Сорванный лотос

Ночь прерывается несколько раз. Цзян Чэн встревоженно распахивает веки, не понимая, что не так. Дурное предчувствие стучит в груди. Вероятно, ему что-то снилось… Совет, споры, лязг мечей, вой битвы, кровь и крик людей. … Но он не помнит, что. На его плече всё ещё спит Лань Сичэнь. Как засыпал, прижавшись к Цзян Чэну, так и всю ночь пролежал рядом. Внимая его умиротворению, Цзян Чэн снова засыпает. И всё повторяется вновь. Снова и снова. Может, проходит мгновенье, может, полчаса прежде, чем он снова пробуждается. И каждый раз, лишь взглянув на расслабленное и прекрасное лицо Лань Сичэня, лишь услышав его дыхание, он спокойно прикрывает глаза, понимая, что ещё не время подниматься. Ночное волнение бессильно рядом с дорогим сердцу человеком. Как бы оно ни пыталось забрать у Цзян Чэна силы, как бы ни пыталось запутать мысли, послевкусие свадебной церемонии не позволяет ей этого. Чарующая ночь рассеивается звоном колокола. Рассвет всё ещё не наступил. Цзян Чэн, будто и не спав, мгновенно открывает глаза. Лань Сичэню нужно больше времени. Он, слегка вздрогнув, тихо зевает и замирает. Цзян Чэн, лежавший всё это время неподвижно, молча наблюдает за ним. — Отдохни ещё хоть немного. До рассвета три четверти часа, — так он прислушивался к чужому дыханию! Как же это в его характере! — Я прикажу слугам не нарушать твой покой. — Почтительность — корень добродетели, — но как же можно впредь злоупотреблять подобной милостью? Лань Сичэнь приподнимается на локтях и нависает над ним: — Небеса благоволят мне, раз позволили изучать основополагающий принцип человеческих отношений с тобою. Он тянется поцеловать Цзян Чэна, но раздаётся лёгкий стук в дверь. На лице Лань Сичэня мелькает лёгкое разочарование. Один из слуг с почтением приветствует их и справляется о том, можно ли начинать утренние приготовления. Вот и всё. Время пробуждаться — от беззаботной неги — ото сна наступило. Цзян Чэн чувствует тоску по упущенному моменту, которая тут же сменяется жадностью. — Мне приказать им всё оставить и уйти? — Лань Сичэнь прекрасно знает о том, как Цзян Чэн не терпит прикосновений посторонних. — Не стоит, — если для себя Цзян Чэн и может пренебрегать устоями, то Лань Сичэнь, как самый влиятельный человек в Поднебесной, не должен чувствовать неудобства из-за него. Лань Сичэнь командует: — Проходите, — голос звучит чуть громче, чтобы стоящие за дверьми услышали. Цзян Чэн стремительно и коротко целует его в щёку прежде, чем Лань Сичэнь успевает отстраниться. Он чуть приподнимает брови, не ожидав от Цзян Чэна подобного поступка, но не успевает более ничего ни сделать, ни сказать. Открываются двери. По полу разбросаны их свадебные одежды. В комнате чувствуется характерный запах после брачной ночи. Личные слуги Лань Сичэня, уже долгие годы прислуживающие в его покоях, проходят внутрь с низко опущенными головами и хором желают доброго утра. Вместе с их приходом покои озаряет свет. Несколько слуг, не смея поднять и взгляда, собирают с пола церемониальные одежды и вынимают всё из рукавов, откладывая это на стол, другие — уже подносят чаши и полотенца для омовения, третьи — наводят порядок, меняя постель. Лань Сичэнь поднимается первым. Цзян Чэн, чуть медля, следует его примеру. Теперь он принадлежит другой семье. Он не смеет пренебрегать устоями, учреждёнными задолго до его рождения из уважения к Лань Сичэню. Им помогают умыться, затем — подносят два комплекта клановых одежд ордена Гусу Лань. Цзян Чэн хмурится, но молчит. Как непривычно это всё: эти запахи, эти ткани… Это утро. «Я привыкну», — убеждает себя Цзян Чэн. Один из слуг, надевая на него нижнюю рубаху, задевает оголённое предплечье с налобной лентой. И тут же валится с ног от сильного шлепка. Другие мужчины, прислуживающие Цзян Чэну, тут же отступают на шаг и склоняют головы. — Простите этого презренного, молодой господин Цзян! — провинившийся, дрожа, быстро склоняется в поклоне до земли, видя, как в Цзян Чэн поменялся в лице в одно мгновение. — Умоляю! Накажите меня! Этот презренный виноват! Лань Сичэнь немедленно вмешивается: — Что произошло? — его уже успели одеть полностью. Цзян Чэн кривится и качает головой, самостоятельно запахивая и завязывая рубаху. Он сам не понял, как рефлекторно оттолкнул слугу. На мгновение его пронзила злость от того, что кто-то посмел дотронуться до чего-то столь сокровенного для него, по неосторожности или намеренно — неважно. — Тишина! — он прерывает завывания слуги, валяющегося у него в ногах. Если бы не столь — напуганное — жалкое поведение, то Цзян