Сорванный лотос

Цзян Чэну и Цзян Яньли удаётся встретиться лишь на следующий день — неожиданно свалилось столько дел, что даже прогулка с Лань Сичэнем отпала сама собой. Цзян Чэна с неохотой пропускают на женскую половину ордена. Следуя за служанкой, спиной он чувствует на себе сотню взглядов, знает, что будут пересуды. И спешит настолько, насколько это возможно в контексте правил, тем самым подгоняя сопровождающую его деву. Делегация из Ланьлин Цзинь отправится в свою резиденцию этим утром. У них мало времени наедине: и то оно есть лишь потому, что госпожа Цзинь согласилась на просьбу Цзян Яньли остаться чуть дольше. Перед Цзян Чэном открывают двери. — Цзецзе, — он шагает внутрь. — А-Чэн, — Цзян Яньли тепло улыбается ему. Она уже готова к отъезду. Двери закрываются, но наедине их не оставляют. С ними остаются личные служанки Цзян Яньли, которые служили ей с самого детства. По-другому не положено. Неприлично. Пойдут разговоры. Они — брат и сестра, оба — замужние люди, но они всё ещё разного пола. В Пристани Лотоса всё было по-другому, не было преград. Это там она готовила им суп из корня лотоса, а они с Цзян Усянем, набегавшись за день и наевшись до отвала, могли валяться на полу, устроив головы на её коленях. Но здесь — не Пристань Лотоса. Нигде больше не будет как — в детстве — в Юньмэне. Социальный статус и общественные нормы связывают от головы до пят. — А-Чэн, как ты обустроился в Облачных Глубинах? — вопрос, который вчера задавал ему Лань Цижэнь. Одинаковый по наполнению, но не по смыслу. — Мне не на что жаловаться, — и отвечает он практически так же, как и отвечал вчера. — Ты никогда ни на что не жаловался с самого детства, хотя самый младший в семье, — Цзян Яньли говорит об этом то ли с сожалением, то ли с гордостью за него. — Ты всегда был тем, за кого не стоило переживать. Такой же сильный, как и наша покойная матушка. Все всегда больше смотрели за А-Сянем… Однако, я так рада, что у тебя тоже появился человек, который беспокоится о тебе прежде всего и несмотря ни на что. Ум цепляется за «тоже», но он не успевает ничего обдумать или сказать: в дверь стучат. Пора. Почему уже сейчас?! В последнее время ему всегда приходится спешить, и он, увы, совершенно ничего не может сделать вовремя. Служанки Цзян Яньли встают со своих мест. — Цзинь Цзысюаню лучше? — едва слышно спрашивает Цзян Чэн. Глаза Цзян Яньли ярко сияют, словно слова Цзян Чэна по истине драгоценны в своей заботе. Однако, Цзян Чэн спрашивает не из добрых чувств к мужу своей сестры, а для того, чтобы знать, как обстоят дела у основной ветви клана Цзинь. Если прогресса нет и на полное восстановление Цзинь Цзысюаня надеяться не приходится, то он не сможет управлять орденом и продолжить род, а от этого зависит дальнейшая судьба Цзян Яньли. Увы, Цзян Чэн не настолько хороший человек, как она о нём думает. — Да, намного. А-Сюань много занимается, разрабатывает мышцы. Госпожа Цзинь такая энергичная и его тем же наставляет. Такая молодец! Мне за ней не всегда угнаться, — она смеётся, что-то вспоминая, чему Цзян Чэн не был свидетелем. Когда заходит речь о муже, она словно начинает блистать от счастья. — А-Сюань очень хочет поскорее взять в руки лук. Цзян Чэн кивает, удовлетворённый ответом. Они выдвигаются к главным воротам. Госпожа Цзинь неодобрительно цокает, завидя Цзян Чэна, но ограничивается лишь коротким приветствием. Когда они выходят из женской половины ордена, к ним присоединяется Цзян Усянь. Цзян Чэн на мгновение округляет глаза, не ожидая его здесь увидеть. Цзян Усянь сладко зевает и идёт за ними с почти закрытыми глазами. Цзян Чэн боковым зрением наблюдает за ним, чтобы он не споткнулся и не упал. — Как же здесь красиво и умиротворённо, — Цзян Яньли пробует начать разговор о природе. Цзян Чэн молча продолжает идти, готовый слушать, Цзян Усянь, который обычно всегда поддерживает беседы, снова зевает. — А-Ли, ты хотела бы иметь что-то подобное у нас дома? — лишь по одному вопросу можно понять, что взаимоотношения между свекровью и невесткой очень тёплые и бережные. — Мне всё нравится в Ланьлине, — Цзян Яньли, от природы наделённая скромностью, не хочет ничего требовать или менять. — Везде по-своему хорошо. — Это потому что твой внутренний мир отражается в том, как ты видишь мир внешний. Цзян Чэн абсолютно согласен с этими словами госпожи Цзинь. Он уверен, что Цзян Яньли — самый добрый