Дни праздничные и обычные

– ТЬЕЛКОРМО! Это Кано. Я слышу его и отлично представляю, что он закричит следующим, но никак не могу ему ответить – я отнимаю у детеныша бобра ножку стула, которую он норовит утащить в коридор. Ножка обгрызена аккуратным колышком сверху, раненый стул привалился спинкой к стене. Детеныш держит ножку зубами, и в его невнятном фырчании я отчетливо различаю что-то вроде «да что ты вообще творишь?». Ему совершенно непонятно, зачем мне этот кусок дерева, тогда как ему он в самый раз. – Отдай, – шиплю я, глядя в темные круглые глаза. Дерево хрустит, перемалываемое острыми зубами. Детеныш пятится и лупит по полу плоским хвостом. Я тяну сильнее. – Отдай, да чтоб тебя! Я же натащил тебе веток, чего они тебе не годятся? Я показываю на гору в углу комнаты – там куча всего, и лапник, и крепкие дубовые ветки, и тьма тонких веточек ивы, рябины, клена. Три дня назад я вылез через окно, чтобы добраться до леса и натащить оттуда этого добра, но с таким же успехом я мог открыть перед этим негодником двери дома и сказать: «Добро пожаловать! Разломай-ка тут все хорошенько!» – потому что ни разу, ни разу, честное слово, он не польстился ни на одну из веток. Зато в ход шло все остальное – моя подушка, мой старый сапог, перо, еще одно перо, полка из шкафа, которую он сумел снять и утащить, оставив на полу ворох одежды, а когда он удирал из комнаты, то еще хуже: мамины инструменты, сапоги Нельо, кухонная колотушка для мяса и… – МОЯ АРФА! Грохот сродни раскату грома. Кано стоит на пороге, сам как грозовое облако, и мне вдруг становится страшно и смешно одновременно. Кано еще не понял, что он видит, но я уже понял. Он примчался сюда, потому что это дитя природы утащило его арфу, и надеялся устроить тут грандиозное возмездие, а его встречаем мы: я, детеныш бобра и ножка стула. Меня душит смех, и я отпускаю злополучную палку и плюхаюсь прямо на пол, и детеныш тут же просачивается между ног Кано и улепетывает незнамо куда. – Где он построил еще одну плотину? – Возле моей спальни, – откликается Кано, и я еще вижу в его руках искрящиеся молнии, которые могут в меня полететь, и объясняю: – Он маленький, Кано! Он так учится. – На моей арфе?! – Ну, она же тренировочная? – Какая разница! – Не будь таким злым! – быстро стекаю с опасной темы я. – Если он не научится строить плотины, он не сможет выжить, потому что плотина нужна для защиты настоящего жилища… Я говорю и говорю, все, что знаю про бобров – это легче, чем говорить, почему это на самом деле так важно, потому что я не верю, что кто-то может понять это. Иногда я думаю, что со мной что-то не так – никто из знакомых мне эльдар не может просиживать часы, слушая птичьи голоса, и потом ворочаться от снов, в которых птицы говорят короткими звонкими фразами, настоящими, которые я могу понять; никто не прячет лицо в подушке, потому что днем нашел высушенную солнцем гусеницу и долго пытался купать ее в бочке в нелепой надежде, что вода напитает ее сморщенную шкурку, но ничего не вышло; никто, в конце концов, не притаскивает в дом бобров. После бельчонка, укусившего отца за палец, отец сказал: место животных – в лесу, и хватит об этом. Но отца нет – он уехал к дедушке Финвэ и должен вернуться только через десять дней, а у мамы новые подмастерья, и ей не до нас, она находит время повозиться только с Карнистиром, который уже притворяется донельзя серьезным, но уснуть без ее поцелуя еще не может. Поэтому все так, как есть: у меня живет детеныш бобра, Кано мечтает треснуть меня хорошенько, и это еще хорошо, потому что плохо – если бы это была не тренировочная арфа, а его любимая. Тогда бы он не пришел. Он бы просто не говорил со мной еще целую вечность. Я долго думал, что страшнее всего – гнев отца, но вообще-то Кано может превзойти его, если захочет, только это будет не порыв горячего ветра, в котором ты едва можешь устоять, а так – холодный легонький сквозняк, только ты не отделаешь от него ни через год, ни через десять, ни через много тысяч лет, и даже будучи древним и умным будешь слышать в каждом порыве ветра: «Помнишь мою арфу, ты, негодяй?» – Мне нет никакого дела до твоего этого… До него, – отрезает Кано. – Пусть не подходит к моим вещам! – Уверен, – ворчу, – из твоей арфы получилась отличная часть плотины. – И вскакиваю, когда Кано опасно щурится, и поднимаю руки: – Ладно, ладно! Закрывай свою спальню, и все. – Это бобер, Тьелкормо! Он прогрызет дыру в двери! Я бы хотел сказать, что он не станет, но я знаю – он станет. – Дверь можно заменить, – хмуро говорю. – А вот если он не научится строить плотины и станет легкой добычей хищника… Поможешь мне его поймать? Мне жаль, что дома нет Нельо – он уехал с отцом, но я знаю, что Нельо не стал бы кривиться, услышав такую большую просьбу. – Его лапа почти зажила, – утешаю я Кано, который меньше всего нуждается в моих утешениях, а больше всего – в том, чтобы его инструменты были в безопасности. – Еще немного – и я смогу его отпустить. – Когда от нашего дома останутся только крошки, – мрачно предрекает Кано. Не преувеличивай, хочу сказать я, но вижу вдруг, как детеныш заглядывает в дверной проем, ведет усиками и аккуратно, но настойчиво кусает Кано за щиколотку. Кано вопит. – Сапог, – подсказываю я. – Он хочет твой сапог. – Я тоже хочу свой сапог! – возмущается Кано. Детеныш сердито шлепает хвостом по полу и требовательно таращится на Кано, словно не сомневается, кто одержит верх и кому достанется сапог. Я почему-то тоже не сомневаюсь.