Чэн, может, и сказал ещё что-то похлеще, но не хочет ещё больше омрачать сегодняшний день для Лань Сичэня. — Думай, что делаешь. — Молодой господин Цзян…! — Твой господин велел тебе молчать, — на этот раз его уже прерывает Лань Сичэнь. Он глубоко вдыхает, дабы сохранить самообладание. — Ступайте. Все. Цзян Чэн молча наблюдает, как слуги один за другим кланяются и выходят. И только потом его догоняет мысль, что налобную ленту Лань Сичэню стирают, подготавливают и подносят те же личные слуги и злость Цзян Чэна не имеет смысла, ведь их положение низко настолько, что их «касания» налобной ленты не считаются «касанием постороннего человека», но сделанного не повернёшь вспять. Когда двери закрываются, Лань Сичэнь обращается к нему. — Чем он так сильно разгневал тебя? Цзян Чэн сводит брови у переносицы: — Только я могу касаться твоей налобной ленты, — он задирает рукав и перевязывает её плотнее. — Разумеется, это так, — Лань Сичэнь догадывается, что произошло. Тем не менее, он продолжает расспрашивать, желая разобраться в ситуации. — Он сделал это специально? — Не знаю, — Цзян Чэн хмурится. Звучит, как будто он оправдывается перед Лань Сичэнем за свой дрянной характер, и от того его настроение портится ещё больше. — Нет. Не думаю. — В любом случае, ты в праве быть недовольным. Твоя левая рука сильно пострадала от тьмы, а лобная лента скрывает шрамы, — Лань Сичэнь слишком легко находит в своём сердце оправдание поступку Цзян Чэна. — Тот слуга недостаточно компетентен, чтобы прислуживать в личных покоях. Более он не побеспокоит тебя. — Ты… — Цзян Чэну стыдно за свою слишком бурную реакцию, но он в этом не признается. — Заменю его, — Лань Сичэнь подносит ему следующий слой одежды. Цзян Чэн поджимает губы: — Ты не обязан. — В первый раз достаточно сложно самому соотнести все завязки и не ошибиться, — Лань Сичэнь мягко улыбается, моментально меняя тему разговора и смягчая обстановку. Он говорит очень ласково, но при этом твёрдо настаивает на своём. — Не упрямься, прошу. Разве можно отказываться от помощи своего мужа? Цзян Чэн слегка теряется от его речей: — Делай всё, что хочешь, — и тут же прикусывает язык, вспоминая, что вчера происходило после этих слов. Лань Сичэнь тут же приступает к задуманному. Он кружит вокруг Цзян Чэна: помогает найти разрез рукавов, завязывает изящные узлы и разглаживает даже мельчайшие складки. Наблюдая за ним, Цзян Чэн понимает, что самостоятельно он действительно бы не справился. У Лань Сичэня всё получается легко и непринуждённо. Однако, каждое его движение наполнено грациозностью и достоинством, что не позволяет усомниться в его высоком происхождении. Даже служа Цзян Чэну, он всё ещё выглядит как благородный господин. В конце концов, Цзян Чэн оказывается одет по всем правилам ордена Гусу Лань. Сделав несколько шагов, он понимает, что уже скучает по своему старому ханьфу. Новое кажется слишком громоздким, воротник — душащим, а светлая ткань вообще не добавляет удовольствия. «Как в таком ходить? А есть? А сражаться?» — Теперь твоя талия не столь заметна, — сам себе под нос бросает Лань Сичэнь. — Это хорошо. Цзян Чэн переспрашивает, не до конца услышав: — Что? — Говорю, что тебе очень идёт, — Лань Сичэнь мило улыбается, говоря громче. — И одежды сидят хорошо. Цзян Чэн — смущённо — раздражённо отмахивается, не подозревая о лукавстве. Он несколько неуклюже направляется к небольшому столику, на котором разложены гребни, содержимое их рукавов и украшения для волос. Всё-таки одежды ордена Юньмэн Цзян намного лучше. С техникой боя, которой обладает Цзян Чэн, даже в дружеском поединке он не то что станет лёгкой мишенью, а сам себя свяжет длинными этими рукавами! Для тренировок нужно что-нибудь придумать. Иначе он будет пользоваться только Цзыдянем до конца жизни, так и не достигнув мастерства во владении мечом и тем самым не вознеся должную благодарность подвигу госпожи Вэнь. Цзян Чэн поднимает руки, чтобы причесаться и собрать волосы. — Постой, — Лань Сичэнь спешит забрать у него гребень. — Так ты помнёшь рукава. Цзян Чэн сдаётся. Он совершенно не замечает, как наедине с Лань Сичэнем становится более покладистым и спокойным. Он садится на подушку, имитируя «взмах» руками, которым члены ордена Гусу Лань распрямляют длинные рукава. Лань Сичэнь долго и тщательно прочёсывает его волосы. Затем он очень аккуратно собирает причёску, старательно следя за каждым волоском. — Пожалуйста, подай заколку, — чтобы закончить причёску. Цзян Чэн, чуть помедлив, достаёт из мешочка цянькунь ту, с лотосом, что когда-то подарил ему