимают своим ароматом. Несколько запутывается в волосах Лань Сичэня. Когда они с Лань Сичэнем оказываются у дверей зала, слуги наскоро поправляют их внешний вид. Лань Цижэнь с Сюэ Яном проходят в зал. Будущие супруги должны появиться последними. Цзян Чэн слегка хмурится, смотря строго перед собой. Не видит — чувствует щекой, виском, подбородком мимолётное лобызание переполненным любовью взглядом. Об их прибытии громко объявляют. Они ступают внутрь. Все гости стоят у своих мест. Восточная сторона зала, занимаемая членами клана Лань, тут же низко кланяется. Цзян Чэн с Лань Сичэнем чинно проходят к возвышению и поднимаются по ступеням. Слуги подносят им обоим сосуды для ритуала омовения. Пань держат под ладонями, в то время как из и льют воду. Как только они очищают руки, им подают полотенце. Все действия размеренны и величественны. Закончив, они проходят далее, обходя стол с разных сторон, и занимают свои места лицом к гостям таким образом, что Цзян Чэн теперь находится по правую руку от Лань Сичэня. Когда они садятся, выходят слуги с подносами, на которых стоит церемониальная трапеза. Цзян Чэн опускает взгляд и слегка сводит брови, чтобы не выдать своего внутреннего смущения. Все смотрят на них. Есть на виду у чужих людей — одно, но сейчас это же не просто еда. Это выполнение священного ритуала, признание пред всем миром, связывание себя вечными узами. Небеса одобрили их союз, дав доброе предзнаменование на гадании. Это… действительно великое благословение, священность которого неисчислима и необъятна. Сначала подают просо. Лань Сичэнь и Цзян Чэн пробуют его. Затем слуги протягивают нефритовые чаши с бульоном. Делается глоток. Один из старейшин подходит к их столу. Цзян Чэн старается запомнить его лицо — не просто так этому человеку оказана подобная честь. Слуги подносят ему приготовленного поросёнка на подносе цзу. Новобрачные должны вкусить часть одного жертвенного животного. Пожилой мужчина отрезает два небольших кусочка мяса спинной части, которые раскладываются прислужниками по двум пиалам и подаются молодожёнам. Цзян Чэн и Лань Сичэнь обмакивают свинину в соус и съедают. Теперь следует прополоскать рот вином. Слуги протягивают пиалы. Как только Лань Сичэнь с Цзян Чэном отпивают, слуги сразу подносят к их ртам чаши для сплёвывания напитка и полотенца для промакивания губ. Члены ордена Гусу Лань совершают поклон, прославляя союз двух людей. «Я такого низкоалкогольного вина в жизни не пил, — Цзян Чэн практически не чувствует крепости напитка. — Впрочем, учитывая реакцию на алкоголь всех, в ком течёт кровь клана Лань, оно и к лучшему». Приём пищи со строгой очерёдностью блюд повторяется трижды. Однако, на третий раз им не подают вино из привычной посуды. Выносится тыква-горлянка, заранее разрезанная на две части, очищенная от мякоти и связанная воедино красной шёлковой нитью. Слуги разделяют её и наливают туда вино. Теперь его следует выпить. «Вина налили буквально на глоток, видимо, боятся, что Лань Сичэнь охмелеет, — правда, Цзян Чэн не далеко ушёл. Боковым зрением проверяет, всё ли хорошо. — Хоть мы и ели совсем ничего, но его не должно разморить от такого лёгкого вина». Они отставляют парные чарки. Половинки дыни снова связывают. На этом трапеза для Цзян Чэна и Лань Сичэня окончена. Они снова омывают руки. Лань Сичэнь встаёт, чтобы вытянуть из причёски Цзян Чэна красную ленту. Цзян Чэн чувствует, как по телу пробегают мурашки лишь от одного ожидания прикосновений. «Теперь я понимаю, почему в старые времена всю церемонию совершали в покоях мужа… — кажется, Цзян Чэн близок к тому, чтобы провалиться под землю. — Разве снятие ленты — не слишком интимный момент?!» Плохо это или хорошо, но нормы и традиции с течением времени постепенно