Дни праздничные и обычные

– Это невкусно, – утверждает Карнистир, отшвыривая вилку. – Это вообще невозможно есть. Ты отвратительно готовишь. Я смотрю на него, и больше всего мне хочется надеть ему на голову миску, которая стоит прямо перед ним, нетронутая, прикрытая легкой ароматной дымкой. Я думаю, что ароматной. Не то чтобы я очень уж разбирался в этом, но все сладкие каши пахнут сахаром, и это всегда довольно неплохо на запах. – Ешь, – говорю я, – мама велела тебя накормить. – Так корми, – не спорит Карнистир, отодвигая миску, и скрещивает на груди руки. Я вспоминаю полные блаженства времена, когда он еще не умел разговаривать и мучил всех исключительно бессвязным громогласным ором. Тогда терпеть его было значительно проще. Или, может, другим и сейчас это легко дается. Может, даже Тьелко не злился бы так, как злюсь я. Он бы точно превратил миску в головной убор и сказал бы: «А я предлагал по-хорошему», посмеялся бы и ушел, оставив Карнистира думать о возмездии и скандалить наедине с самим собой. Накричавшись, он был бы вынужден сдаться и пойти искать помощи, потому как ненавидел ходить грязным и еще нуждался в помощи – в его волосах, по его мнению, после купания не должно было остаться ни песчинки, что уж говорить о липкой сладкой каше. Но я не Тьелко. И не Нельо. И точно не мама и не отец, которые под настроение испытывают к скандалящим младшим необъяснимо теплые чувства и могут убаюкивать капризы часами, причитая, напевая и сочиняя одну сказку за другой, словно их вовсе и не тревожит, что им вопят в левое ухо. Или правое. – Кано, – зовет Карнистир, – ты опять ушел! Он дергает меня за прядь волос, и я немедленно дергаю его в ответ, и он, конечно, становится еще недовольнее и заявляет: – Тогда уходи совсем! – Куда? – раздраженно вздыхаю я, пододвигая к нему миску. – Ешь уже, наконец. Миска летит на пол. Пол весь в осколках и брызгах, склизкий комок каши – на моей ступне. Я босиком, и это крайне неприятно. – Уходи, – поджимает губы Карнистир и отворачивается. Он еще не достает ногами до пола, восседая на табурете, но это не мешает ему ловко спрыгнуть, ссутулить плечи и устремиться к выходу. На пороге он оборачивается и кричит мне: – Ты же хочешь уйти, так уходи! Ты всегда хочешь уйти! Я думаю, что ни один маленький эльда еще не пострадал от голода в доме, полном еды и его старших родственников, и если он сейчас и уйдет, то ничего ужасного не случится, но когда мама вручила мне его утром, в ее глазах плескалась такая благодарность, что я просто не могу ее подвести. Поэтому я догоняю этого скандалиста и отрываю от пола, взяв под мышки. – Я дам тебе хлеб, – сдаюсь я, – и мед. Не кричи. Эта затея с кашей мне с самого начала казалась нелепой – это маме взбрело в голову, что Карнистир растет медленнее, чем росли остальные, поэтому ему нужно хорошо питаться. Мне кажется, что он медленно растет, потому что все силы он направляет на увеличение скверности своего характера, и если бы мама измерила этот параметр, она бы действительно пришла в ужас. Иногда мне кажется, что Карнистир в чем-то, чему сложно дать название, перерос нас всех, включая Нельо. Это что-то вроде честности и проницательности, сплетенных так туго, что получился несуразный бугристый узел. Недавно, например, мы были в гостях у деда, и Карнистир ни с того ни с сего заявил ему: «Ты не исцелился». Я не помню, что за разговор происходил, но вроде бы никто не вел речь о целительских практиках или чем-то подобном, но это все не имело значения, потому что целую секунду дед выглядел не только удивленным, но и тяжело раненным. А вскоре после этого он послушал, как Нельо говорит отцу, что пойдет провести время с друзьями, и завопил: «Ты соврал! Соврал!», и это было бы смешно, если бы Нельо не покраснел, как будто это он тут младше всех, и не исправился: «С другом. Который тебе не нравится». А маме он выдал на днях, когда она взяла нас посмотреть на ее новую скульптуру: «Она ненастоящая!» – и не знаю уж, что он имел в виду, но мама застыла, долго молчала, а потом прошептала: «И правда». Может, я потому и не люблю проводить с ним время, с Карнистиром, потому что не знаю, что он придумает для меня. Может, «уходи» – это все, что он для меня приготовил. Я не тороплюсь сажать его на табурет, потому что он, конечно же, удерет: так и вожусь на кухне с брыкающимся грузом под мышкой, считая стремительно появляющиеся синяки, и только когда на столе готовы уже хлеб – теплый, словно мама пекла его на рассвете, и миска меда, – только тогда я предпринимаю попытку примирить Карнистира и табурет. Попытка проваливается. Я поднимаю табурет и сажусь на него сам. – Я сейчас буду петь тебе, – это не моя ему награда, нет, это угроза, старая и детская, – песню про утку, которая так громко кричала, что закончила в супе. – Ну и пой! – восклицает Карнистир и вдруг перестает вырываться, словно разом осознает, что он или утомился, или вообще выше всего этого. – Ну и пой, – повторяет, – я и так знаю, что ты не любишь меня. Пока я размышляю, он добавляет с загадочным удовольствием: – И Турко ты не любишь. И отца. – Глупости, – возражаю. – Что ты выдумал? – Наполовину, – поправляется он словно нехотя, и его темные глаза внимательно следят за моим лицом. Он устроился на моих коленях послушно и спокойно, чтобы мочь наблюдать. – Отца – наполовину. Я смотрю в миску, полную меда. Янтарная медовая гладь ловит легкий утренний свет, и там, внутри, словно покачиваются ветви деревьев – медленное, непривычное отражение завораживает меня. Теперь я понимаю, как это – когда до тебя добрался Карнистир. Я хочу поспорить с ним – и не могу, словно меня вовсе никогда не учили пользоваться словами, словно я не сложил много десятков песен, от глупых – про уток, гусей и гусениц, до тех, которые я боюсь пока петь вслух, потому что в них слишком много моего сердца. Я мог бы сказать – послушай, Карнистир, послушай, Морьо, то, что ты говоришь, кошмарно далеко от правды, ведь дело лишь в том, что я так медленно учусь любить вас, что вам в самом деле может показаться, что я не умею и не хочу этого. Между прочим, Морьо, я уже люблю Турко – почти, наверное, пожалуй, нужно еще совсем немного времени, чтобы мое сердце вспомнило, что еще одно искристое стеклышко нужно положить в мозаику, что это просто необходимо сделать! Я мог бы сказать – не вини меня, Морьо, я полюблю и тебя. Вместо этого я целую его в макушку, чувствуя горящие в глазах слезы, и говорю: – Попробуй мед.