человек из всех, кого он встречал за всю жизнь. Возможно, только госпожа Вэнь превосходит её в добродетели. Всё. Больше таких нет. И потому Цзян Чэн рад, что в клане Цзинь оберегают Цзян Яньли от всех дурных вестей точно так же, как они с Цзян Усянем делали это в Юньмэне. Он искренне уверен, что лучше всего, если её жизнь пройдёт спокойно, без дополнительных нервных потрясений. Они прощаются практически официально. На глазах у чужих людей — не дома — по-другому сделать невозможно. На Цзинь Цзысюня вообще никто практически не обращает внимания, с госпожой Цзинь всё ограничивается стандартной вежливостью. — Цзецзе, береги себя, — просит Цзян Чэн. — Хорошей вам дороги. — Цзецзе, я буду очень скучать! — громко признаётся Цзян Усянь. — Пусть снова случится что-то хорошее, чтобы мы все встретились на празднике! Цзян Яньли улыбается: — Пусть удача не оставляет вас. Берегите себя. Делегация из Ланьлина отправляется в путь. Цзян Чэн и Цзян Усянь стоят и смотрят вслед, пока они не исчезнут с их поля зрения. Как и той ночью в Юньмэне. Вещи меняются, но люди остаются прежними — а обычно говорят наоборот. Цзян Чэн отворачивается и ступает прочь. Цзян Усянь следует за ним. Лишь когда они отходят на какое-то расстояние, и Цзян Чэн понимает, что их никто не подслушивает, он позволяет себе завести разговор. С момента свадьбы с Лань Сичэнем, его подозрительность растёт не по дням, а по часам. — Думал, ты уехал ещё вчера вечером, — бросает он. — С чего бы это? — Цзян Усянь потягивается, словно всё ещё не до конца проснулся. Цзян Чэн косится на него: — Не видел тебя на вчерашнем ужине и сегодняшнем завтраке. — Так я отсыпался после совета, — Цзян Усянь заразительно зевает. — А потом с Цзецзе ходили любоваться бамбуковой рощей, а вечером Лань Чжань приготовил мне тушёную свинину со специями. Он добавил столько перца! Так вкусно получилось, ты не представляешь! Он мастер на все руки! Цзян Чэн как вживую видит это блюдо: — Заткнись и не береди душу! — он раздражён и хвастовством, и тем, что ему очень сильно хотелось бы съесть чего-то острого. — Ты уж прости, но блюдами от Лань Чжаня я с тобой не поделюсь, как ни проси, — Цзян Усянь интерпретирует его вспышку по-своему. — Но можно слетать в Цайи. Та харчевня должна ещё работать. — Я занят, — Цзян Чэн скорее язык себе откусит, чем кому-то признается, что Лань Сичэнь хотел бы, чтобы его рацион был иным. И уж тем более он не скажет этого Цзян Усяню. — Сходим в следующий раз, как приедешь. Пошли слугу, как соберёшься. Провожу. — Уже выгоняешь? — наигранно дуется Цзян Усянь. — А я хотел погостить как можно дольше! — В Юньмэне дел нет? — сарказмом колет Цзян Чэн. — Найти? — Лань Чжаня отправляют на север через пару дней, — говорит тихо-тихо, словно это секрет. Судя по тону, он не знает, что отправляют вместо Цзян Чэна. Или Лань Ванцзи ему не сказал. Или Лань Ванцзи не сказали. Цзян Чэн не признается тоже. Будет ли он из-за этого считаться плохим человеком? Ведь сокрытие правды — разновидность лжи. — Пока он будет там, ты… — Цзян Чэн замолкает, слыша за спиной шаги. Какой-то адепт проходит мимо них, неся кому-то свитки. Цзян Чэн не может рисковать. То, что пришло ему в голову, не должно всплыть раньше времени. Особенно сейчас, когда он только-только вошёл в новую семью. — Так что ты говорил? — спрашивает Цзян Усянь. — Потом, — Цзян Чэн ускоряет шаг и сворачивает в сторону Бокового зала. — Спешу. — Увидимся позже, диди! — Цзян Усянь прощается с ним. Цзян Чэн бормочет что-то похожее на ответ, не оборачиваясь и не заботясь о том, слышали ли его. Он идёт к Лань Сичэню. Его ждут для совместной работы над документами. Пока Лань Сичэнь будет заниматься внешней политикой, в том числе и чтением обращений к нему, как к Верховному Заклинателю, Цзян Чэн начнёт подготовку к возможной войне — лично вызвался. Реакция Лань Сичэня на это была неоднозначной, но, как и обычно, Цзян Чэну была предоставлена определённая свобода действий: ему не был выделен отдельный зал. Лань Сичэнь пожелал усадить его практически подле себя. Не потому, что не доверяет — Лань Сичэню нужно знать всё –, но потому, что ему важно быть вместе — с момента свадьбы они и часа не были порознь. Цзян Чэн не понимает, почему Лань Сичэню так важно постоянно быть рядом. Разве это не мешает? Однако, Цзян Чэн так же не выразил недовольства на этот счёт. «Лань Хуаню это надоест