Лань Сичэнь, что служила оберегом ещё покойной госпоже Лань, что является артефактом глубокой древности. Лань Сичэнь, увидев это, замирает, не произнося ни слова. Цзян Чэн, не видя его лица, уже сомневается в своей затее, словно в дурной шутке. Только он собирается убрать руку, как Лань Сичэнь хватает его за запястье и целует ладонь. — Благословение души моей… Его слова тихо трепещут триумфом и восхищением. Он прекрасно понимает замысел Цзян Чэна. Эту заколку в ордене Гусу Лань никто не видел уже много лет, в обществе заклинателей — ещё дольше. Да, Лань Сичэнь её переделал, приблизив к мужскому украшению для волос, но характерные черты остались. Риск, что заколку кто-то узнает, есть. Однако, скорее всего, её не узнает никто. И даже так, вся суть вовсе не в этом. Даже если кто-то подумает, что украшение в волосах Цзян Чэна новое и никакими уникальными свойствами не отмечено, его изящный вид всё равно привлечёт внимание. Разве сложно догадаться, чей подарок может носить человек после свадьбы? Никто иной не посмел бы вручить такое, заявляя права на мысли и чувства. Цзян Чэн выбрал её для своего первого выхода в свет в новом статусе. Стоит ли говорить, как много значит подобное? — Проси всё, что хочешь… Лань Сичэнь практически шепчет на ухо, опаляя Цзян Чэна своим дыханием. По коже пробегает табун мурашек, как будто за спиной сидит не Верховный Заклинатель, а горный тигр, готовый вот-вот наброситься и поглотить свою добычу. Цзян Чэн молчит, опустив свой взор. В покоях простирается длительная тишина. Лань Сичэнь громко сглатывает и принимает заколку. Всего в несколько элегантных движений он собирает волосы привычным для Цзян Чэна способом. Легко и просто, словно он делал это всегда. — А теперь… — он ждёт, когда Цзян Чэн обернётся, и игриво подмигивает, протягивая гребень. — Я тоже нуждаюсь в помощи моего супруга. Намёк предельно понятен. Цзян Чэн действует старательно и осторожно, боясь потянуть или вырвать что-то. Однако, волосы у Лань Сичэня оказываются на редкость послушные. — Я счастлив, что тебе пришлась по душе эта заколка, — вдруг говорит Лань Сичэнь. — Эта заколка-амулет было приданым твоей матери при замужестве. Она слишком ценна, чтобы вечно носить за пазухой! Можно случайно сломать! — Цзян Чэн смущён таким вниманием к своему выбору. Он уже сомневается, не поступил ли слишком смело и бесстыдно. — Более того, это единственная память о ней. Её надо беречь. Как можно было подарить её кому-то постороннему! Лань Сичэнь же спокойно отвечает: — Это было моё желание, — и нисколько не реагирует на то, что речи Цзян Чэна начинают звучать так, как будто он отчитывает Лань Сичэня. — Без заслуг не получают награды! — он собирает волосы. Цзян Чэн справляется не так проворно, как Лань Сичэнь. — Если бы я знал всё, я бы не осмелился её принять! Тебе повезло, что она вернулась в твои руки! — Мне дважды повезло, — тон откровенно дразнящий. — Она не только вернулась сама, но и принесла тебя в мои руки. Вероятно, это значит, что Небеса не разгневаны методами правления этого Верховного Заклинателя, потому ниспослали ему в награду семейное счастье. — Сиди смирно! — Цзян Чэн не может более его слушать. Речи Лань Сичэня как всегда складны. Неудивительно, что он всегда побеждал на состязаниях в риторике. Цзян Чэн слегка ударяет Лань Сичэня в плечо, слыша в ответ весёлое фырканье. — А то я криво завяжу твою налобную ленту! И целый день будешь таким ходить! — Чему быть, того не миновать, — философски соглашается Лань Сичэнь. И всё же, Цзян Чэну действительно приходится несколько раз перевязывать ленту, навязчиво борясь с обманом зрения и с невидимыми неровностями. Каждый раз кажется, что ему есть, что поправить. Хоть он и угрожал завязать всё криво-косо, но в действительности он не смог бы оставить Лань Сичэня в ненадлежащем виде. Он вертится около Лань Сичэня, едва заметно сдвигая ленту то туда, то сюда, периодически отстраняясь и приглядываясь, старается всё сделать под стать идеальному образу. Если бы родители Лань Сичэня были живы, утро не было бы столь размеренным. Цзян Чэн бы спешил к свёкрам для выражения почтения на рассвете. — Мог бы и сам завязать, — Цзян Чэн снова касается ленты. — Мой дорогой супруг вызвался помочь, — Лань Сичэнь выставляет это как личную инициативу Цзян Чэна, хотя на самом деле просто передавал то украшение для волос, то налобную ленту в нужный момент, а Цзян Чэн забирал всё и неосознанно делал то, что от него хотят. — Как я смею мешать? Цзян Чэн понимает, что Лань Сичэнь снова шутит: — Ну всё, хватит с тебя, — он