Дни праздничные и обычные

– Поедешь? – Финдекано улыбается светло, настолько светло, насколько вообще умеет. Это самая ребяческая его улыбка, и я ощущаю как настоящую, на кончике языка, горечь от необходимости ударить по этой улыбке коротким, пусть и сдобренным ответной улыбкой: – Прости, я вряд ли смогу. Улыбка гаснет – будто звезда падает, и вот уже Финдекано легким движением головы отводит с лица прядь волос. Мы в лесу, кони щиплют траву, хлопая хвостами по крепким бокам. В лесу Финдекано всегда распускает волосы. Поначалу это я дразнил его, как дразнил иногда младших – дернуть за косу, за выбившуюся прядку, отнять ленту – пусть гоняется. Однажды Финдекано посмотрел на ленту в моих руках, фыркнул и расплел волосы совсем: «И что ты сделаешь теперь?» – Это из-за твоего отца? – спрашивает он, и я прошу – пока прошу, потому что если мы поругаемся из-за этого еще раз, мы подойдем очень, очень близко к невидимой черте, словно заходишь в реку с закрытыми глазами, а дно не пологое, а полное ям, и один только неосторожный шаг – и ты упадешь, ударишься о камни коленями, ссадишь щиколотки, нахлебаешься: – Не надо. Финдекано секунду смотрит мне в глаза, и я чувствую, что дно вот-вот провалится. – В чем же дело? Это предложение для тебя слишком оскорбительно? – Я же попросил! – Или оскорбительно, но не для тебя? – Финдекано! – Я кричу, и Финдекано шагает мне навстречу и кричит тоже: – Тебе легче отвергнуть предложение нашей семьи, чем осмелиться хотя бы обратиться к отцу с вопросом! Ты слышишь, как это звучит, – и он добавляет, словно это худшее из оскорблений, или я слышу это так, и меня затопляет ярость: – Нельяфинвэ? Рука словно чужая – взлетает, задевая чужую щеку только кончиками пальцев, и я тут же испуганно вскрикиваю, но я знаю, знаю, я ощущаю это в звенящей тишине, в которой тонет мой вскрик: поздно. Финдекано отводит взгляд, проводит собственной ладонью по щеке с тихим, смиренным удивлением. А после зовет по имени своего коня, целует его в морду и вскакивает в седло.