видоизменяются. Даже орден Гусу Лань вынужден им в некоторых случаях подчиниться. Цзян Чэн уверен, что если бы Лань Сичэнь не был бы Верховным Заклинателем, то никаких гостей бы не было и в помине. Всё бы прошло тихо и практически незаметно для внешнего мира. Лишь потом бы пустили в нужное и удобное для клана время новость о замужестве, если бы и вовсе не соврали о женитьбе и отказывались бы показывать «невесту» ввиду её болезни. Цзян Чэн уверен, что все люди здесь и их предки имеют секреты, которые не то что не попадут в официальную историю, а за распространение которых будут отрубаться языки, лишь бы избежать позора. Только ли отец Лань Сичэня совершал неподлежащие уставу действия? С чего бы вдруг человек с его воспитанием и происхождением смог позволить себе столь дерзкие поступки? Как мог он навлечь на себя клеймо первого и единственного позора и отступничества? А что же дед и прадед? Неужто были совершенны, как описано в трактатах? Так что же за всю историю ордена Гусу Лань ещё ни один его глава не вознёсся на Небеса? Значит, всё, что написано на бронзовых треножниках и бамбуковых дощечках — лишь искажённая, выгодная информация? О старшем поколении, ушедшем из жизни, можно было бы расспросить лишь Лань Цижэня или других старейшин. Однако, учитывая, что Лань Сичэнь ни разу ничего не упоминал о своих ближайших предках, то эти знания не доступны даже ему. Они останутся погребены и исчезнут с течением времени. Да что этот орден Гусу Лань — даже Цзян Фэнмянь ни разу не рассказывал о своём отце ни Цзян Усяню, ни уж тем более Цзян Чэну. Тогда что уж говорить об обитателях Облачных Глубин…? Весь стыд, навязываемый молодому поколению старшими, — не более, чем удержание авторитета и сокрытие собственных, зачастую ещё более неподобающих поступков. Лань Сичэнь трижды подёргивает ленту, но не снимает, развязывая лишь после. Продемонстрировав гостям, садится, чтобы обвязать ею запястье Цзян Чэна в знак его нового статуса. Они впервые за церемонию обращаются друг к другу. Их взгляды на мгновение пересекаются. И в это самое мгновение кажется, что их души устремляются навстречу, обретая всепонимающее и всеприемлющее воплощение того, что они помнят и не помнят. Дыхание перехватывает. Величие этого выше всех звёзд и славнее всех воинских побед. Лань Сичэнь едва ли касается Цзян Чэна, но обращается с ним с таким неподдельным благоговением, что всю руку, с запястья до плеча, обдаёт теплом. Им кланяются все присутствующие. Отныне Лань Сичэнь и Цзян Чэн являются законными супругами и самыми близкими друг другу людьми — но это только для общественности. Спасением от напастей, слезами очищения, помилованием за злые деяния они стали друг другу уже очень давно. Все садятся и начинают трапезу. Всё происходит в полной тишине. Лишь едва слышное постукивание палочек разбавляет безмолвие. Нет ни музыки, ни танцоров, ни других развлечений. Цзян Чэн не находит ничего лучше, чем понаблюдать за присутствующими. Сюэ Ян держит спину ровно и придерживается правил поведения. Он практически неотрывно смотрит на Цзян Чэна. Нельзя не заметить, что на него очень повлияло свершившееся таинство. В его глазах отражается нетипичная ему глубокая задумчивость, граничащая с неким неполным осмыслением и принятием. Нельзя разгадать его мыслей. Цзян Чэн решает, что, вероятно, ему неуютно сидеть среди клана Лань. Цзян Чэн едва заметно кивает, подбадривая, и получает в ответ тот же жест. Цзян Усянь медленно пережёвывает безвкусную — в чём Цзян Чэн с ним полностью согласен — еду. Даже позаигрывать с Лань Ванцзи не удастся. Лань Цижэнь загораживает ему обзор, а пытаться через него строить глазки… Мягко говоря, так себе идея. Ещё не так поймут. Лань Ванцзи, как и Лань Цижэнь, что, в принципе, распространяется