на всякий случай проверяет крепкость узла, боясь, что лента всё-таки может развязаться в течение дня. — Благодарю, — а Лань Сичэнь довольный-довольный, вопреки тому, что утренняя подготовка заняла намного дольше обычного. — У нас осталось ещё немного свободного времени. Как ты смотришь на то, чтобы помедитировать? — Мы только вчера занимались совместным самосовершенствованием, — отпирается Цзян Чэн. Лань Сичэнь явно хочет, чтобы они наконец-то попробовали совместную медитацию, как супруги, соединённые ритуалом. — Ты выглядишь полным энергии. «Или у него всё-таки там болит…?! — Цзян Чэн, спохватившись, понимает, что не проследил с утра за Лань Сичэнем и не заметил, есть ли в его движениях медлительность. — Я вообще ничего не чувствую после вчерашнего, но и ничего сложного я не делал, а вот Лань Хуань… Вдруг он действительно чувствует недомогание!» — Ну хорошо, но начинай без меня, — он быстро сдаётся. Пусть будет так, как хочет Лань Сичэнь. Цзян Чэн встаёт, протягивая Лань Сичэню руку, чтобы помочь подняться. — Я схожу проверю, как А-Ян обустроился, и вернусь. Лань Сичэнь принимает ладонь. Цзян Чэн пристально наблюдает за ним, пытаясь оценить его походку. Однако, несмотря на привычный шаг и отсутствие видимого напряжения в теле, мнительность Цзян Чэна сложно усыпить. Ему начинает казаться, что Лань Сичэнь намеренно изо всех сил старается сохранить лицо. Цзян Чэн помогает Лань Сичэню опуститься на циновку, хоть и не видит даже мельчайшего изменения в движениях или дискомфорта при сидении. Он быстро набрасывает на себя плащ и выходит из ханьши. — Отведи меня к Сюэ Яну, — бросает он одному из слуг, стоящих у входа в покои Лань Сичэня. Цзян Чэну кланяются и просят следовать. Цзян Чэн идёт быстро, даже в предрассветных сумерках не снижая скорость. Слуге приходится постараться, чтобы успевать идти с ним в ногу. Дорога оказывается короткой. Лань Сичэнь, следуя собственным представлениям об — желаниях Цзян Чэна — этикете, распорядился не прятать Сюэ Яна в какие-то отдалённые покои, спрятанные в глуби гор. Пред Цзян Чэном совсем скоро предстаёт добротное строение. Слуга, указавший направление, кланяется и спешит удалиться. Цзян Чэн молча проходит ближе. У покоев Сюэ Яна, как теперь полагается ему по статусу, стоят несколько слуг и о чём-то тихо переговариваются. Когда они замечают Цзян Чэна, тут же замолкают и, удивлённо переглянувшись, опускают головы. Цзян Чэн молча подходит к дверям и ощущает магический барьер. Теперь понятна одна из тем разговора слуг: они не могли пройти внутрь. «Он там что, еду притащил в покои? Или выпивку?! — Цзян Чэн хмурится и громко открывает дверь. Внутри намного просторнее, чем в комнате Сюэ Яна в Пристани Лотоса. — Иначе что такое он там делал, что другим видеть не надо?!» Однако, перед ним открывается вполне мирная картина: никакого балагана, вещи разложены, одежды опрятно повешены, даже обувь не валяется на полу, а стоит на своём месте. Всё бы хорошо, да только поперёк кровати, свернувшись в кокон из одеяла так, что не понятно, где ноги, а где — голова, спит Сюэ Ян. Цзян Чэн захлопывает за собой двери. Сюэ Ян резко подрывается, садясь на кровати. Голова оказывается совсем не там, где Цзян Чэн предполагал. — Какого ху…! — Сюэ Ян раздражённо хмурится, но в одно мгновение поняв, что человек в клановых одеждах ордена Гусу Лань, стоящий перед ним — Цзян Чэн, округляет глаза и давится ругательством. — У… Учитель… Доброе утро. Он даже запинается от неожиданности, а тон голоса и выражение лица тут же меняется на растерянное и более детское. Сюэ Ян пытается пригладить свои волосы, сбившиеся за ночь в воронье гнездо. — Доброе ли? — с сарказмом спрашивает Цзян Чэн, подходя ближе. — Учитель… — он ещё не в состоянии внятно говорить и формулировать свои мысли, кроме того, он смущён тем, что чуть впервые не выругался перед Цзян Чэном. — А Вы здесь…? — Проверяю, как ты медитируешь, — парой слов Цзян Чэн припечатывает его к месту. — Простите… — Сюэ Ян тушуется, понимая, что его поймали с поличным. — Вчера был праздник… Я думал… — Сложно вставать в такую рань, — прерывает его Цзян Чэн. Он знает, что последующими словами заденет гордость Сюэ Яна, но времена не позволяют быть снисходительным к детям. Потворство осталось в Юньмэне, здесь придётся измениться им обоим. — Но пока ты спишь, другие адепты ордена Гусу Лань развивают своё золотое ядро! А-Ян, ты позволишь им уйти вперёд? Если уже твоё поколение будет лениться, то поколение А-Юаня и вовсе вырастет бесполезными разбалованными слабаками. — Простите, Учитель, этого