через некоторое время, и ему захочется побыть в одиночестве или с кем-то другим». Его пропускают внутрь. Лань Сичэнь сидит во главе зала, подле него — несколько слуг, в любой момент готовых выполнить любое поручение. Появление Цзян Чэна объявляют, и Лань Сичэнь отрывается от послания. — Как всё прошло? — он не здоровается, поскольку в последний раз они виделись менее часа назад. — Глава Цзян остался в Гусу, — Цзян Чэн ненавидит прощаться, потому о Цзян Яньли не говорит ни слова. — Лань Ванцзи только что был у меня и принёс прошение на временный жетон, — Лань Сичэнь позволяет сменить тему. — Ты против? Цзян Чэн качает головой: — Нет, — он не против, но и не считает, что его мнение в этом вопросе важно. Цзян Чэн садится на своё место. Всё готово к его работе. Куча бамбуковых свитков, карт и отчётов лежат у него на столе. Цзян Чэн чувствует, как взгляд Лань Сичэня облизывает его челюсть, но хладнокровно его игнорирует и приступает к задуманному. Война будет. Это неизбежно. Не при Лань Сичэне, так после него. И готовым нужно быть сильно заранее. Цзян Чэн ненавидит вступать в бой, где у него нет преимуществ. И он возненавидит себя, если к военному столкновению с хунну они будут не готовы так же, как и не были к Аннигиляции Солнца. Следует начать с маршрута. Лучше всего, если их будет несколько. Цзян Чэн долго просматривает карты и прикидывает, какие места лучше всего подойдут для быстрого прохода для войска и повозок. Местность непростая. Сохраннее всего идти через земли орденов Ланьлин Цзинь и Цинхэ Не. Но это ситуация для ордена Гусу Лань. А что делать ордену Юньмэн Цзян? Логичнее было бы заходить с запада, через бывшие земли Цишань Вэнь. Но там горы. Много гор. И Цзян Чэн не решается. Не решается, потому что идти в обход — это слишком долго, на это потратятся бесценные ресурсы. Но рискнуть… Рискнуть кем-то чужим для Цзян Чэна легко, но Юньмэном… Домом рисковать он не может. Ни одним человеком, даже самым плохим солдатом. Цзян Чэн мается. Мается и не знает, как поступить. Пришлось бы расставить множество постов на пути, чтобы они охраняли местность — и это тоже очередные затраты. Но это всё ещё выглядит целесообразнее, чем идти в обход. И Цзян Чэн решается, сразу же начиная планировать расположение охраны. Её нужно много. Как можно больше. Он расставляет примерные точки на карте. — Ты совсем не пьёшь воду, — голос Лань Сичэня отвлекает Цзян Чэна от размышлений. — От этого может разболеться голова. Он молча поднимает напряжённый взгляд: — Я не хочу пить. — Ты заработался, — с доброжелательной улыбкой настаивает Лань Сичэнь и даёт знак личному слуге поднести им питьё. — И не замечаешь, что у тебя пересохло горло и ты стал чаще сглатывать слюну. Ответ ещё не успевает родиться в его голове, как внутри действительно отзывается жажда. Цзян Чэн наконец понимает, почему Лань Сичэнь определил его здесь, рядом с собой — за ним следят. Не так, как за человеком, которого подозревают в неверности. По-другому. Ещё более пристально. Наблюдают за каждым его движением и реакцией. От зоркого взора Лань Сичэня ничего не укроется. Каким-то чувством Цзян Чэн понимает, что Лань Сичэню и этого недостаточно. Он желает знать всё. Мало ему их брака, мало обещания не держать секретов, мало быть вместе днями и ночами. Это прозрение видится Цзян Чэну вызовом, потому что он наконец понимает: Лань Сичэнь желает изучить его настолько, чтобы любое его слово и действие можно было бы предугадать с поразительной точностью; хочет проникнуть под кожу в кровь, чтобы для определения состояния тела не нужно было щупать пульс и меридианы; стремится окутать собой так, чтобы стать фоновой привычкой и незаменимым пристрастием одновременно. Не останется ничего его. Только их. Цзян Чэн не знает, — выдержит ли настолько тесную связь — зачем это Лань Сичэню. Интуиция скалится, как дикий зверь, чувствующий опасность неизбежной стычки с более сильным животным. Сердце преисполнено безоговорочной верой в благие намерения. Разум жёстко предупреждает, что остановить это будет невозможно. Так зачем же всё это? Для его же блага? Потому что так Лань Сичэнь понимает любовь? Или за этим скрывается что-то ещё? Что Цзян Чэн услышит, если спросит вслух? Как сильно его собираются контролировать? Забота…? В ней останется место для свободы выбора, верно? Цзян Чэн принимает чашу и пьёт тёплую воду, чувствуя, что и сейчас