на всех в ордене Гусу Лань, кроме Лань Сичэня, ведут себя абсолютно бесстрастно, ни в коем случае не показывая на людях какое-либо проявление эмоций. Впрочем, если смотреть исключительно на представителей клана Лань, то может сложиться представление, что они находятся на поминках. По сути, единственное, что отличает сие мероприятие от поминок по атмосфере — наличие праздничных одежд и еды, а так же отсутствие плача. Цзян Яньли вежливо соблюдает правила ордена Гусу Лань и довольствуется тем, что есть. Не Минцзюэ, как и положено воину, ни в коем случае не привередничает. Не Хуайсан же, сидящий сразу за ним, не притрагивается ни к чему, кроме мяса. «То ли он поел заранее, то ли нарушил устав и привёз в Облачные Глубины своей еды, — Цзян Чэн фыркает себе под нос. — Что ж, Сюэ Ян тоже не выглядит голодным. Значит, съел всё, что было ему собрано в дорогу. Очень хорошо». Как только проходит три четверти часа собаки, церемония полностью заканчивается, чтобы все до отбоя успели разойтись по покоям. Первыми конечно же уходят Цзян Чэн с Лань Сичэнем. Оказавшись снаружи, Цзян Чэн облегчённо выдыхает вдали от стольких глаз, устремлённых на него. Они идут в сопровождении прислуги по одной из троп. Не в дневном свете сложно ориентироваться на чужой территории, поэтому Цзян Чэн даже не пытается понять направление. Совсем скоро они с Лань Сичэнем останутся вдвоём, смогут поговорить, обняться и… поцеловать друг друга. «Мы теперь супруги… — Цзян Чэн едва может сдержать улыбку. Какое счастье и какое же неверие! Цзян Чэн обращает свой взор на Лань Сичэня. — Лань Хуань, я…» — Глава Лань, старейшины просят вас о визите, — вот только слова догнавшего их слуги уносят спокойствие куда подальше. Лань Сичэнь даже не скрывает своё недовольство за улыбкой: — Раз дело не может подождать до завтра, значит, оно действительно должно быть важным, — затем он обращается к Цзян Чэну, и вот тогда его черты лица смягчаются. — Этот невежественный супруг обещает вернуться поскорее и просит прощения, что не сможет сопроводить вас до покоев. Когда Лань Сичэнь называет его своим супругом вслух, становится неловко. Это звучит слишком интимно, хотя теперь то, что они супруги — общеизвестный факт. Цзян Чэн слегка хмурится: Лань Сичэнь, самый влиятельный человек в Поднебесной, при слугах так легко ставит себя ниже его. Так быть не должно. — Этот Цзян не смеет мешать вам, — Цзян Чэн едва склоняется перед Лань Сичэнем, чтобы исполнить этикет, как его элегантно подхватывают под локти. Если бы они не были мужчинами, то даже подобное посчиталось бы крайне неприличным жестом. Однако, к счастью или нет, но они одного пола. По выражению лица Лань Сичэня, кажется, что, будь они одни, он бы рассыпался в нежных словах и горячих поцелуях, лишь бы извиниться за то, в чём даже нет его вины. Однако, они не одни. — Не стóит. «Бояться помешать? Или кланяться?» Они расходятся по разным направлениям. «Что же могло произойти, раз Лань Хуаня срывают со свадьбы, с… Супружеской ночи, — Цзян Чэн сжимает губы, ревность неприятно стягивает всё внутри. — Нет, не могли же его отправить к наложнице! Это было бы уже слишком! Ведь всё-таки я его законный супруг, я выше по статусу! Сегодня Лань Хуань должен быть со мной! Он должен…! Он должен иметь наследников, но не мужчину в качестве супруга». Он настолько забывается в своих мыслях, что не замечает, как перед ним открывают двери ханьши. Цзян Чэн более чем удивлён тем, что привели его именно сюда. Конечно, молодожёны в первую неделю после брака спят в одних покоях для зачатия наследника, но это явно не случай Цзян Чэна и Лань Сичэня. Супруги живут в разных покоях. Таков этикет. Цзян Чэн ступает внутрь. Его проводят к кровати и помогают сесть, расправляют ханьфу и