больше не повторится… — обещает Сюэ Ян. Цзян Чэн касается его головы: — Верно. Через некоторое время ты привыкнешь засыпать и просыпаться по режиму Облачных Глубин, — Цзян Чэн смягчает своё сердце. — Пусть слуги приведут тебя в порядок. Потом — садись за медитацию. На занятиях старайся, не подведи учителей Ло и Чэнь. Вечером, как обычно, встретимся за тренировкой. Но последней фразе глаза Сюэ Яна оживляются. Он активно качает головой, создавая ощущение «поглаживания» со стороны Цзян Чэна. — Этот ученик благодарит Учителя за наставления, — он знает, что нужно сказать, чтобы Цзян Чэн быстрее простил его. — И будет очень сильно ждать вечера! Цзян Чэн кивает и уходит, оставляя за собой дверь открытой и давая слугам знак заняться их работой. Он прекрасно помнит дорогу. Ориентирование в пространстве всегда давалась ему легко, поэтому он не нуждается в сопровождении. И всё же, его мысли омрачены будущим. Больше всего его гложет неизвестность, а её Цзян Чэн ненавидит больше всего. Он наивно надеялся, что после Аннигиляции Солнца и окончательного выбора Верховного Заклинателя, войны оставили Поднебесную, а тяготы — их семью. Цзян Чэн качает головой в насмешке над самим собой. «Вероятно, жизнь состоит из кризисов, накладывающихся друг на друга», — иного объяснения не найти. Цзян Чэн возводит взгляд к небу. Он оставил родную землю и кардинально переменил свою жизнь. Теперь ему предстоит с нуля обустраивать свою жизнь и заслуживать уважение в чужом ордене, где его желания и стремления учитываются только Лань Сичэнем, на которого и без того сваливаются всевозможные проблемы. Кто бы сказал, что нужно делать и как правильно жить эту жизнь. Цзян Чэн по привычке прокручивает Цзыдянь на указательном пальце, и вдруг ему в голову приходит воспоминание, отдающее грустью и нежностью… «Верно. Я очень счастливый человек, — он щурится, пытаясь увидеть последнюю звезду. — У меня есть тот, на кого всегда можно опереться и кто каждый день будет ждать дома. У многих и этого нет». Когда Цзян Чэн заходит в ханьши, Лань Сичэнь, пребывавший в медитации, приоткрывает глаза. При взгляде на Цзян Чэна, его лицо обволакивает обеспокоенность. — Что-то произошло? — он очень аккуратно подбирает слова. — Я забыл сделать кое-что важное, — отвечает Цзян Чэн, усаживаясь напротив него. — Дай-ка правую руку. Лань Сичэнь протягивает её. Цзян Чэн решительно снимает Цзыдянь и надевает его на палец Лань Сичэня. — Что ты… — он теряет дар речи, наблюдая, как Цзыдянь, сверкнув фиолетовым светом, подстраивается под его размер. — Теперь ты его второй хозяин. Он признал тебя, — Цзян Чэн снимает с его руки Цзыдянь и возвращает себе. И, видя множество дилемм и подозрений в глазах Лань Сичэня, продолжает: — Поскольку мы теперь супруги, ты обладаешь таким правом. По правде говоря, Цзян Чэн не уверен, является ли это нормой или нет. Однако, как показал случай, Юй Цзыюань, несмотря на то, что случилось в её браке, допустила Цзян Фэнмяня к своему духовному оружию… Сложно сказать, сделала ли она это задолго до войны или тогда, когда события накалились до предела. Однако, Цзян Чэн может лишь догадываться, почему она так поступила. Было ли это проявлением тайной глубокой привязанности и любви в начале брака? Или только практический расчёт, в предчувствии необратимого? Может ли быть такое, что при смерти предыдущего владельца и отсутствии следующего, Цзыдянь более не признает никого? Юй Цзыюань никогда не рассказывала Цзян Чэну о Цзыдяне и не учила обращаться с ним. Цзян Чэн не хотел бы проверять свою гипотезу. Ему повезло, что, стараниями других людей, никому пока не пришлось её проверять. Единственное правило, которое действует для каждого духовного оружия — это то, что после смерти первого хозяина, второй по значимости становится следующим и главным. — Раз ты считаешь нужным так поступить… — Лань Сичэнь не задаёт неудобных вопросов. — То я благодарю тебя за оказанное доверие и лишь уповаю на судьбу с надеждой никогда не пользоваться данной привилегией. «Я тоже надеюсь на это, — он берёт ладони Лань Сичэня в свои, переплетая пальцы. — Хочу прожить с тобой долгую жизнь. Хочу просыпаться с тобой и засыпать в одно и то же время. Хочу делить каждый приём пищи. Хочу слушать твою игру на сяо и гуцине. Хочу смотреть, как ты рисуешь. Хочу обсуждать с тобой то, что происходит в Поднебесной, или то, как прошёл наш день. Хочу смотреть на тебя. Хочу помогать тебе. Хочу видеть твою улыбку и слышать твой голос каждый день». — Почему у тебя такие грустные глаза? — спрашивает Лань Сичэнь. Цзян Чэн едва