взгляд Лань Сичэня направлен на него. Что ж… Хорошо. Он принимает это условие. Если это важно для Лань Сичэня, то пусть так и будет. Глупо бунтовать, сопротивляясь человеку, благодаря которому до сих пор жив, особенно, когда — в его поступках пока не замечено ничего дурного — он старается сделать как лучше. «Через время Лань Хуаню надоест, — он отдаёт чашу. — Появятся более важные дела». Цзян Чэн возвращается к работе. Следовало бы узнать развилку дорог, если не найдётся ничего подходящего — построить новые. Они просто необходимы, чтобы быстро перебросить войска. Кроме этого, они пригодятся в доставке рабочей силы и материалов для строительства стен. Нужно узнать, что осталось после Вэнь Жоханя. Помнится, он занимался реновацией наземных путей, но Цзян Чэн не знает, каких именно и как много он успел сделать. Без этого его дело не продвинется. — К кому мне нужно обратиться для того, чтобы получить актуальную информацию по инфраструктуре бывших вэньских земель? — спрашивает Цзян Чэн. — Ко мне, — отвечает Лань Сичэнь. Цзян Чэн желает удостовериться: — Мне следует написать официальное прошение? — Если тебя это не затруднит, — мягко подтверждает Лань Сичэнь. Слуги тут же преподносят Цзян Чэну всё необходимое. Он пишет, вспоминая и выбирая необходимый тип запроса из широкого списка существующих. В Юньмэне достаточно его веления, здесь — своя, более сложная система. Он вызубрил всё, что мог, но на практике всё равно приходится тщательно подбирать выражения. Как только тушь засыхает, слуга забирает ходатайство и передаёт его Лань Сичэню, который рассматривает его вне очереди. Это тоже одна из привилегий, доступная немногим. Лань Сичэнь читает, и Цзян Чэн уже готов вернуться к дальнейшему планированию, как Лань Сичэнь берёт кисть и начинает что-то перечёркивать и писать поверх его иероглифов. В допущении ошибок мало приятного, но с каждым мгновением Цзян Чэн хмурится всё сильнее. Он ненавидит ошибаться. Если быть предельно честным, то он вообще не думал, что сделал что-то не так. Когда всё исправлено, Лань Сичэнь откладывает его прошение в сторону, и ему подают небольшую деревянную дощечку. — Разве мне не нужно переписать? — в Цзян Чэне говорит его гордость. — В этом нет нужды: всё равно я должен обратиться к канцлеру лично, — Лань Сичэнь говорит это как само собой разумеющееся. — Для первого раза очень хорошо составлено, грубых нарушений нет. «И что это должно значить? — Цзян Чэн поджимает губы. Лань Сичэнь хвалит его, но ситуация всё равно встаёт костью в горле. — Почему я не могу обратиться к нему напрямую?» — А если возникнут другие вопросы? — он спрашивает лишь для проверки догадки. — Я с радостью помогу тебе, — услужливо сообщает Лань Сичэнь. Дважды повторять не нужно. Цзян Чэн всё прекрасно понимает. Все его прошения будут проходить через Лань Сичэня. Он кивает то ли Лань Сичэню, то ли себе и переводит взгляд на карту. Раньше он бы разозлился, подумал бы, что его границы попирают, что хотят использовать эту информацию против него, что всё это не просто так. Однако, сейчас всё несколько иначе. Он прокручивает Цзыдянь на пальце и думает о том, что так может быть действительно более выгодно: чем меньше посторонние люди будут знать о том, куда обращён его взор, тем лучше. Главное, чтобы его личная переписка с друзьями и семьёй осталась неприкосновенной — иначе доверие будет подорвано под корень. Цзян Чэн начинает составлять общие рекомендации для маршрутов. Раз сейчас он не может заняться одним, это не значит, что нужно в принципе терять время. Вдоль дорог следует создать систему специальных пунктов снабжения и наполнить амбары для армии заранее, которые следовало бы держать полными даже в мирное время на случай возможной войны в последующем. Кроме того, за состоянием запасов должны будут следить назначенные люди. Очень важно, чтобы помещения оставались сухими, прочными и без сырости. Если продукты будут портиться, то их немедленно нужно заменять. Армия не должна разорять собственное население, если вдруг появится нехватка продовольствия. Во избежание недопониманий следовало бы ещё до выхода отрядов по всему маршруту следования рассылать приказы местным чиновникам. Цзян Чэн опускается взглядом по карте. Он поглаживает кольцо большим пальцем, его мысли рассеянно уплывают в другом направлении. На самом деле, он не хотел бы отправляться на север. Точнее, если