***

Иногда между старшими происходит вот что: один замыкается в своем горе, обычно смешном до наивности, или наивным до смешного, как это правильно сказать? Я не очень-то искусный оратор, но суть такова: один ходит с лицом «я буду плакать десять лет, но молча», а другой нудит ему на ухо какие-то полезные советы. Там и порядок всегда один и тот же. Лицо, советы, лицо, советы, лицо, взрыв, лицо, советы, разговор по душам. Часть с лицом и советами может повторяться столько раз, сколько старшим не лень повторять, а вот после взрыва все кончается обычно быстро. Чаще «лицо» – это про Кано, а советами мудрствует Нельо, но иногда случается и наоборот. Нельо у нас умник – он большую часть времени считает, что, раз уж он старший, никто из нас не может толком его понять, а уж поддержать-то точно, хотя каждый из нас в состоянии сделать миллион правильных вещей – похлопать по плечу, принести ему ягод, книгу, повисеть у него на шее, спеть ему, оставить его, наконец, в покое и отогнать всех других, отвлечь родителей. Но Нельо доверяет свои горести только Кано, изредка, по большим праздникам, и я все жду, когда же Нельо осознает, что сам вытирал нос Кано, когда уже был в моем возрасте. Я не отстаю – я уже умею угомонить Карнистира, которому только дай волю покричать и пошвырять вещи, правда, для этого приходится иногда швырять вещи вместе с ним или даже в него, и Нельо не одобряет; но с Курво я обхожусь гораздо лучше – он просто маленький негодник и во всем копирует отца, и ладно уж. – Что с ним? – Карнистир сегодня в чудесном настроении и интересуется окружающим миром сильнее, чем тем, чтобы жаловаться на этот самый мир. Мог бы упрекать табуретку в том, что она жесткая, травы в саду в том, что они слишком зеленые, меня – в том, что от меня опять пахнет собаками, и список этот не знал бы конца. Но Карнистир смотрит на Нельо, который вырывает сорняки в саду так, словно мечтает перетереть их в пыль своими ручищами. – Поругался с Финдекано, – говорю я. – И с чего это? – Иди спроси. Карнистир смотрит на меня, как на идиота. Это такой особенный взгляд, он научился ему еще в колыбели, и теперь, когда ему целых семь и он умеет говорить не только высокомерно, но и не глотая «р» и «л», он в этом поднаторел. Меня так и тянет влепить ему подзатыльник, но если мама посмотрит в окно и увидит, придется выяснять отношения, поэтому я ограничиваюсь тем, что показываю младшему язык и обещаю: – Еще сотня раз – и ты с этим лицом будешь ходить до конца Арды! Рядом с Нельо крутится Кано, и что бы он там ни говорил, старший его словам не внимает: сорняки летят во все стороны вместе с комьями земли, и какой-то несчастный одуванчик хлещет по груди самого Кано. Кано удивленно смахивает крошки земли и, сдавшись, отходит. – Не тревожьте его, – говорит он нам строго, и Карнистир тут же уточняет: – А чем ты лучше нас? Ты не смог его успокоить. Запрещаешь нам, чтобы не видеть, как у кого-то из нас получится? Никто из нас не знает, откуда у него такой характер. Я все-таки пихаю его, а Кано устало машет рукой. Он не любит связываться с младшими, пока они совсем младшие, особенно с Карнистиром. Любимым номером Карнистира для Кано было раньше многократное «почему?», которое он повторял до тех пор, пока Кано не отвечал тем же: «Почему ты такой невозможный?!» Я смотрю на Нельо, и во мне шевелится что-то, что обычно дремлет, но начинает выть и терзать меня, когда я вижу раненое животное. Я молился Оромэ втайне ото всех, и он сказал, что я молодец и время мое придет, и что в помощи барсукам, волкам и белкам нет ничего дурного и что главное – помнить, что барсук может откусить мне руку, и носить перчатки. Мне хочется перевязать Нельо невидимую рану, но он тоже может откусить мне руку, поэтому я догоняю Кано и говорю: – А если мы поймаем этого Финдекано и… – И что? – закатывает глаза Кано и вдруг признается шепотом, оглядываясь, как будто он украл у Нельо из кармана горсть ягод и боится возмездия: – У меня была эта мысль. Когда я понял, что еще немного – и меня ждет участь сорняка. – Но ты попробуешь еще? – не отстаю я, хотя идея «и» по отношению к Финдекано кажется мне куда живее. Кано удивленно моргает и смотрит на меня, как на несмышленыша. – Конечно, я попытаюсь, Тьелко.

***

Кано приходит ко мне в третий раз – ночью, с корзиной ягод и арфой, и у меня не хватает решимости прогнать его или хотя бы попросить, чтобы он и впрямь отстал. Я знаю – он отстанет, если я скажу это сейчас, когда в спальне беспорядок, обдуваемый прохладой из распахнутого окна, а я сам сижу на кровати, верчу в руках деревянного лисенка и смотрю в одну точку. Но не говорю ничего. Лисенка Финдекано сделал, когда только учился вырезать из дерево. Учила его моя мама – мы тогда гостили у дедушки, и мама, не обращая внимание на хмыканье отца, усадила их с Тьелкормо вырезать фигурки для пьесы. Пьеса была Кано, и Кано до самого начала скандалил, утверждая, что она нелепа, ужасна и посредственна, и он ни за что не позволит никому ни услышать ее, ни увидеть постановку, которую младшие точно испортят, а потом позор падет на его только, Кано, голову. А потом, когда мама уже в сердцах велела огорченному Тьелко пойти швырнуть фигурки в реку, Кано взял инструмент и сделал все отлично – в чем никто и не сомневался. Мы хвалили их всех – и Кано, и младших, и Финдекано был тогда еще слишком мал, чтобы мы в самом деле дружили, но он вручил мне лиса и улыбнулся так смущенно, что я не мог не поцеловать его в лоб, выразив искреннюю благодарность. С тех пор мы оба выросли, и наша дружба, вспыхнувшая яркой искрой, так же стремительно угасла. Потому что это я втоптал ее в землю. Кано кладет арфу на кровать, ягоды, осмотревшись, ставит на пол, а сам, неловко помявшись, садится возле меня на корточки и суровым, совсем ему не свойственным голосом требует: – Или говори со мной, или я пойду и скажу маме, что ты тонешь в собственном горе. Лис замирает в моих пальцах. Я смотрю на Кано, долго смотрю, но он только прикусывает губу и так и не изменяет своей решимости. У него ужасно смешное выражение лица, и я в конце концов хмыкаю и пихаю его носком ботинка. – А я расскажу маме, что ты написал песню про страстную ночь в барсучьей норе. – Чт… Ты не посмеешь! Лицо у него вытягивается совсем уж невыносимо, и я смеюсь, забыв на миг, что в траве трепещет умирающая искра, да нет, уже умершая, темная, а если и блеснет что – это морок. Тянусь к нему – потрепать по плечу. – Прости, прости. Не удержался. Но ты что это, мне угрожаешь? Он выворачивается и бурчит: – Не смей говорить про барсуков. Обещай мне! Поднимаю руки, повторяю: – Прости меня, Макалаурэ. Никаких барсуков. – Правильно! – он пережил ужас и начинает злиться. – Никаких! Я к тебе пришел, чтобы ты вырвал уже этот сорняк, не в саду, а в своем сердце, Нельо, а ты надо мной смеешься! Так легко, думаешь, проделывать вот это все с тобой, когда ты скорее палец себе откусишь, чем признаешься, в чем дело? Да ты знаешь, как это, вообще-то, сложно?! Он разошелся, и я с каждым его словом вспоминаю, как он мне дорог – словно как-то связаны тесно его эта раздраженная, преувеличенная в тысячу раз откровенность, и моя к нему любовь. – Возьми ягоду! – говорит он, увидев, что меня проняло, и наконец успокоившись. Я беру ягоду. Я не знаю, с чего начать, и говорю прямо: – Я ударил Финдекано, и он больше никогда со мной не заговорит. – Так уж? – Кано удивлен, и я опускаю глаза, исправляясь с горечью: – Нет, заговорит, конечно. Как с любым другим эльда. Вежливо. Воспитанно. – И это совсем плохо? – вздыхает Кано, и мне остается только кивнуть. Ягода кислит. Кано, как всегда, собрал неспелые.