заметно улыбается: — Ты путаешь печаль со счастьем. — Говорят, эти понятия неразрывны, — Лань Сичэнь чуть сжимает его ладони в своих. — Но по своей природе они различны. Цзян Чэн прикрывает веки, ничего не отвечая. Ему нечего возразить Лань Сичэню, но он и не желает возражать. У них осталось совсем немного времени для медитации. Ци Лань Сичэня уже хорошо знакома. В ней чуть больше энергии Ян, чем в ци Цзян Чэна. Оно и понятно: тёмная энергия, находящаяся в его теле, наполняет его бóльшим количеством энергии Инь, чем присуще обычному мужчине. Однако, раз Лань Сичэнь не выражает по этому поводу обеспокоенности, какого-либо вреда подобное не несёт. Звон колокола раздаётся слишком быстро. Или, быть может, Цзян Чэну так только кажется. Он только-только разнежился рядом с Лань Сичэнем, а уже нужно идти на раннюю трапезу. Они рассоединяют руки и поднимаются. Перед самым выходом Лань Сичэнь притягивает Цзян Чэна для поцелуя. — Что вы делаете, Цзэу-цзюнь? — он притворно хмурится. Они вчера столько целовались, что до сих пор, если приглядеться, можно заметить, что их губы слегка покрасневшие и припухшие. — Не думаете ли, что после исполнения задуманного можете предстать перед обществом в неблагопристойном виде? Лань Сичэнь флиртует в ответ: — Вы желаете отказать мне? Но разве можно оставлять своего супруга в столь острой нужде на целый день? — Я слышал, что Цзэу-цзюнь человек терпеливый, — Цзян Чэн и не думает отстраняться. — Вероятно, молва врёт. — С того момента, как этот глава ордена стал семейным человеком, всё действительно переменилось, — в глазах сверкают игривые огоньки. — Вы уже получили то, что хотели, ещё до прихода слуг, — Цзян Чэн усмехается. — Боюсь, тогда я ещё не до конца проснулся, потому мало что помню, — ловко изворачивается Лань Сичэнь. — Не могли бы вы повторить, молодой господин Цзян? Цзян Чэн опускает взгляд на губы Лань Сичэня, и ему резко становится не до смеха. Его пронзает острое желание впиться в эти губы. Облизать их. Искусать. Услышать донёсшийся из них вздох. Всхлип. Стон. Наблюдать, как от каждого последующего поцелуя они краснеют всё больше и больше. Опухают. Остаются влажными. Цзян Чэн быстро целует его: — Теперь-то продержитесь до вечера? — он пытается снова сделать незаинтересованный вид. Однако, Лань Сичэнь всё видит: — Какой долгий предстоит день… — он напоследок облизывается, словно проглатывает прикосновение Цзян Чэна. — Очень долгий… Лань Сичэнь выходит первым, указывая путь, который Цзян Чэн прекрасно помнит. Однако, Цзян Чэн всё равно держится чуть позади. Так положено. Рассеивающиеся сквозь облака лучи солнца омывают Лань Сичэня нежной лазурью. Цзян Чэн невольно засматривается на него. Каждое движение Лань Сичэня притягательное и элегантное, словно дуновение лёгкого ветерка, колышущего цветы сливы. Широкие плечи кажутся визуально шире за счёт светлой ткани ханьфу. Волосы — приятные и мягкие на ощупь — отливают здоровым блеском. Лань Сичэнь оборачивается, верно, почувствовав пристальное внимание. Ранним утром брови кажутся чернее, ресницы — гуще. Глаза у него тёмные, словно ночь. И всё же, эта ночь не промерзает льдом и не таит опасности. Цзян Чэн чувствует себя добровольным узником сияющего и тёплого взгляда, согревающего его душу, словно солнце. «А вот в Пристани Лотоса мы бы только-только проснулись и было бы ещё немного времени, чтобы…» — О чём ты думаешь? — с улыбкой спрашивает Лань Сичэнь. Цзян Чэн отводит взгляд: — Нам следует поспешить. — Не беспокойся об этом, — отвечает Лань Сичэнь. — Мы придём вовремя. Он оказывается прав. Лань Сичэнь, прекрасно обученный лично Лань Цижэнем, прекрасно знает, что за чем следует и сколько должно длиться. Дисциплина в ордене Гусу Лань всегда отличалась строгостью: будь то время еды или отдыха, разговоры запрещены. Несмотря на то, что трапеза как таковая ещё не началась, зал, наполненный людьми, беззвучен. Лань Сичэнь любезно здоровается со старейшинами. Цзян Чэн следует его примеру. Тихие слова и шуршание одежд разбавляют тишину. Цзян Чэн, чуть нахмурившись, делает вид, что не чувствует сотни взглядов, направленных на него. Он чинно следует за Лань Сичэнем к их местам. Практически все, за исключением глав других орденов, одеты в одинаковые одежды, на их лбах — одинаковые налобные ленты, украшенные узором плывущих облаков. Их застывшие, словно онемевшие, лица выражают сдержанность. Цзян Чэн хмурится ещё больше, чувствуя себя в зале, наполненном мёртвыми статуями, выполненными по единому образцу. Лань Сичэнь занимает почётное место главы ордена, Цзян