нужно будет, он поедет, но он рад, что не нужно срываться прямо сейчас, когда ни он, ни Сюэ Ян не привыкли к жизни в Гусу. Ему не жаль Лань Ванцзи, вынужденного пробыть на севере продолжительное время, но придётся прилагать усилия, чтобы уверенно смотреть Цзян Усяню в глаза. Может быть, он эгоист? Пусть так. Тем не менее, он не хочет выпускать Лань Сичэня из своих объятий в ближайшее время. Главное, чтобы переговоры прошли успешно и не было неожиданных атак со стороны хунну. Цзян Чэн не желает Лань Ванцзи ни умереть, ни пострадать — иначе Цзян Усяню будет больно, очень больно. Цзян Чэн не хочет этого. Ему не будет жизни, если его брат будет несчастен, но мысль о том, что Лань Ванцзи не вписывается в благое будущее Юньмэна не оставляет его. Было бы лучше, если бы Лань Ванцзи был женщиной и смог продолжить род Цзян. Если быть точнее, для клана Лань тоже было бы лучше, если бы Цзян Чэн был женщиной. Однако, они оба мужчины. И ничего не изменить. Позиции Цзян Усяня придётся укреплять другим способом. Ситуация легче хотя бы от того, что других претендентов на роль главы ордена Юньмэн Цзян нет — и эта мысль не радостная, но от того не менее расчётливая. — Ты уже тоже закончил? — из мыслей его вырывает голос Лань Сичэня. Цзян Чэн рассеянно кивает. — Быть может, прогуляемся, раз вчера не удалось? Я покажу тебе кроликов. — Ничего не трогать, — приказывает Цзян Чэн, выходя из-за стола. Его рабочее место не нуждается в уборке, к тому же, он не терпит, когда кто-то трогает его вещи без особой на то необходимости. Он следует за Лань Сичэнем. — Откуда в Облачных Глубинах взялись кролики? — Цзян Чэн не припоминает, чтобы они были во времена его обучения. — Разве на территории резиденции ордена не запрещено держать животных? — О, ты знаешь, это очень забавная история, — в глазах Лань Сичэня пляшут заговорщические огоньки, когда он уводит их на более узкую тропу. — Только, милый мой, я тебе ничего не рассказывал, хорошо? — Хорошо, — Цзян Чэн пожимает плечами. Лань Сичэнь склоняется ближе: — Это кролики Лань Ванцзи, — и широко, открыто улыбается, видя как брови Цзян Чэна ползут вверх. — Будущий глава Цзян принёс их ему, когда ещё находился здесь во времена учёбы. — Так это те самые кролики? — Цзян Чэн смутно, но припоминает ту ситуацию. — Я думал, они давно уже подохли. — Да, они самые, — Лань Сичэнь радостно поджимает уголки губ, словно ребёнок, задумавший шалость. — Так вот, Лань Ванцзи они так понравились, что он не спускал их с рук, пока дядя ругал будущего главу Цзян на чём свет стоит. Было видно, что он очень хотел их оставить. Ему бы не позволили: по правилам нельзя держать домашних животных. — Но? — Цзян Чэн даже догадывается, кто усмотрел это «но». — Но на диких животных запрета нет, поэтому их поселили в бамбуковой роще, — отвечает Лань Сичэнь. — Теперь их уже стало больше. — Так там же два самца было, — уж эту-то деталь Цзян Чэн помнит, так как долго отговаривал, а потом и ругался на Цзян Усяня за такие непотребства. — Другие что ли нашлись и прибились? — А про это у меня не спрашивай, — тихо-тихо хохочет Лань Сичэнь, хитро прикусывая губу. — Не знаю, как оно у них было. Может, прибились. — Ну конечно прибились! — возмущается Цзян Чэн. — Не могли же два самца…! — А вдруг? — Лань Сичэнь откровенно дразнит его. — Да где ты видел такое! Чтобы два…! Того! Этого самого! — Цзян Чэн трясёт головой, пытаясь выкинуть из головы странные образы. — Лань Хуань! Что за разговоры! — Вы первый спросили об этом, мой достопочтенный супруг, — Лань Сичэнь уже прижимается к нему плечом, делая вид, что на дорожке среди стеблей бамбука мало места. — Этот глава ордена лишь поддерживает праздную беседу. — Ах, это я во всём виноват? — с притворным вызовом выступает Цзян Чэн. — Так считает Верховный Заклинатель? — Разве этот глава ордена посмел бы так подумать? — в глазах Лань Сичэня тоже горит азарт, он вскользь ведёт взглядом по губам напротив. — А что тогда вы имели в виду? — Цзян Чэн беспощадно загоняет его в угол с нетерпеливой жаждой ожидая того, как Лань Сичэнь с лёгкостью выкрутится и ответ уже придётся придумывать ему самому. — Не могли бы вы разъяснить, раз ваши слова были не совсем ясны? — Этот глава покорно желал лишь удовлетворить потребность моего драгоценного супруга… — Лань Сичэнь намеренно делает паузу, от чего мурашки пробегают по спине Цзян Чэна, который не