Сорванный лотос

Когда следующим вечером Цзян Чэн, сопровождаемый Лань Сичэнем в их редком перерыве от дел, замечает Цзян Усяня, весело хохочущего у Тренировочного поля с младшими адептами, то дёргает бровью от странного, старого чувства. Словно они снова юны и приехали на учёбу в Гусу, а Цзян Усянь снова достаёт адептов ордена Гусу Лань. Юноши то улыбаются, то прикрывают тихий смех рукавом, то и дело поглядывая на Лань Ванцзи, как будто опасаются ненароком нарушить правила… Действительно — ведь в Облачных Глубинах запрещено смеяться громко или без причины. Цзян Усянь, чувствуя на себе хмурый взгляд, оборачивается и машет Цзян Чэну с Лань Сичэнем, приглашая подойти. Тем не менее, чем ближе Цзян Чэн, тем — напуганнее — смирнее адепты. — Приветствуем Цзэу-цзюня! Приветствуем молодого господина Цзян! — они хором здороваются и низко кланяются. Лань Ванцзи тоже склоняет голову. Цзян Чэн едва заметно усмехается и ничего не говорит, что совсем не располагает к лёгкой и непринуждённой атмосфере. Один из адептов просит позволения удалиться. Они, всё так же одновременно простившись со всеми, спешно удаляются. Цзян Чэн оглядывается, ища глазами Сюэ Яна, но его нигде нет. Видимо, он всё ещё переодевается в специально пошитые для него одежды — на Цзян Чэне точно такие же. Всё-таки техника боя, которой они придерживаются, сильно хромает в том, что обычно носят адепты ордена Гусу Лань. Когда Цзян Чэн сказал об этом Лань Сичэню вчера вечером, он и подумать не мог, что уже к сегодняшнему полудню ему преподнесут готовый комплект, практически точь-в-точь повторяющий крой ордена Юньмэн Цзян за исключением светлой ткани и некоторых традиционных особенностей, вроде более закрытого силуэта, вышивки и ещё нескольких деталей, а также уведомят, что Сюэ Ян получил точно такой же. Цзян Чэн даже не отследил, когда Лань Сичэнь успел дать распоряжение о пошиве, и уж тем более не сомневается, что мастера работали не покладая рук без сна и отдыха, чтобы успеть в рекордно короткий срок, хотя никакой срочности и необходимости не было. Лань Ванцзи внимательно смотрит на Цзян Чэна, но, как и обычно, ничего не говорит. — Придерживаешься старых порядков? — Цзян Усянь комментирует то ли одежды, то ли привычку Цзян Чэна тренировать Сюэ Яна по вечерам. — У твоего ученика вообще есть хоть немного свободного времени на юношеские забавы? — Нескольких часов в день достаточно, — Цзян Чэн уверен, что занятость для подростков всяко лучше праздной лени. — Вот оно как… — Цзян Усянь явно не согласен с его мнением. — А мы можем посмотреть на ваши занятия? «Нет, не можете», — Цзян Чэн интуитивно смотрит на Лань Сичэня и натыкается на его заинтересованный взгляд. — Смотрите, если хотите, — подчёркнуто бесстрастно отвечает он. Если бы не Лань Сичэнь, он бы прогнал всех и вся: ну не любит он, когда смотрят на руки, пока он чем-то занимается. Однако, Лань Сичэнь сразу же и без препирательств, в отличие от Цзян Усяня, удалился бы, если бы Цзян Чэн отказал в просьбе, но и без всяких слов заметно, что ему хочется посмотреть, как Цзян Чэн проводит личные тренировки. На самом деле, в них нет ничего особенного — каждый из присутствующих знаком со стилем боя ордена Юньмэн Цзян. Цзян Чэн всего лишь добавил — побольше — немного сложности в и без того не самые лёгкие тренировки, разработанные лично Юй Цзыюань. — Учитель! — за спиной доносится радостный возглас. Цзян Чэн оборачивается: — А-Ян. — Этот ученик приветствует Учителя, — Сюэ Ян низко кланяется и, словно нехотя, почти лениво, добавляет: — Добрый вечер Цзэу-цзюню, главе Цзян и второму господину Лань. Цзян Чэн кивает вбок, без слов показывая, чего от него хотят. Сюэ Ян, очень сообразительный юноша, быстро смеряет всех цепким взглядом: на него пришли посмотреть, оценить его успехи. Легко понять, что это не затея Цзян Чэна. И сейчас перемена в атмосфере, окружающей его, прекрасно чувствуется. Сюэ Ян ещё раз кланяется Цзян Чэну и выходит на поле. — Сначала то, что я показал вчера, — коротко командует Цзян Чэн. Сюэ Ян достаёт Цзянцзай из ножен и начинает череду приёмов. Каждое его движение выверенно и хладнокровно, словно он демонстрирует то, что знал годами. На лице нет ни тени сомнения или беспокойства, будто ему плевать, есть ли здесь кто-то помимо Цзян Чэна или нет. Полный контроль. Над телом, над разумом, над мечом. Сложнейшие техники даются ему так, якобы он не приложил ни капли усилий на их отработку. Сюэ Ян стремится к совершенству и всегда добивается его. — Учитель, я хорошо справился? — с игривой искрой в глазах громко спрашивает Сюэ Ян, опуская меч. Цзян Усянь посмеивается, Лань Ванцзи же с Лань Сичэнем воздерживаются от реакции. — Разбалованный, — тихо говорит Цзян Усянь. Цзян Чэн закатывает глаза, сдерживаясь, чтобы не огреть его локтем по боку как в старые времена. — Почти идеально, А-Ян. — Почти