уходят, поклонившись. Он медленно осматривается, вспоминая знакомую обстановку. Это место сочетает строгий минимализм и символику, отражающую принципы клана. Аскетизм и эмоциональная сдержанность — идеал отрешенности. Вот какими должны быть главы ордена Гусу Лань. В пустой комнате нет мирских мыслей. Взгляд Цзян Чэна замирает у пейзажа персикового сада, у рисунков и поделок детей, повешенных на стене у изножья кровати, как-то было в покоях Цзян Чэна в Юньмэне… Холодные покои уже совсем не такие холодные. «Значит, ты всё-таки поселил меня здесь, — Цзян Чэн засматривается на то, как всё висит ровно на своём месте. Без участия Лань Сичэня такого быть не могло. — Не припоминаю, чтобы в истории какой-либо глава ордена делил спальню со своей супругой… Тебе, Лань Хуань, видимо, того, что я стал твоим мужем и буду жить с тобой на одной территории, мало. Даже забавно смотреть на такую сильную и показательную несдержанность человека, воспитанного Лань Цижэнем по всей строгости правил ваше… Нашего ордена». Конечно, Лань Сичэнь и ранее изъявлял желание делить одни покои, однако, оказывается, он был предельно серьёзен. Для супруги главы ордена существует отдельная постройка. Да, она находится на женской половине, однако, наверняка есть свободные покои и на мужской стороне. Ничего по логике вещей не могло мешать Лань Сичэню дать Цзян Чэну личную комнату. Это абсолютно повсеместное явление. Со стороны даже странно, если кто-то поступает иначе. Однако, Лань Сичэнь поступил. Цзян Чэн будет рядом с ним и днём и ночью, а не только в дневное или строго выделенное время для… Супружеского долга между ними быть не может, поскольку супружеский долг — это понятие между мужчиной и женщиной. Долга меж двумя мужчинами никак нет. «И всё же… Зачем старейшины позвали Лань Хуаня? Что такого важного случилось? О чём хотели поговорить?! О почитании родителей и долга перед предками? Да за это время можно Сяо Цзин прочитать! — Цзян Чэн начинает притаптывать пяткой, не отрывая носка от пола. Сначала медленно, а потом всё быстрее и быстрее. — Надо было спросить, по какому поводу тревожат! И надолго ли! Да и вообще… Почему слуга сам не сказал, по какому поводу?! Приказали?!» Цзян Чэн едва открывает рот, чтобы позвать прислугу, наверняка стоящую за дверьми, но останавливает себя и выдыхает. Облачные Глубины — не родная Пристань Лотоса. Здесь любое дело и слово должны быть взвешены. Если послать даже своего личного слугу справиться о чём бы то ни было, это услышат другие слуги, что наверняка дойдёт до ушей всех старейшин. Подобное воспримут минимум как неуважение, максимум — нетерпеливое желание поддаться «разврату», не приводящему к деторождению. Цзян Чэн сжимает кулаки. Нужно учитывать окружение. Нельзя поддаваться эмоциям. «Что могло не подождать до завтра? Что-то важное случилось… Точно! Иначе зачем ему отсутствовать так долго?! Вдруг я смог бы помочь? Нет, довольно… — он ладонью потирает лицо. — Давай, идиот, нафантазируй себе затопление прибрежных территорий из-за неожиданного тайфуна, землетрясение или ещё что демон побери! Оно всё и сразу случилось! Обязательно, гуеву мать! А Лань Хуань прямо сейчас организовывает отряды адептов! Ну конечно! Ведь свадьба наша обязательно не должна пройти без происшествий!» Цзян Чэн даже как следует отвлечь себя осмотром покоев не может — всё загораживает ширма. Она едва ли наполнена интригующим узором: безусловно, дорогая, но нисколько не вычурна. Встать и обойти не может. Вдруг Лань Сичэнь вот-вот придёт, а Цзян Чэн выказывает непочтение, не выполняя этикет. Потому сидит как привязанный с идеально ровно спиной, словно перетянутая струна музыкального инструмента. Начнёшь играть — порвётся, больно полоснув по пальцам. «Нужно ждать. Он придёт».