замечает, как и сам начинает идти близко, от чего их руки то и дело сталкиваются. — В познании моментов прошлого. — Даже несмотря на праведность намерений, разве подобает благородным мужам, одним из коих является Верховный Заклинатель, столь легко… — речь Цзян Чэна обрывается, когда они снова сворачивают и замечают небольшую поляну, а на ней — Цзян Усяня, которого Лань Ванцзи держит на руках, подхватив под коленями и лопатками. На разгневанный крик Цзян Чэна оборачиваются оба: — Цзян Усянь! Бесстыдник! Что ты творишь посреди бела дня! Слезай! — Цзян Чэн, это ты! Давно не виделись! — Цзян Усянь заливисто смеётся. — А я уж было подумал, что старик Лань пришёл повидаться! — Если бы это был учитель Лань, он бы сейчас же вышвырнул тебя отсюда! Не стесняешься меня, постеснялся бы Цзэу-цзюня! — лицо Цзян Чэна темнеет. — Слезай, тебе говорят! А то кто другой увидит! — Диди, не будь занудой! Сюда почти никто не ходит! Лучше ты иди сюда! — Цзян Усянь не чувствует никакого стеснения, да и Лань Ванцзи, сохраняющий абсолютно бесстрастное лицо, не спешит его отпускать. — Здесь столько кроликов! Вместе поваляемся с ними в траве! «Да вы сами как кролики! Пришёл к одним, увидел других!» Цзян Чэн резко оборачивается: — Ни стыда, ни совести! — ругается он. — Никаких манер! Он быстрым шагом уходит прочь, интуитивно направляясь в сторону ханьши. Цзян Чэн искренне возмущён тем, как ведёт себя Цзян Усянь в Облачных Глубинах. Как можно быть таким расслабленным и беззаботным на чужой территории? Цзян Чэн этого не понимает и понимать не желает. — Дорогой мой, — Лань Сичэнь быстро нагоняет его и касается его плеча. — Не спеши так. Цзян Чэн тут же замедляет шаг: — Нет, ну ты видел?! Видел?! — он возмущённо шипит, понижая тон голоса, чтобы их никто не слышал, указывает куда-то за заросли бамбука. — Обрезанные рукава! Смотреть больно! Тьфу! — Любимый мой, но мы ведь тоже… — Лань Сичэнь отпускает Цзян Чэна, стараясь подобрать слова, которые не раззадорят ещё больше. — Что, «мы тоже»? — Цзян Чэн непонимающе поднимает на него взгляд, и тут до него доходит: — Я не обрезанный рукав!!! Как ты мог обо мне такое подумать?! Он почти задыхается от возмущения. Любого, кто посмел бы ни то что назвать его этими словами, а просто намекнуть, Цзян Чэн бы избил до полусмерти. Хуже было бы только оскорбление его покойных родителей — убил бы. Лань Сичэнь же смотрит на него так, будто не понимает, шутит Цзян Чэн или нет. Лань Сичэня он заранее прощает: судя по всему, — Цзян Чэн хочет так думать — он не совсем осознаёт значение этих слов. «Ему нужно объяснить, — он призывает себя к спокойствию. — Лань Хуань не…» — Но ты ведь вышел замуж за мужчину, — последующие слова Лань Сичэня едва ли усмиряют пламя праведного гнева. — И что?! Я на других мужчин засматривался когда-то?! Как только можно такое делать? Все нормальные юноши влюбляются в дев! Даже если взять первую десятку из списка молодых господ нашего поколения, помимо тебя, и представить, что… — он кривится, чувствуя отвращение. — Зачем я об этом думаю?! Фу! Меня сейчас стошнит! — Все нормальные юноши…? — Лань Сичэнь хватает его за ладонь, опешив от таких заявлений, словно боится, что Цзян Чэн может сбежать. — И ты — нормальный, так? Но меня разве не любишь? — Ну что за вопросы! Конечно я нормальный! — Цзян Чэн закатывает глаза, считая, что всё очевиднее некуда. — Вчера тебя любил. С чего бы сегодня чему-то измениться? И завтра мой ответ будет таким же! Лань Сичэнь смотрит на него, абсолютно не скрывая своей растерянности. Думает. Цзян Чэн же тоже молчит и ждёт, когда же Лань Сичэнь привычно улыбнётся и согласится с его мнением. Цзян Чэн не гневается за его медлительность. Главное, чтобы Лань Сичэнь был на его стороне. — А я? — неожиданно спрашивает Лань Сичэнь. — Что «ты»? — снова не понимает Цзян Чэн. — Я всегда знал, что девы меня не привлекают, — Лань Сичэнь приводит свои доводы и его голос звучит твёрже. — Я по-твоему разве не обрезанный рукав? — Ты думаешь, я бы вышел замуж за обрезанного рукава?! — Цзян Чэн становится темнее тучи. — Почему же я не обрезанный рукав? — Лань Сичэнь явно упрямится, пытается что-то доказать, что нервирует Цзян Чэна ещё больше. — Потому что ты не какой-то развратник, который до брака публично заигрывал с мужчинами или делал ещё чего похуже! — Цзян Чэн убеждённо объясняет, уверенный, что проявляет крайнее терпение. — Да