меня не устраивает, — Сюэ Ян сводит брови у переносицы, становясь в этом слишком похожим на Цзян Чэна. Он, раздражённо дёрнув подбородком, снова принимает изначальную стойку. Он демонстрирует всё заново. Ни мгновения заминки. Великолепная техника. Безупречное равновесие. Нечего поправить. Однако, Цзян Чэну мало одного-двух раз: всё это можно списать на долю случая, на везение, на отсутствие усталости. А повторит ли Сюэ Ян всё так же в разгар боя? — Ещё раз, — Цзян Чэн заставляет его выполнить всё сначала. Сюэ Ян покорно слушается, не выражая никакого сопротивления, и повторяет всё так же безукоризненно. Цзян Чэну хватает лишь одного взгляда. Сюэ Ян всё понимает без слов и начинает вновь. Ещё и ещё. Более десяти раз. Не найдя ни одной даже самой мелкой оплошности, Цзян Чэн складывает ладони в печать, направляя Саньду против Сюэ Яна, который тут же переключается на другой вид тренировки, не прося об отдыхе. «Неудивительно, что у него нет друзей, — неожиданная мысль посещает Цзян Чэна, пока он наблюдает за тем, как Сюэ Ян выполняет упражнение. — Он намного толковее своих сверстников… И меня в его возрасте, если дело касается занятий». Суровая жизнь не прошла для Сюэ Яна бесследно. Где-то она его сломала так, что не восстановить уже, где-то — закалила до предела. Вот они, дети-сироты, дети бедных семей, дети, знающие, что вкусная еда будет по праздникам, да и то по большой удаче и не всегда, а сладости — только стащить или получить случайно. Дети, приученные к постоянному тяжёлому труду, не спрашивающие зачем и почему, понимающие, что не получится увильнуть от обязанностей даже если очень сильно не хочется. Они просто делают то, что должны, ведь надо как-то жить, помогать родителям, которым и так тяжело, или выживать самостоятельно, если их нет, пытаться сделать свою жизнь хоть чуточку лучше в мире, где от обычного человека ничего не зависит. «А я в его возрасте часто сбегал с тренировок с Цзян Усянем, — Цзян Чэн теперь понимает, что получал нагоняй от Юй Цзыюань вполне заслуженно. Будь он на её месте, ругал бы самого себя так же строго. — У меня не было забот, но даже так на всё находилось оправдание». Сюэ Ян никогда не забудет жизни на улице. Даже сейчас, когда Цзян Чэн порой излишне балует их с Вэнь Юанем, не расслабляется. Он ментально взрослее своих сверстников, он сильнее дорожит Цзян Чэном, чем мог бы обычный ученик. Цзян Чэн давно заметил, что наследников малых кланов и отпрысков из обычных семей заклинателей, приученных к беспрекословному послушанию, легче тренировать, чем тех, кто родился в знатных семьях. Они не пищат о влиянии семьи, они молча вытягиваются по стойке смирно, потому что если взрослый сказал надо — значит надо, а куда и зачем — не их ума дело. — Он крайне талантлив, — признаёт Цзян Усянь, и с усмешкой добавляет: — Уже можно начинать делать ставки, кто победит на следующем турнире среди молодых дарований? — Он не просто талантлив, — Цзян Чэн поправляет его, с гордым удовлетворением ускоряя свой меч. — Он ещё и трудолюбив, что во сто крат лучше. Сюэ Ян повторяет одно и то же до сведённых мышц, не говоря ни слова об отдыхе, не совершая ни одной ошибки и не путаясь. Выполняет, ожидая следующей команды Цзян Чэна, который всегда излишне придирается к мелочам. Старательный и усердный. Доказывает, что это не дело случая, а что он действительно разобрался и понял. — Хорошо, — наконец заключает Цзян Чэн. Сюэ Ян широко улыбается, довольный похвалой. Саньду, на мгновение замерший в воздухе, снова бросается в атаку. Цзян Чэн неспешно выходит на поле. Он не даёт Сюэ Яну времени на передышку не просто так: он готовит выдержку Сюэ Яна к длительным сражениям без потери силы и скорости, расширяя границы его выносливости. Он не задумывается пока о том, чтобы отправить Сюэ Яна на соревнования. Ещё придёт его время. Даже если он победит всех юношей, что старше его на два-три года, это будет не более, чем бахвальство. Как его, так и Сюэ Яна. И что с того будет? А победит ли он взрослого? А нескольких бывалых бойцов? Цзян Чэну нужно, чтобы Сюэ Ян умел выжить в любом реальном бою, где не будет честности и воинской доблести, где может не оказаться преимуществ и подмоги. Готовит ли Цзян Чэн его к войне? Нет. Он не позволит Сюэ Яну снова увидеть, что это такое, даже если она случится на его веку. Цзян Чэн желает передать Сюэ Яну своё наследие. В каждом смысле этого слова. Пока что он не видит никого — более достойного — другого. И Цзян Чэн не думает, что его мнение когда-либо изменится. Поэтому он и тренирует Сюэ Яна, не жалея своих сил и не считая часов. Когда их мечи сталкиваются, Цзян Чэн думает только о Сюэ Яне, только о том, что он делает правильно, а что — можно было бы поправить. Внимательно следит, сколько сил у него осталось и нет ли слабых мест. Цзян Чэн заставляет Сюэ Яна сокращать