Чэн садится за такой же деревянный столик подле него. И только после этого слуги начинают разносить отвар, традиционно подающийся в Облачных Глубинах перед основными блюдами. Цзян Чэн прекрасно помнит эти чаши из чёрного фарфора, легко умещающиеся в ладони. Едва учуяв странный горьковато-сладкий аромат пара, Цзян Чэн понимает, что аппетита как и не бывало, а желание начать практиковать инедию сильно как никогда. В отваре плавает смесь из каких-то кореньев, кусочков древесной коры и, кажется, имбиря. Лань Сичэнь спокойно пьёт из своей чаши, Цзян Чэн же оканчивает всё одним большим глотком и сильно хмурится, чтобы не закашляться. Он мельком смотрит на Сюэ Яна, чьё выражение лица такое, словно его вот-вот стошнит. Цзян Чэн не может осуждать его: во времена обучения в Гусу, они с Цзян Усянем закрывали нос пока пили, морщились, а потом долго пытались избавиться от противного привкуса на языке. Сюэ Ян хоть и на несколько лет младше, чем Цзян Чэн был тогда, ведёт себя намного более благопристойно и проявляет бóльшую выдержку. «Хорошо, что они подогрели эту гадость, — Цзян Чэн чувствует, что взгляд Лань Цижэня перемещается то на него, то на Сюэ Яна, вероятно, недовольного, что на их лицах можно прочитать всю правду о кухне Облачных Глубин. — Иначе бы вкус чувствовался ещё сильнее». Цзян Усяня и вовсе не видно. Цзян Чэн не удивлён, что даже Лань Ванцзи не по силам было его поднять в такую рань, особенно для подобного пиршества. Только после того, как все допивают отвар, начинают подавать основные блюда. На каждом столе ставится по три яства, разложенных по небольшим чашам: просовая каша, немного баранины с зелёным луком и тушёные овощи ощущаются практически безвкусными. Подача ничем не отличается от той, что была здесь до войны. Скорее всего, даже через много поколений ничего не изменится. В ордене Юньмэн Цзян еда пахнет так, что нельзя остаться равнодушным, а специи великолепно раскрывают её вкус. Здесь же… Цзян Чэн ест всё потому, что по правилам ордена Гусу Лань нельзя привередничать и не доедать до конца. После еды слуги убирают посуду и столы. Все, соблюдая тишину, выходят наружу. Адепты направляются на занятия, старшие члены ордена идут выполнять свои обязанности, главы орденов бредут на внеплановый совет. Лань Сичэнь и Цзян Чэн, вышедшие первыми, неспешно направляются к главному залу Облачных Глубин — к Залу Праведности. — Трапеза была тебе не по вкусу? — Лань Сичэнь заводит негромкую беседу. — Ничто не сравнится с тем, как готовят в Юньмэне, — от одной мысли о супе из корня лотоса и свиных рёбрышек урчит живот. — Надеюсь, та харчевня с кухней Хунань в Цайи ещё работает. — Ты желаешь посетить её? — Хотя бы иногда, — хотя, хотелось бы почаще. — Каждый день не набегаешься. — Дождевые воды наполняет тело сыростью, следует убрать её и согреть организм. Сейчас лучше не есть ничего, что приведёт к застою влаги, — Лань Сичэнь говорит мягко, как будто совсем не заинтересован в том, чтобы Цзян Чэн предпочёл целебный рацион Облачных Глубин. — Лучше всего заменить кислое, жирное и острое чем-то сладким. Блюда в Облачных Глубинах меняются с каждым сезоном, но Цзян Чэна едва ли это радует. Ему не столько тяжело есть определённую еду, сколько не хватает яркого вкуса. Он привык к острому, солёному, жирному, но не нейтральному. Хоть Лань Сичэнь и не говорит этого напрямую, но Цзян Чэн прекрасно понимает, чего от него хотят. Что ж, Лань Сичэнь потратил много сил на то, чтобы раз за разом восстанавливать здоровье Цзян Чэна. Как физическое, так и духовное. Разве можно будет говорить о взаимном уважении или любви, если Цзян Чэн станет упрямиться и намеренно делать всё по-своему лишь в угоду привычкам или в ожидании, что Лань Сичэнь снова будет потакать ему? Все обещания и слова Цзян Чэна престанут пылью, если он не будет прислушиваться к Лань Сичэню. «Что уж я! Это тебя следует пожалеть: ты с детства рос на подобной еде и почти никогда ничего вкусного не ел!» — в Юньмэне ни одна трапеза не проходит без рыбы или мяса. — Нужно побыстрее привезти записи госпожи Вэнь, её лекарства сильно не горчили, — с сарказмом отшучивается Цзян Чэн. — Может, поварам Облачных Глубин удастся усовершенствовать рецепты отваров. Лань Сичэнь кивает, слегка улыбаясь: — Я уже обсуждал с дядей создание копий, и он дал добро на выделение места в Библиотеке Облачных Глубин. Лань Ванцзи вызвался посвятить своё личное время и выполнить их, — Лань Сичэнь благоразумно делает вид, будто не понимает, почему Цзян Чэн усмехается и качает головой при упоминании Лань Ванцзи. — У