***

Я слышу хохот – и мне уже не до задания, которое дала мне мама. Я прижимаю к груди таз, полный воды, и затормаживаю прямо возле дверей залы. Там мы обычно едим, а по вечерам – читаем или слушаем Кано, или поем все вместе, но теперь там дрожит под потолком яростный хохот, и мне страшно и любопытно одновременно. Таз – ничто для меня, мне давно не десять, я могу держать его одной рукой. Я весь обращаюсь в вслух. – Ты приходишь ко мне просить за моего сына? – Да, – я узнаю Финдекано, и любопытство разгорается до того, что щекочет под ребрами. – Я пришел просить за вашего сына от лица моей семьи и с разрешения и одобрения моего отца. Отец будет рад видеть Нельяфинвэ в поездке, которую мы планируем. Как и я буду рад. – Меня не волнует, чему будет или не будет рад Нолофинвэ. – Следует ли мне считать ваши слова… Однозначным отказом? – Тебе следует считать отказом молчание Нельо. Он не пришел ко мне отпроситься. Выводы ты сделать в состоянии, полагаю. Нолофинвэ вряд ли пренебрегал уроками простейшей логики для своих детей. – Мои слова показались вам непочтительными, принц Феанаро? Я приношу искренние извинения. – Я принимаю твои извинения, пусть нужды в них и не было. Что в моем ответе было неясно тебе, Финдекано? Я выдыхаю через нос. Я знаю, что отец спрашивает всерьез – он готов объяснить Финдекано что угодно, даже если тот не понял, что такое «логика» или «вывод», но Финдекано наверняка сочтет это насмешкой. Я бы и сам раньше так считал, но мы семья и знаем друг друга. Отец как-то сказал, что никто не поймет нас лучше, чем члены нашей семьи, потому как никто другой не проводит с каждым из нас столько времени бок о бок. Это правда. Теперь я это знаю. – Мне неясно, по какой причине вы не допускаете, что Нельо… Нельяфинвэ может согласиться. – Я уже сказал. Он бы спросил. Если мы прояснили этот вопрос – прошу извинить меня, у меня есть дела. Оставайся на обед, если хочешь. Через час. Я попрошу Турко развлечь тебя беседой или показать тебе сад. Я фыркаю. Вот еще! Если Финдекано в свои годы не в состоянии развлечь себя сам или в состоянии заблудиться в саду, ему лучше и вовсе не покидать пределы собственного дома. Но я знаю: если отец попросит, я покажу кузену сад и развлеку его беседой. Ему это может и не понравиться. – Благодарю вас за гостеприимство, – я почти уверен, что этот выскочка отвесил там отцу поклон, как в тронном зале. – Однако я… – Что он делает?! Я вздрагиваю и чуть не роняю таз – пару лет назад уронил бы, и звон отдавался бы эхом по разным уголкам все время, пока отец бы выяснял, чего ради мы таимся под дверью и кто научил нас этому, потому что он учил нас входить, если нам надо войти, или убираться вон, если разговор не для наших ушей. Но таз остается на месте, и свободной рукой я успеваю схватить за рукав Нельо, грубо сгребая ткань, и оттащить от двери. Я даже не знаю, как мне это удается. Он вдвое крупнее меня, а на мне еще и эта несчастная мутная водица – я почти уверен, что мама выгнала меня выливать ее, чтобы я не подшучивал над попытками маленького Курво слепить что-то, не напоминающее обыкновенный кусок грязи. Но мне удается, и я перегораживаю Нельо путь, для надежности бью его кулаком в грудь и шиплю: – Старший брат, обрети ум и не при туда, куда тебе не надо! Не ведаю, что на меня такое находит. Я не любитель хамить Нельо, он вообще-то славный, но сейчас я как будто знаю, что обычных слов он не услышит. – Отойди, – рычит он, и я вижу перед собой попавшего в капкан медведя, готового отгрызть себе ногу, лишь бы вырваться. – Уже бегу, – огрызаюсь я в ответ и бью туда, куда точно знаю, что попаду: – Хочешь, чтобы тебя таким отец увидел? Он со смеху умрет. Успокойся. Он уже почти оттеснил меня, но тут его лицо застывает. Мне стыдно. Я знаю, что не должен был говорить этого. Я вижу, как он отступает на шаг, и шагаю к нему сам, шепчу: – Прости. Но если бы ты был в себе, ты бы… – Спасибо, – говорит вдруг Нельо, коротко, не глядя целует меня в лоб, как маленького, хотя вообще-то я почти с него ростом, и вдруг шагает туда же, куда хотел – к дверям, только теперь это не прыжок безумного зверя, а шаги уверенного, пусть и напряженного до крайности эльда. Я переступаю с ноги на ногу. Вода в тазе плещется. Совесть побеждает, и я ухожу, выбирая не слушать, что будет там, в зале. Хотя мне ужасно, до зубовного скрежета интересно.