расстояние, несмотря на то, что не поддаётся. Сюэ Ян было тянется к спрятанным в сапогах кинжалам, но тут же одёргивает себя. Несмотря на то, что так ему было бы легче подцепить меч Цзян Чэна в одно движение, он помнит правило: кинжалы на то и тайное оружие, чтобы использовать его только в самых крайних случаях. Со всем стоит прежде всего справляться при помощи меча, ловкости и ума. Цзян Чэн позволяет ему сократить расстояние, чтобы он обучался ещё и ближнему бою: чем ближе к противнику, тем больше приходится опираться на реакцию и инстинкты. Сюэ Ян становится сильнее не по дням, а по часам. Его гонка не за кем-то, а за самим собой, одновременно радует и беспокоит Цзян Чэна. Потому, когда Сюэ Ян начинает выглядеть так, как будто едва держится на ногах, Цзян Чэн опускает меч. Цели замучить Сюэ Яна до потери сознания нет. Лишь отработка умений. Только остановившись, Цзян Чэн замечает, что сумерки всё активнее и активнее окутывают землю. Сюэ Ян низко кланяется: — Этот ученик благодарит Учителя за тренировку. — Ах, как жаль, что адепты Гусу Лань ушли и мы не можем посмотреть на состязание между ними! — раздаётся голос Цзян Усяня, который явно полон запала. — Брат, — Лань Ванцзи обращает взор на Лань Сичэня. — Ванцзи, — Лань Сичэнь кивает. — Думаю, мы и вправду давно не занимались вместе. Лань Сичэнь понимает его без слов, хотя Цзян Чэн вообще бы не понял, что Лань Ванцзи обращался с просьбой. Цзян Чэн усмехается, когда понимает, что Лань Ванцзи поспешил исполнить желание Цзян Усяня. В этом он очень похож на Лань Сичэня. Цзян Чэн уводит Сюэ Яна за собой, освобождая место. На самом деле, ему и самому очень интересно посмотреть на бой между ними, но Цзян Чэн никогда не признается в этом. — Неужели это то, о чём я думаю? — Цзян Усянь с горящими глазами смотрит за тем, как Лань Сичэнь и Лань Ванцзи направляются на позиции. Громкий звон мечей, переполненный ци, заливает пространство. Лань Сичэнь и Лань Ванцзи кружат в дружеском поединке. Их приёмы плавные и скользящие, словно воздух. Цзян Чэн прекрасно помнит технику боя ордена Гусу Лань. Свободная, следующая пути наименьшего сопротивления. Сутью является уклонение от атаки и использование силы врага против него же. Цзян Чэн бы назвал её самой мирной из всех, что он встречал, но в то же время и самой стремительной. Для длительного поддержания высокого темпа боя требуется правильно выстроенное дыхание. — Как ты думаешь, кто выиграет? — спрашивает у него Цзян Усянь. Неожиданно Лань Ванцзи делает выпад. Цзян Усянь, даже не дождавшись ответа, громко кричит, подбадривая: — Давай, Лань Чжань! Ты самый лучший! Я болею за тебя! Он весело машет руками, всячески поддерживая и веря в своего возлюбленного. Лань Ванцзи, нисколько не меняясь в лице, начинает увеличивать скорость, что приводит Цзян Усяня в полный восторг. Он машет руками и чуть ли не подпрыгивает на месте, наблюдая за Лань Ванцзи. Однако, и Лань Сичэнь не отстаёт. Они двигаются как листья бамбука в танце ветра, и, на первый взгляд кажется, не уступают друг другу ни в чём. Это поистине захватывающее зрелище. Цзян Чэн уверен, что немногим в своей жизни повезло хоть раз увидеть схватку «Двух Нефритов». Цзян Усянь смотрит на Лань Ванцзи с ликованием и нескрываемой любовью. Хочет поддержать от всей души. И, если бы не чужие уши, то он бы наверняка пообещал что-то за победу. Однако, несмотря на воодушевлённый настрой, Цзян Усянь сдерживается и не переходит допустимого. — Прекрасный удар! — он широко улыбается. — Бесподобный, Лань Чжань! Цзян Чэн стоит рядом с почти безразличным видом. Если бы только кто-то присмотрелся к нему внимательнее, то сразу бы заметил ястребиный взгляд, прикованный к Лань Сичэню. Цзян Чэн жадно впитывает каждый взмах сильных рук, то складывающихся в печать, то ловко управляющих мечом — как же нежно и ласково эти руки могут касаться. Следит за правильным профилем, на котором не отражается ни толики усилий — Лань Сичэнь безумно красив даже в пылу битвы. Как же Цзян Чэн раньше этого не замечал? Он наполняется пониманием мощи и полной выверенности — идеальный самоконтроль, удерживающийся лишь одной налобной лентой. Лань Сичэнь прекрасен. Прекрасен той самой мужской красотой, которую не могут скрыть даже просторные одежды ордена Гусу Лань. Цзян Чэну мерещится, что он видит перекатывание мышц под тканью. Во рту скапливается слишком много слюны. Его уверенные движения, его бесхитростная несокрушимость, его непоколебимая энергия — всё это зарождает в Цзян Чэне нестерпимое желание… Он наблюдал за тысячами тренировочных боёв, в сто раз больше видел настоящих. И никогда не желал оказаться на месте чьего-то противника. Ни на одну схватку его разум так не реагировал. Ни разу его тело не требовало сцепиться с кем-то. Нет, не с кем-то. Кто угодно не пойдёт. Ему нужен именно Лань Сичэнь — почувствовать на себе решительную смертоносность меча, загнать в ближний бой, отреагировать на прикосновения Лань Сичэня, тяжесть его тела, цепкость его рук, насладиться жаром внутри и снаружи. Здесь. Сейчас. Немедленно. Он не знал такого Лань Сичэня. Не знал. Или, может, просто не замечал, и поэтому сейчас смотрит, будто впервые. Эта сторона Лань Сичэня только сейчас по-настоящему открылась ему. Такой настырный Лань Сичэнь, который победит любого и при этом сохранит образцовый внешний вид. Цзян Чэна он тоже победит, даже если приложить все силы и знания. Его даже тёмной ци не возьмёшь. Цзян Чэн и не хочет его ничем брать. Он знает, что проиграет. Ненавидит это осознание ровно так же, как и страстно желает этого. В нём отзывается неожиданная, острая потребность: быть – покорённым — разгромленным именно Лань Сичэнем. Чтобы они… Чтобы его… Цзян Чэн хмурится, заставляя себя прийти в чувства. Если он и дальше продолжит думать об этом, его выдержка подведёт, и реакция тела не заставит себя ждать, а такого позора Цзян Чэн точно не переживёт. Как только битва на пару мгновений замирает, он обращается к Сюэ Яну. — А-Ян, внимательно смотри, как Цзэу-цзюнь одерживает победу. Его голос негромкий, но достаточно чёткий, чтобы на устах Лань Сичэня появилась едва заметная тёплая улыбка. Сюэ Ян кивает, ещё пристальнее смотря на Лань Сичэня. Цзян Чэн переводит глаза на Лань Ванцзи и всё, что изводит его, будоражит и пьянит, мгновенно отступает. Цзян Чэн равнодушно, с откровенным высокомерием проходится взглядом по Лань Ванцзи, не замечая в нём и толики того великолепия и виртуозности, которые, как только он смотрит на Лань Сичэня, сразу же бросаются в глаза. «Он, хоть и «Второй Нефрит», да только слепому и глухому не понять, что Лань Хуань в сто раз лучше, — он придирчиво сравнивает двух братьев. — Несмотря на высокие навыки фехтования, Лань Ванцзи ни в жизни не сравниться с Лань Хуанем. Лучшего из лучших никому не затмить, как ни старайся». Наконец Шоюэ блокирует Бичэнь, оказываясь ровно у сердца Лань Ванцзи. Бой окончен. Лань Сичэнь выиграл. Лань Ванцзи уважительно кланяется ему. — Не зря Цзэу-цзюнь первый в списке молодых господ, — Цзян Усянь, тем не менее, смотрит на Лань Ванцзи так, словно это он одержал победу. — Это было лучшее зрелище, что мне доводилось видеть за последние несколько лет! Надеюсь, когда-нибудь и мне посчастливится скрестить с Цзэу-цзюнем мечи! — Цзян Ин, ты не приглашённый адепт и, к тому же, глава другого ордена, — предупреждает Лань Ванцзи, всегда идеально помнящий о правилах. — Без предварительного письменного ходатайства не положено. — Лань Чжань, неужели нельзя хоть разочек? Это ведь дружеский поединок, — Цзян Усянь обиженно дуется, указывая на Сюэ Яна с таким выражением лица, словно не пытается использовать его присутствие себе на пользу. — Лучшего учебного пособия просто не сыскать! Никто же посторонний не увидит. Да и что плохого может в этом быть? — Цзян Ин, — Лань Ванцзи качает головой. — Я напишу всё, что скажешь, задним числом, — Цзян Усянь не перестаёт упрашивать. — И выполню любую просьбу! — Думаю, нет ничего дурного в том, чтобы… — великодушно начинает Лань Сичэнь, но не успевает договорить, как на поле ступает Цзян Чэн. Лань Сичэнь тут же мастерски и незаметно меняет свой посыл, даже не меняя интонации. — Чтобы завтра рассмотреть ваше прошение, глава Цзян, в первом порядке. Он говорит это, словно не знает какой-то лазейки, которую, Цзян Чэн уверен, способен найти в каждом из трёх тысяч правил, выгравированных на Стене Послушания. Тем не менее, Лань Сичэнь заинтригован — Цзян Чэн уверен, что правильно считал его эмоции — тем, что будет дальше. Цзян Чэн не знает, что его вывело на Тренировочное поле. Ноги сами несут его. Сердце стучит так быстро, словно кровь играет наперегонки сама с собой, кончики пальцев покалывает в нетерпении. В глубине души он почему-то так рад, что Цзян Усяню нельзя сражаться с Лань Сичэнем! Запоздало думает о том, что со стороны наверняка выглядит глупо, что кто угодно может догадаться о его намерениях, что это недостойное поведение. Следовало бы притвориться, что ему всё равно. Нахмуриться и сказать что-то колкое или попросить за Цзян Усяня, но он не хотел и не хочет этого. И всё же… Он ничего не может с собой поделать. Цзян Чэн чувствует, что будет долго жалеть, если упустит именно этот шанс, хотя впереди его наверняка ждёт сотня таких же. Он накрывает ладонью рукоятку меча. Цзян Чэн с предвкушением смотрит на Лань Сичэня. — Не устал после тренировки с Сюэ Чэнмэйем? — о нём беспокоятся не для того, чтобы зацепить гордость. Цзян Чэн усмехается, доставая Саньду: — А ты после схватки с Лань Ванцзи? Они без церемоний вступают в бой. Саньду и Шоюэ впиваются друг в друга с частотой рваных, страстных поцелуев. Техника Юньмэна изменчивая, плавная как