него прекрасный почерк, и я уверен, глава Цзян одобрит его кандидатуру на столь длительное пребывание в Пристани Лотоса. — Только его и одобрит, — с ещё большим сарказмом подмечает Цзян Чэн. Позади них раздаются знакомые шаги. Они, не сговариваясь, оборачиваются. К ним направляются Не Минцзюэ с Не Хуайсаном. Не Минцзюэ пышет могучей силой, Не Хуайсан же едва успевает за ним и как-то странно прихрамывает. Цзян Чэн, завидев их, довольно усмехается: — Рад видеть вас в добром здравии. — Всю зиму хотел я пригласить вас на ночную охоту в Цинхэ, пока снег лежит, — Не Минцзюэ обращается к нему с Лань Сичэнем. — Да вижу, в этом году не суждено. — Может быть, в следующем году получится, — Не Хуайсан пристраивается подле него. — Дагэ, эта зима была такая холодная и коварная! Метель за метелью! — Не помеха это! — Не Минцзюэ, закалённый северным климатом, действительно может пойти на ночную охоту в любую погоду, и всё ему будет нипочём. — Плохому бойцу даже ножны мешают! — Молодой господин Не, похоже, где-то поранился в Облачных Глубинах? — миролюбиво интересуется Лань Сичэнь. — Быть может, наш лекарь смог бы помочь? От его замечания лицо Не Минцзюэ суровеет: — Если б больше тренировался, был бы повыносливее! На глупости всегда готов! И других подбивать горазд! — он сжимает кулаки, как будто готов стукнуть Не Хуайсана. — А сил! Как нет, так и не было! — Эргэ, действительно не стоит, — Не Хуайсан спешит отказаться от помощи. Он водит взглядом из стороны в сторону, как будто решает, за кого можно спрятаться от Не Минцзюэ, но, так и не найдя никого, отходит за спину Не Минцзюэ, прячась от него за ним же. — Дагэ, не ругайся на меня… Не Минцзюэ хмурится и раздражённо машет на него рукой. Лань Сичэнь кивает и больше не развивает эту тему. — Цзэу-цзюнь, Чифэнь-цзунь, молодой господин Не, — раздаётся голос Цзян Усяня. Он подходит к ним и подмигивает Цзян Чэну, чуть тише произнося: — Диди. — Глава Цзян, — Лань Сичэнь натягивает вежливую улыбку. Лань Ванцзи, следующий рядом с ним, учтиво кланяется. Все, кроме Не Хуайсана, принимают его поклон лёгким кивком. Цзян Чэна веселит факт, что впредь он стоит по статусу выше Лань Ванцзи и что теперь не нужно кланяться в ответ. — Цзян-сюн! — вот теперь Не Хуайсану есть к кому присоединиться. — Тебя не было за трапезой. Думал, что ты и совет кланов проспишь. — Ни в коем случае, — усмехается Цзян Усянь. — А ты тоже будешь присутствовать на военном совете? — Да, Дагэ настоял, чтоб я слушал и вникал… — он, оглянувшись на Не Минцзюэ, отводит Цзян Усяня в сторону. — Кстати, насчёт тех… Книг, о которых ты спрашивал… Его голос ускользает от слуха Цзян Чэна, затмеваемый разговорами других глав орденов, входящих в Зал Праведности. Тем не менее, Цзян Чэн догадывается, какими книжками, точнее, книжками с картинками интересовался Цзян Усянь. Лань Ванцзи тактично следует за ними на расстоянии нескольких шагов, не мешая своим присутствием чужому разговору. — Вот же ж! Лишь бы стихи почитать! Никакого интереса к важным вещам! — Не Минцзюэ возмущается праведным гневом. Цзян Чэн же хмурится, держа свои слова о том, что там совсем не стихи, при себе. Не Минцзюэ, заметив его выражение лица, интерпретирует его по-своему. — А как успехи у твоего ученика? — Несколько часов дополнительных ежедневных тренировок дают свои результаты, — Цзян Чэн гордо задирает подбородок, рассказывая о Сюэ Яне. — Он неплохо управляется с мечом, стал лучше стрелять из лука, а в рукопашном бою может одолеть соперника, превосходящего по силе. А ещё он недурно показал себя на первой ночной охоте! Не Минцзюэ хмурится, что-то прикидывая в уме: — Разве он не слишком молод для ночных охот? — Ему уже тринадцать, — отвечает Цзян Чэн. — Значит, он только выглядит моложе из-за роста и лица, — Не Минцзюэ всегда смотрит на всё с позиции наставляющего старшего. — И всё равно, достаточно рано для ночной охоты. «Если бы А-Ян тебя услышал, то очень бы обиделся, — Цзян Чэна тоже беспокоит, что Сюэ Ян никак не догонит своих ровесников по росту и по весу. — Он всегда ест двойную порцию, а до сих пор не вытянулся! Куда только еда девается!» — Уверен, он не остался без сопровождения, — Лань Сичэнь отстаивает решение Цзян Чэна. — К тому же, насколько я наслышан, он крайне способный юноша. — Благородные господа, прошу прощения, — их беседу прерывает распорядитель. — Всё уже готово к совету. Цзян Чэн оглядывается: они так заговорились, что и не заметили, как все уже зашли в главный зал. Цзян Чэн встречается взглядом с Лань Сичэнем, без слов всё понимая. Совет будет долгий.