и за репутацией ты следишь: всегда ведёшь себя так, как подобает! Какой из тебя «обрезанный рукав»? Ты нормальный! Как и я! — Но тогда… — Лань Сичэнь прочищает горло и спрашивает обиженно, словно отстаивая честь. — С чего ты взял, что мой брат или глава Цзян имели с кем-то связь? — А ты иди и спроси их! Мне-то какая разница! — Цзян Чэн на всякий случай, подойдя поближе, понижает голос: — Да в Юньмэне Цзян Усянь раньше ни одной девы не упускал, чтобы не привлечь её внимание и не поболтать! Бесстыдник! Сколько его ни дёргай, всё одно! А что до мужчин… Думать об этом даже не буду! Раньше не замечал, а сейчас уж тем более не хочу! Но он ни тогда не умел себя вести, ни сейчас! Лань Сичэнь чуть заметно хмурится: — Не мне судить о главе Цзян, но мой брат до него никогда не… — Я и не говорил ничего по поводу его прошлого. Но дело же не в этом! Обрезанных рукавов потому так и называют, что они не знают стыда! — Цзян Чэн не сдаёт позиции, хотя не думал, что Лань Сичэнь тоже упрётся и не отпустит эту тему. — Вот вспомни, как неприлично они ведут себя! Даже сейчас! Разве можно таким заниматься там, где любой может увидеть? — Лань Ванцзи… — Лань Сичэнь запинается и замолкает. Цзян Чэн напряжённо ждёт, когда он продолжит. Лань Сичэнь усмехается, будто находит в этой ситуации что-то забавное. Лицо Цзян Чэна темнеет и он буквально заставляет себя не произнести ни слова. Он всегда считал и продолжает считать Лань Сичэня самым умным из их поколения, потому не понимает, почему ему приходится объяснять такие простые вещи по несколько раз. — Дядя тоже не раз заострял внимание на… Вероятно, мне всё-таки придётся в какой-то момент провести с Лань Ванцзи беседу, — Лань Сичэнь говорит спокойно, но выглядит так, будто ему против его воли наконец открыли глаза на то, чего он намеренно не хотел замечать. — И всё же, любимый мой муж, я вот слышал, что «обрезанными рукавами» называют тех, кто любит мужчин. Неважно, скольких за жизнь или за раз. — Да некоторые люди без образования всю жизнь живут и читать не умеют! — о нет, Цзян Чэн будет биться за свою точку зрения до конца. — Откуда бы всем знать про истинное значение слов! Да что они понимают! Если правила поведения в обществе и мораль не соблюдается! — Является ли правильным с моральной точки зрения то, что я хочу сделать так же, как и мой брат с главой Цзян сегодня? — Лань Сичэнь ставит вопрос ребром и Цзян Чэн чувствует, что они подходят к опасной грани. — Здесь?! На виду у всех?! — последняя фраза Лань Сичэня застаёт Цзян Чэна врасплох. Он бледнеет. Вокруг ни души, но ему дурно только от одной вероятности, что кто-то случайно может их увидеть. Он даже теряется. — Лань Хуань ты что… Это же… — Нет, не здесь, — Лань Сичэнь становится очень серьёзным. — Но я хочу узнать, каково это. Это по-твоему тоже не для «нормальных»? — Это… Это…! Что за разговоры мы сегодня ведём! — Цзян Чэн вдруг срывается с места, не оборачиваясь. Он практически бегом направляется в ханьши и какое-то неизвестное чувство подсказывает ему, что Лань Сичэнь следует за ним. Им повезло, что их никто не слышал. Нужно быть осмотрительнее. Цзян Чэн не должен забываться. Он должен вести себя соответствующе! Как достойный человек! В следующий раз может не сложиться всё так хорошо — выследи потом, кому доложат! В их покои Цзян Чэн почти влетает: слуги испуганно расступаются перед ним, открывая двери. — Все вон! — он выгоняет убиравшихся прислужников, чтобы они с Лань Сичэнем остались наедине. — Послушай… — начинает Лань Сичэнь, когда закрываются двери. — Я хочу, чтобы ты знал, что… Не успевает он договорить, как Цзян Чэн молча ступает к нему и, быстро приценившись, берёт на руки так же, как Лань Ванцзи держал Цзян Усяня. Лань Сичэнь замирает. В его глазах мелькает замешательство: он не ожидал такого поступка от Цзян Чэна ровно так же, как Цзян Чэн не ожидал его от самого себя. Однако, мысль, что он может не постараться для Лань Сичэня, в то время как всегда спешат выполнить его желания, испепеляет его. Цзян Чэн заставляет себя выглядеть решительно, надеясь, что сделал всё правильно. Пару мгновений спустя Лань Сичэнь расслабляется, а его ладони обвивают шею Цзян Чэна. — Это нормально… Особенно для супругов, но только если они наедине, — хмурится, чувствуя, как краснеет. — Ну как…? Нравится? — Да, — Лань Сичэнь облегчённо выдыхает. — А тебе? — Немного, — он прижимает