вода и её природные состояния. Мастерство — чередовать их, добиваясь победы. Цзян Чэн наносит мощные удары мечом и чуть не задевает Лань Сичэня, но не останавливается и наоборот выполняет подсечку. Только ловкость Лань Сичэня позволяет ему увернуться. Он наступает, мастерски маневрируя между выпадами Цзян Чэна — и это раззадоривает ещё больше. Цзян Чэн знает, что проиграет ровно так же, как и жаждет победить, и потому не собирается сдаваться чужой воле. Если Лань Сичэнь хочет победить, ему придётся попотеть, потому что Цзян Чэн будет сражаться до конца. Это не тренировочный бой, как это было с Лань Ванцзи. Это самое настоящее сражение, в котором нельзя остаться незапятнанным. В Цзян Чэне плещется дикий азарт, когда лезвие Шоюэ почти царапает щёку. Вот так! Именно! Он этого хотел! Цзян Чэн отвечает чередой манёвров, пытаясь нащупать слабые точки Лань Сичэня. Их нет. Их нет! Этот факт распаляет ещё больше. Лань Сичэнь идеален настолько же, насколько точен его меч. Пусть он бьёт сильнее! Ещё сильнее! Пусть заденет! Ранит! Раскроет весь свой потенциал! Наглядно докажет, кто сильнейший во всей Поднебесной! Потому что Цзян Чэн не остановится, пока не увидит это своими глазами! Он не щадит ни Лань Сичэня, ни самого себя. Атакует так, будто слеп и не видит, кто перед ним: друг или враг. Безумен ли он в своём желании? Безумен. Безумен из-за Лань Сичэня. Цзян Чэн отдаётся сражению со всей страстью бывалого воина, давно не имеющего честь испытать восторг достойной баталии, и темпераментного любовника, чей разум затуманен близостью объекта симпатии. Цзян Чэн вливает самого себя в каждое движение. Голова пустая, всё тело поглощено тем, чтобы не напороться на Шоюэ и напасть в ответ. Неожиданно Лань Сичэнь выбивает Саньду из рук Цзян Чэна такой мощной волной ци, что сам Цзян Чэн едва удерживается на ногах, а меч врезается в скалу на другом конце поля. Лань Сичэнь тянется приставить меч к его горлу, но Цзян Чэн быстро отскакивает и преобразует Цзыдянь в плеть, прекрасно понимая, что не успеет призвать Саньду, чтобы отразить наступление. У него отняли меч? Есть духовное оружие! Не будет духовного оружия? Есть кулаки! Лань Ванцзи легко признал поражение? Цзян Чэн не собирается уступать даже Лань Сичэню! Он устремляется вперёд. Цзыдянь искрит так сильно, что, кажется, воздух пропитывается запахом грозы. Однако, Лань Сичэнь увеличивает дистанцию и направляет меч при помощи ручных печатей. Цзян Чэн просчитывает варианты дальнейшей стратегии. Если они будут сражаться таким образом, то лишь растянут время, беря друг друга измором. У Лань Сичэня выдержки наверняка больше, а ещё есть Лебин. Цзян Чэн помнит и оценивает. О преимуществах противника глупо забывать. Если он достанет флейту и начнёт сражаться и духовным оружием, и мечом, Цзян Чэну придётся туго. Он пробует призвать Саньду, но меч слишком глубоко увяз в скале. Цзян Чэн чувствует его дрожащую ци, но и маневрировать так далеко, чтобы лично вытащить его из камня, не может — подставлять спину крайне глупо. Плеть предполагает более близкое ведение боя, чем позволяет ему Лань Сичэнь. Если так продолжится, Цзян Чэн будет лишь отражать натиск, но не наступать. И вот снова Лань Сичэнь всё обставляет так, что у Цзян Чэна нет даже надежды на победу. Нет, так не пойдёт! В Гусу не любят рукопашный бой, потому как во время него нарушается правило о подобающем внешнем виде, не так ли? Цзян Чэн пробивается очень близко: это рискованно, но он готов к последствиям. Он вливает в Цзыдянь достаточно духовной энергии, чтобы внезапно обвить Шоюэ и буквально нейтрализовать его, вырывая из-под владения Лань Сичэня. Они оба безоружны. Всего полшага на перестройку и один несобранный вдох — и Цзян Чэн мастерски ловит этот шанс! Ему удаётся сыграть на эффекте неожиданности и внезапной смене тактики. Резко бьёт в опорную сторону корпуса Лань Сичэня как раз в тот момент, когда он тянется в рукав за флейтой, тем самым лишает равновесия и валит на землю. Их тела наконец — сливаются воедино — сталкиваются. По коже Цзян Чэна пробегает дрожь, будто он способен ощущать жар кожи Лань Сичэня сквозь две пары одежд. Как же ему хорошо! Очень! Слишком! Он движет корпусом вперёд, желая обездвижить. Лань Сичэнь же уходит вбок и, подсчитав время, уже он лишает Цзян Чэна устойчивости. Они катятся по земле, сцепившись руками и ногами. Тесно. Интимно. Пылко. Не в приступе грубой, бестолковой силы, но в сплетении тел, которые чутко — отзываются на прикосновения — чувствуют друг друга. Они дерутся так, словно берут своё и будто делали это уже сотню раз. Кажется, даже начинают дышать в унисон. Отвечая. Вторя. Реагируя. Завтра они оба будут в ссадинах и синяках. И всё это только их вина и их удовольствие: очередной отпечаток их реальности. Цзян Чэн знает, что конец уже скоро, что в какой-то момент Лань Сичэнь