***

Я вижу их – и замираю на пороге, уже не от гнева, не от растерянности, а от того, как нелепо это все выглядит. Отец вытирает полотенцем мокрые тарелки, на нем рабочий фартук, и волосы у него закручены в тугой узел и обвязаны куском веревки. Вытирает тарелки и говорит: – Нолофинвэ мог бы затруднить самого себя и найти время на визит, если уж он, по твоим словам, так уж жаждет видеть моего сына рядом с собой. – Отец занят приготовлениями, – вежливо отвечает Финдекано, и я не могу понять до конца, что это и впрямь он. Я слышал его голос, я слышал его слова, я пришел в ярость, у меня все еще стучит сердце, но я не могу поверить, что Финдекано пришел сюда, что он стоит перед отцом, прямой, вышколенно-расслабленный, картина, списанная с деда и дяди. – О, – отец почти швыряет тарелку на груду уже сухих, но он делает так всегда, это, вроде бы, ничего не значит. – В таком случае ваша поездка должна выйти поистине грандиозной, если Нолофинвэ занят до того, что не находит времени написать пять строк и отправить с посыльным. Спина Финдекано напрягается, голос остается ровным. – Простите мне мою дерзость, но я не хотел бы обсуждать с вами моего отца в таком ключе. Я люблю его. Отец водит по новой тарелке полотенцем, и рука его замирает лишь на миг. Я встречаю его взгляд. – Прошу прощения, – говорю я, но и не совсем я: эти слова вылетают прежде, чем я успеваю обдумать их. Это формула вежливости. То, что я должен им обоим, вторгшись в их беседу. Я продолжаю – та же формула, она звучит, пока я подбираю свои собственные слова: – Я помешал вашему разговору, но мне показалось, что мое присутствие здесь необходимо. Доброго вечера, Финдекано. Я заставляю себя произнести это, и Финдекано отвечает мне вежливым кивком. – Доброго вечера, Нельяфинвэ. Прошу прощения. Я взял на себя смелость передать приглашения от моего отца твоему отцу, но, возможно, это было с моей стороны неуместно. Да, хочу сказать я, и во мне вспыхивает, перекрыв на мгновение долгую тоску, недавняя ярость. Да, это неуместно, Финдекано, и ты отлично это знал. Я смотрю на отца. Я знаю, что он спросит, и у меня заранее перехватывает дыхание, хотя я ничем, конечно, этого не выдаю. – Так что, Нельяфинвэ, хочешь ли ты отправиться вместе с Нолофинвэ и его семьей куда подальше? Я чувствую, что и Финдекано смотрит на меня, и я не понимаю: почему? Он не зол? Он не обижен? Он пришел, не спросив меня, чтобы ударить меня в ответ – не рукой, но словами, этим своим поступком самим по себе? Эта догадка вдруг делает все проще, и я повторяю: да. Так и есть. Если бы Финдекано в самом деле пришел, чтобы… Нет. Он бы не пришел. По крайней мере, он бы предупредил. – Мне радостно, отец, – говорю я, – получить это приглашение, и я благодарю за него. Однако, боюсь, я вынужден ответить отказом. Отец кидает в стопку еще одну тарелку – это последняя.