Лань Сичэня к себе близко-близко, что их сердца слышат друг друга. Лань Сичэнь смешливо фыркает и тянется за поцелуем. Цзян Чэн подаётся к нему, ловит его губы своими. Нежно и неторопливо: ровно так, как их ведёт Лань Сичэнь. Чувствует, что с каждым касанием губ, привычное раздражение отпускает, будто бы Лань Сичэнь выпивает его. Цзян Чэн чувствует себя беспомощным и совершенно послушным, контролируемым кончиками пальцев, поглаживающих его шею. Когда они отстраняются друг от друга, то оба выглядят разморенными и счастливыми. Цзян Чэн отводит взгляд и начинает прохаживаться взад-вперёд по покоям. Судя по реакции, Лань Сичэнь действительно получает удовольствие от их украденной затеи. Цзян Чэн на пробу кружится на месте, чудом не запутываясь ногами в одеяниях. Лань Сичэнь, не ожидавший от Цзян Чэна подобной игривости, громко хохочет. — Больше повторять за ними ничего не будем, — укол чего-то неясного, но острого пронизывает Цзян Чэна вплоть до горла. — Почему? — Лань Сичэнь хочет слышать ответ. — Потому что нужно придумывать что-то своё, — упрямо говорит Цзян Чэн, не выражая никаких намерений спустить Лань Сичэня наземь. — И да, потому что не будем делать ничего вне этих покоев! Как приличные люди! Лань Сичэнь смеётся ещё громче. Цзян Чэн не понимает, то ли он рад, что его носят на руках, то ли от чего-то другого. — Я люблю тебя, — Лань Сичэню всегда с лёгкостью даются эти слова. — И я хотел сказать, что мне всё равно, как люди назовут это. Я. Люблю. Тебя. Цзян Чэн мог бы начать заново спорить, что не в их положении притворяться, что их души свободны от людских предрассудков, что этикет существует не просто так, что их двоих никак нельзя назвать подобными словами и они совсем другие, но видя спокойные и счастливые глаза Лань Сичэня, даже его дурной характер, который обычно, не скрываясь, подстрекает его, отступает. — А мне не всё равно, — уже намного спокойнее отвечает он. — И я никому не позволю плохо говорить о нас. Особенно про тебя. — Почему? — Лань Сичэнь спрашивает, как будто ему тоже нужно подтверждение. — А что ещё я могу для тебя сделать? — это прозвучало более обречённо, чем следовало. — Ты ведь меня никогда ни о чём не просишь. «Хоть о чём-нибудь… Я сделаю всё, что захочешь, — Цзян Чэн почти произносит это вслух, когда их взгляды встречаются. Что-то в его глазах заставляет Лань Сичэня замереть. — Всё отдам. Если тебе нужно… Тебе что-то нужно, Лань Хуань? Что тебе могло бы от меня понадобиться, если у меня ничего нет? У меня есть только ты. Ты отдал мне всё, что у тебя было: твоё доброе сердце, твоё драгоценное бессмертие, твоё неоспоримое всевластие. Мои руки не способны вместить столько. Этого так много, что оно измучило меня. Ты понимаешь это, Лань Хуань? Ты измучил меня собой и своей любовью! Пожалуйста, возьми у меня хоть что-то, чтобы я ничего не выронил. Возьми мою душу, моё оружие, мою жизнь. Это не займёт много места. Даже твой тайник этим не заполнить. Лань Хуань… Почему тебе от меня никогда ничего не нужно?» — Ты хочешь, чтобы я… — Лань Сичэнь обхватывает его лицо, поглаживает щёку большим пальцем. Цзян Чэн чувствует себя рыбой, бьющейся об лёд. Лань Сичэнь ничего от него не требует. Вообще ничего. Цзян Чэну так важно чувствовать себя — нужным Лань Сичэню — не бесполезным. Отдать хоть что-то взамен, хоть то немногое, что он может предложить. — Хорошо, — Лань Сичэнь принимает это. — Если ты не возражаешь, я действительно хотел бы, чтобы ты выполнил кое-что очень важное. — Что угодно, — без раздумий обещает Цзян Чэн, останавливаясь посреди покоев. Лань Сичэнь замечает это и улыбается: — Благословение души моей, где бы ты ни находился, ешь вовремя каждый приём пищи, пей много жидкости и помни о сезонном рационе, регулярно посещай лекарей и соблюдай их рекомендации, ложись спать вовремя, — он просит, как от него того ждали, но не о том, о чём предполагалось. И от того его пожелания выполнить сложнее, чем любой приказ. — Береги себя в любой ситуации, будь добр к себе, говори мне обо всём, что тебя расстраивает или что тебе нравится, не стесняйся себя. «Но Лань Хуань…» — Этого слишком много? — Лань Сичэнь говорит так, будто готов принять, что Цзян Чэн потребует что-то изменить или заменить. Цзян Чэн качает головой: — Нет. Я сделаю это. — Спасибо, — Лань Сичэнь улыбается так, как делает это только Цзян Чэну. И от этого становится легче.