найдёт мелкую оплошность в его ещё не совершённом движении, и Цзян Чэн будет трижды побеждён. Цзян Чэн согласен проиграть, если это Лань Сичэнь. Цзян Чэн не согласен отступать, даже если это Лань Сичэнь. Цзян Чэн не даёт ему даже минимально увеличить дистанцию, поскольку прекрасно знает, что так у Лань Сичэня появится больше пространства для манёвра, а этого допустить никак нельзя. Цзян Чэн держит контроль через плотный контакт. Лань Сичэню же приходится приспосабливаться. Цзян Чэн использует приём за приёмом, не расслабляется ни на миг… Он сам не понимает, в какой именно момент оказывается прижатым спиной к земле. Лань Сичэнь нависает над ним. Растрёпанный. Манящий. Первенствующий. Над Поднебесной и над Цзян Чэном. Их лица близко-близко. Если бы только Лань Сичэнь склонился… Они бы… Цзян Чэна охватывает жаркое видение, где Лань Сичэнь этими самыми губами берёт и… Разделяет одно дыхание на двоих. Цзян Чэн мотает головой, пытаясь сбить наваждение, хмурится. Дёргается. Раз. Второй. Третий. Он пытается задеть Лань Сичэня ногой, чтобы скинуть с себя, но его блокируют, не давая даже пошевелиться. Он полностью во власти Лань Сичэня. Цзян Чэн снова пытается вырваться, но его прижимают только сильнее, и от того эффект оказывается противоположным: по его телу пробегает упоительная дрожь. Ему нравится мысль о том, что Лань Сичэнь — сильнейший, считай непобедимый, и всё же… Какие нежные у него руки, на самом деле не причиняющие ни капли боли. Цзян Чэн сжимает челюсти, пугаясь, что его разум не совладает над телом. — Ты победил, — Цзян Чэн выдавливает слова сквозь зубы, чувствуя, как пульсирует вена на лбу. Лань Сичэнь поднимается: — Ты в порядке? — он протягивает ему руку. — Да, — Цзян Чэн сразу же подбирается, садясь. Благо, обошлось. Он сохранил контроль над — собой — телом. — А ты? — Да, — коротко отвечает Лань Сичэнь, слишком внимательно смотря на него. — Где-то болит? Цзян Чэн качает головой, показывая, что всё в порядке. Несколько раз глубоко вдыхает и, чуть помедлив, принимает руку Лань Сичэня. Правда, едва встав на ноги, он вырывает свою ладонь, словно обжёгшись. Цзян Чэн молча разворачивается, направляясь за мечом — хорошо, что он застрял невысоко, иначе бы пришлось просить чьей-то помощи, а ему просто необходимо это время, когда никто не видит его лица, чтобы он мог привести мысли в порядок. Лань Сичэнь был восхитителен. После возвращения ядра единственным противником Цзян Чэна был Сюэ Ян. Он, несомненно, умён, одарён и прилежен, но едва ли может заставить Цзян Чэна почувствовать интерес сражения. Пройдёт ещё много лет прежде чем этот ребёнок сможет сравняться с ним и попытаться победить. Лань Сичэнь же впервые за столь долгое время заставил его сердце забиться чаще, потребовал использовать всю смекалку и возможности, позволил ощутить вкус поединка с соответствующим соперником. Цзян Чэн подбирает по пути Цзыдянь и освобождает Шоюэ, который, звякнув, сразу же возвращается к Лань Сичэню. Цзян Чэн ненавидит проигрывать. Однако, в этот раз он не чувствует ни злости, ни разочарования. Цзян Чэн чувствует разливающуюся по телу эйфорию. Мышцы тянет, лёгкая усталость перемешана с истомой. Он одним рывком вытаскивает Саньду из скалы. В лезвии он видит своё отражение. Его глаза разморенные и довольные. Цзян Чэн заставляет себя убрать с лица это выражение и возвращает меч в ножны. Когда он возвращается к стоящей поодаль компании, он ничем не выдаёт своего душевного подъёма. — Цзян Чэн, ну ты даёшь! Ты так долго держался! — Цзян Усянь открыто хвалит его. — Твои навыки стали намного лучше, чем раньше! «Это не моя заслуга — ядро госпожи Вэнь намного мощнее того, что у меня когда-то было». Он чувствует пристальный взгляд человека, чьё внимание его напрягает. Он смотрит Лань Ванцзи в глаза, но, как и всегда, не может расшифровать его взгляда. Он чем-то недоволен? Тем, что Цзян Чэн повалял Лань Сичэня по земле? Или его взгляд спокоен, как у человека, кто с самого начала знал исход сражения? Наверное, Цзян Чэн и через десять лет не сможет понять этого человека. — Но глава Лань поистине первый мечник Поднебесной! — Цзян Усянь в восторге от увиденного. Цзян Чэн усмехается, будто это само собой разумеющееся. — А-Ян, в Купальню — и спать, — командует Цзян Чэн, одним кивком прощаясь со всеми. — Скоро отбой. Сюэ Ян учтиво кланяется, будто с неохотой вспомнив о приличиях, и хвостиком следует за Цзян Чэном. Краем уха Цзян Чэн слышит, как Лань Сичэнь прощается с Цзян Усянем и Лань Ванцзи, желая им хорошо отдохнуть. — Учитель, а Вы научите меня приёмам, которые использовали сегодня? — Сюэ Ян смотрит на него горящими глазами. — Завтра, — отвечает Цзян Чэн. Сюэ Ян мнётся в нетерпении. Без сомнения, он хотел бы начать уже сегодня. Лань Сичэнь молча следует за ними. — Ты уже знаешь стиль сражения ордена Гусу Лань, — Цзян Чэн