***

Я ловлю его на ступеньках – я, таз подмышкой, говорливая птица на моем плече – все мы выпрыгиваем перед ним, перед Финдекано, и я говорю: – Зря ты полез к отцу. Мне хочется сказать ему не это. Мне хочется уронить его на ступени и попросить птицу нагадить ему на одежду, но я держусь. Финдекано еле успевает затормозить – и витиевато ругается, ухватив меня за плечо, чтобы удержать равновесие. Это плечо птицы, она удивлена и тянется клюнуть вторженца в палец, но Финдекано вовремя убирает руку. – Доброго дня, кузен Туркафинвэ, – говорит он сдержанно, но я слышу «отвяжись от меня, или пожалеешь». Финдекано не сильнее меня, не выше и не выносливее, это точно, поэтому я лишь ухмыляюсь в ответ. Он закатывает глаза, обходит меня и направляется вниз. Я бы все еще мог отправить к нему пакостливую птицу. Я сбегаю по ступенькам следом и зову его как полагается, вежливо и негромко: – Ладно, кузен Финдекано, подожди-ка. – Что, кузен? – цедит он сквозь зубы. О, да кто-то тут у нас на грани. Я молчу. Я всегда молчу, когда думаю, а я не успел подумать до того, как позвал кузена по имени. Я мог бы сказать: Финдекано, дорогой мой кузен, радость моя, ты же знаешь, что мой брат Нельо – наш любимец, всеобщий старший брат, и мы его очень любим, но иногда он редкостный дурак? Я мог бы сказать: что ты, бездна с тобой, там устроил с отцом, ты что, верил, что получше? Или ты хотел спровоцировать Нельо? Нет, кузен, если последнее, то ты больше не войдешь в этот дом никогда, я тебе обещаю. У меня нет опыта душевных разговоров с Финдекано. Я терпеть не могу Финдекано. Нельо дорожит им, и это важнее. – Послушай, – говорю я наконец, – у нас не принято действовать вот так, как ты действовал. У нас в семье, я имею в виду. – Мне все равно. Действуйте, как хотите. Он, зараза, пытается уйти, но я хватаю его за рукав – и чуть не получаю локтем по носу. Начинаю думать, что идея Карнистира была не так уж плоха. – Значит, ты не был другом Нельо? – говорю я громко и думаю: если Нельо услышит, мне лучше не говорить с ним в ближайшие лет двадцать, пока он не отойдет. Финдекано улыбается мне, как змея улыбалась бы дохлой мыши. – Не знаю, – говорит он. – Возможно, и не был. Пусть мне и казалось иначе. Ты наговорился, кузен? Я прошу меня извинить. Я огорчен и могу отвечать тебе чрезмерно резко, а я этого не хочу. Он сплетает слова, словно для него говорить прямо и просто – величайшее оскорбление. Этим он похож на Кано, но Кано стал музыкантом и упражняется теперь на текстах своих песен. – Совет, – говорю я, когда он уже ступает на землю. Замирает. Оборачивается, словно слушая краем уха. – Совет, кузен. Приходи ночью и через окно. Второй этаж, окно с синими наружными створками. Он молчит так долго, что я уже почти тянусь проверить, не случился ли у него приступ, подобный приступу овец, прикидывающихся неподвижными и вообще неживыми, но моя рука повисает в пустоте – Финдекано, пожелав мне доброй ночи, уходит, так ничего и не ответит по существу. – Что? – я слышу вдруг Карнистира и только теперь замечаю, что он прилепился к колонне спиной и недовольно созерцает спину Финдекано. – Как два лиса, – говорю я недовольно, – которые сошли с ума и не могут найти друг друга на поляне, где и конь не развернется.