пытается влить Лань Сичэня в беседу. — Ты заприметил что-либо для себя? — Учитель, это ведь одно избегание атак. Разве так интересно? Скука смертная! — Сюэ Ян даже не пытается скрыть своё отношение. Он смеётся, делясь своими наблюдениями: — Я заметил, что на тренировочных поединках никто не хочет нападать первым. Всегда бьют в слабые места, а если выставить это напоказ и схитрить, так они покупаются на это и проигрывают! — Если часто будешь так делать, то они привыкнут, — Цзян Чэн делает ему замечание. — Найди у них другие недочёты, которые будут тебе на руку. — Благодарю Вас за наставления, — Сюэ Ян как всегда крайне внимателен к его наставлениям. Он практически не смотрит на Лань Сичэня. Цзян Чэн не может припомнить, чтобы он видел их общение помимо формальных выражений приличий. Сюэ Ян достаточно недоверчивый ребёнок и мало с кем находит общий язык. Цзян Чэн не будет в это вмешиваться, поскольку может всё только испортить, но всё же надеется, что со временем всё изменится в лучшую сторону и Сюэ Ян признает в Лань Сичэне человека, достойного доверия. Цзян Чэн уверен, что Лань Сичэнь прекрасно справится с ролью родителя. В Купальне им приходится разойтись: — Этот ученик желает Учителю и Цзэу-цзюню спокойной ночи. — Добрых снов, — отзывается Лань Сичэнь, а Сюэ Ян всё стоит и ждёт. Цзян Чэн догадывается почти сразу: — Спокойной ночи, А-Ян. И только тогда Сюэ Ян довольно улыбается и уходит. Цзян Чэн смотрит на Лань Сичэня, он кажется каким-то отстранённым. За весь путь он не произнёс ни слова. Они направляются в их часть Купальни. Слуг нет. Кажется, Лань Сичэнь навсегда отослал их, прекрасно зная предпочтения Цзян Чэна. — Прошу, — Лань Сичэнь пропускает Цзян Чэна первым, будто это он здесь господин. Когда Лань Сичэнь такой, Цзян Чэна переполняет одновременно и нестерпимая нежность, и выученное желание поправить его, напоминая об истинном статусе. Едва Лань Сичэнь закрывает за ними дверь, как Цзян Чэн тянет Лань Сичэня на себя и захватывает его рот своими губами. Скользит ладонями вверх по шее, пропуская волосы сквозь пальцы и гладя затылок. Лань Сичэнь тут же отвечает ему. Цзян Чэн не улавливает момент, когда Лань Сичэнь накидывает барьер на их часть Купальни, лишь чувствует поток ци. Лань Сичэнь рывком разворачивает их и зажимает Цзян Чэна между собой и этой самой дверью. По телу Цзян Чэна пробегает сладкая дрожь. Он выгибается, прижимается к Лань Сичэню всем телом, словно они всё ещё борются. Как же Цзян Чэн этого хотел! Ещё на Тренировочном поле. Дёрнуть за протянутую руку на себя и самозабвенно целовать, трогать, двигаться, ни о чём и ни о ком не думая. Почувствовать запах Лань Сичэня и втереть в него свой. Довести до конца их акт силы и близости. Нельзя. Им нельзя так поступать, даже намекнуть при ком-то о том, как сильно они… Нельзя даже сейчас, под заглушающим барьером, скрытые стенами, пока они не в своей спальне. Они не должны. Цзян Чэн, вечный заложник вбитых в него принципов, обязан это контролировать и предотвращать, когда Лань Сичэнь забывается, но сейчас забывается он сам. До неприличия откровенно подставляясь ласкам Лань Сичэня, сходя с ума от долгожданной близости, Цзян Чэн не понимает, как смог прожить без неё целый день. — Какую награду хочет победитель? — Цзян Чэн ведёт кончиками пальцев по его щекам, спускаясь от челюсти к шее. — За что…? — Лань Сичэнь с трудом приоткрывает опьянённые глаза. — За то, что не сдерживался, не поддавался, — Цзян Чэн довольно усмехается, видя, как темнеет взгляд напротив. — И выиграл. Лань Сичэнь снова целует, словно не справляясь с неутолённым голодом и не желая более тратить время на разговоры. Цзян Чэн полностью одурманен им. Ладони Лань Сичэня наконец-то не на наносящем удар мече, не на кисти, подписывающей указы, а на нём. Его тело, так долго сдерживавшее свои реакции, сдаётся. Огонь приливает к низу живота, и Лань Сичэнь, такой же твёрдый, как и Цзян Чэн, непослушными пальцами пытается избавить их от одежды, в то же время не позволяя воздуху рассоединить их. Цзян Чэн не хочет отстраняться тоже. Он, едва держа себя в руках, ослабляет ворот Лань Сичэня, чтобы коснуться его ключиц. Отчаянно прижимаясь к его губам, Цзян Чэн наслаждается тем, как Лань Сичэнь отвечает ему. И не просто отвечает, а полностью перехватывает инициативу. Вылизывает и посасывает его язык, как будто собирается поглотить. Цзян Чэн, не сомневаясь, отдаётся ему. Подчиняясь, вверяясь, позволяя… Всё. Их захватывает бурный, настоящий, мучительный порыв, который скрепляет их так крепко, что оба перестают соображать, как и что нужно делать. В таком состоянии они не могут что-либо терпеливо развязывать, поэтому начинают тянуть ткань и гладить оголённую кожу везде, где только могут дотянуться. Лань Сичэнь, чувствуя, что ему намеренно уступают, не смеет отказаться. Он прорывается в жар рта. Глубже, как можно глубже, увязая в своих ощущениях и утягивая за собой. Гладит, сжимает, мнёт ягодицы Цзян Чэна, заставляя чувствовать внутри палящий зной. Цзян Чэн расставляет ноги, давая ему больше пространства. Лань Сичэнь стонет ему в рот, возбуждённый открытым и на всё готовым ради него Цзян Чэном. Цзян Чэн же старается раскрыться шире, пустить ближе, умирая от навязчивой потребности отдать Лань Сичэню всё, что он только попросит. Его тело колотит сильная дрожь, сбивая дыхание. Лань Сичэнь не может не чувствовать это. Возбуждение затуманивает его разум настолько, что Цзян Чэн уже почти не понимает, где они и что с ними творится. Всё, что он знает, что хочет знать — Лань Сичэнь, целующий его жадно, глубоко и исступлённо. — Ты — моя награда… Всегда… И за всё… Люблю тебя… Понимаешь, жизнь моя? — губами ловит беззвучные вздохи Цзян Чэна и сам стонет ему в рот. — Люблю больше, чем ты можешь представить… Не смогу без тебя… Будь со мной вечно. Обещаешь? Цзян Чэн пьёт его громкую страсть, наслаждается руками, блуждающими по его телу, и едва не теряет себя. На перекошенные, непристойно выглядящие одежды никому не хватает ни терпения, ни внимания. С болезненной несдержанностью Лань Сичэнь дёргает Цзян Чэна на себя с такой силой, что, кажется, вот-вот порвёт их ханьфу. Он начинает судорожно тереться о Цзян Чэна, и ему с готовностью отвечают. Цзян Чэн не контролирует себя. Его разрывают изнутри взаимные чувства, нежные и бурные. Как же он любит Лань Сичэня! Как же хочет, чтобы у них всегда было вот так, чтобы никого другого не видеть и не желать! Лань Сичэнь ведь его! Его и ничей больше! Одного его любил, любит и будет любить! Ради него можно пойти на всё, что угодно. Цзян Чэн гордый, но готов. Готов, только пусть их любовь будет жить вечно. — Мой муж… — с губ Лань Сичэня то и дело срываются признания. — Мой возлюбленный… Обещай мне… — Обещаю… Цзян Чэну жарко. Ему так жарко, что он уже и сам готов пойти на неоправданную глупость, взять меч и перерубить их пояса, лишь бы наконец всем телом почувствовать Лань Сичэня. Цзян Чэн вжимается в него всем, чем может: руками, торсом, бёдрами. Впивается в Лань Сичэня с такой страстью, каковой и сам от себя не ожидает. Они терзают друг друга, будто изголодавшиеся. Лань Сичэнь толкается в Цзян Чэна так сильно, что совершенно не понятно, как дверь и они вместе с нею ещё не рухнули наружу. Цзян Чэн запрокидывает голову, когда Лань Сичэнь, на мгновение замедлившись, припадает губами и зубами к основанию шеи и плечам. В иной раз бы застыдился, сказал, что вспотел после боя, что они валялись на земле, а сейчас… Сейчас пусть Лань Сичэнь его метит, если хочет. Всё равно таким Цзян Чэна больше никто не увидит. Он задыхается, когда чувствует, как его — пожирают — облизывают и кусают. В этом есть что-то дикое, грязное и необузданное, от чего Цзян Чэн не смог бы отказаться. Как же сладостно с Лань Сичэнем. Не только наступать, но и сдаваться, отпуская себя. И Лань Сичэнь снова срывается в сумасшедший темп. С каждым мгновением хочется всё сильнее, больше, быстрее… Чувствуя, что скоро не сможет терпеть, пытается отпрянуть, но Лань Сичэнь, взглянув безумным, шалым взглядом и мотнув головой, рывком возвращает его к себе. — Подожди… — Цзян Чэн просит остановиться, но сам же позволяет Лань Сичэню, мёртвой хваткой вцепившемуся в его бёдра, двигать себя навстречу его толчкам. — Иначе… — Давай, — Лань Сичэнь то ли молит, то ли приказывает. — Ваньинь… Чэн… Люблю… Люблю тебя! Цзян Чэн действительно не выдерживает. Кончает, слушая бесконечные признания в любви, ощущая ответную дрожь, пронзающую их обоих. Ноги его чудом не подгибаются и остаются в прямом положении то ли благодаря тому, что он прикован руками к Лань Сичэню, то ли потому, что его тело буквально зажато в тиски. Оргазм не спешит оставлять их. Цзян Чэн прижимается лбом ко лбу Лань Сичэня и слушает его загнанное дыхание. Или это он сам едва дышит? По телу разливается блаженная нега. Только влага между ног портит ощущения. — Не верю, что мы сделали это в штаны… Как последние идиоты… — сбивчиво ворчит Цзян Чэн. — Да и только от… Лань Сичэнь расслабленно усмехается ему, не обращая внимания на слова. Он медленно целует, словно благодаря. Цзян Чэн не может понять, за что. Он млеет от нежных, неожиданно невинных губ и желание что-либо говорить пропадает без следа. Он обвивает шею Лань Сичэня руками и расслабленно подставляется под поцелуи, пока Лань Сичэнь ласкает губами его лицо: глаза, нос, скулы, виски, уши… — Я думал, ты расстроился, — честно признаётся Лань Сичэнь. — Если бы проиграл другому, то конечно бы разозлился, — с такой же искренностью отвечает Цзян Чэн. Лань Сичэнь усмехается, напоследок целуя его в щёку. Он всё прекрасно понимает: и то, что Цзян Чэн имеет в виду, и то, чего не говорит, но о чём думает.