Дни праздничные и обычные

– Я мог бы назвать это предательством, – задумчиво произнес Кано, – или, пожалуй, грандиозной подлостью. Или нет, для этого все же нужно отдельное слово, которое будет означать «грандиозная подлость от родственников, внезапно утративших стыд». Если бы Финьо не знал эту его привычку впадать в драматизм, когда происходит что-то, что его чрезвычайно веселит, он бы решил, Кано в самом деле пытается назвать их подлецами. Но пальцы Кано тихо перебирали струны, и еще лучше полного драмы голоса его выдавали подрагивающие уголки губ. – Он проиграл, – пожал плечами Финьо, – все честно. – Нельо будет так разгневан на тебя, Финдекано, когда узнает. – А на тебя? – О, нет. На меня он давно махнул рукой. Так что возрадуйся, что сердце моего старшего брата занимает сейчас прекрасная златовласая... Даже не помню ее имени. – Мы загадывали желание вместе, Кано! – Но идея была твоя. Кано прикрыл глаза, пряча искорки смеха: по его мнению, его образу обычное веселье не шло, никаких открытых улыбок и никакого смеха, нет, только томные их аналоги. «Кто-то должен сказать ему, что это ужасно смешно тоже», – так Финьо однажды сказал Майтимо, но тот запретил: «Не вздумай. Он переживет это и станет нормальным, не делай хуже, прошу». – Ну ладно, – закатил глаза Финьо и обнаружил вдруг в своей руке бокал, про который забыл. Ах, вино. Вино, которое ему было нельзя. Которое им троим было нельзя, и не по запрету родителей, а по запрету деда, которого они умудрились довести. История была смешная – для всех, наверное, кроме самого деда, потому что тэлерийцы, которым досталось, не очень-то жаловались. Им вообще можно было сказать, что это такая традиция нолдор – встречать гостей завесой легких веселящих чар. Где бы они еще это увидели, между прочим: музыка, которая веселит сердце любого, кто ее услышит. Кано играл, Финдэ пел, Финьо прохлаждался, потому что уже написал стихи. У них ушло на это добрых пять часов, и только распитое вино позволило собрать стихи, музыку и песню во что-то работающее. Это было, вообще-то, открытие, но дед хохочущих в переговорном зале тэлери не оценил. – Смотри, он идет, – кивнул Финьо, и Кано снисходительно перевел взгляд куда-то в гущу праздника. Это они таились в кустах, как идиоты. Нормальные эльдар танцевали и разговаривали – вот и дядя Феанаро разговаривал, отсюда было не разглядеть, с кем именно… Финьо резко выпрямился. – Эру, – выдохнул. Разглядел: трое сыновей короля Финвэ в кои-то веки стояли рядом и, судя по расслабленным лицам, впервые за много лет разговаривали без того, чтобы кто-нибудь ждал шанса запустить булавку другому под ноготь. – Может, он не станет, – предположил Финьо, но Кано фыркнул, подтверждая его мысли: Финдэ – станет. Финдэ уверенно шагал по тропинке из розовых лепестков, наверняка еще сиял улыбкой, чтобы издалека заявить о своем приближении, и по его легкой походке никак было не понять, понял ли он, во что вляпался. Тропинка привела Финдэ прямо к дядюшкам и отцу. Финьо допил вино залпом. – Хочу закрыть глаза, – признался он. – И не видеть, что там будет. – У тебя останутся уши, – напомнил Кано. Финдэ тем временем отвесил поклон – кончики его волос, не заплетенных сегодня, почти достали до земли, так он старался. Дядя Феанаро уставился на него, как на диковинное животное, которое зачем-то изобрела в порыве вдохновения Йаванна, отец – тот отпил вина, ничему не удивляясь, дядюшка Арьо – тот сощурился. Финдэ рассказывал, после той истории с тэлери дядя Арьо пригрозил ему, что, если такое повторится, ругать его не станет, но отправит в Альквалондэ до самого совершеннолетия, а с дядей Арьо никогда нельзя было угадать, шутит он или нет. Может, Финдэ уже мысленно собирал вещи. – Дядя Феанаро! – звонко объявил Финдэ. Точно собирал. Никто ведь не просил его орать во всю глотку. – Позвольте обратиться к вам с крайне важным утверждением! – Обращаются с просьбой, – сказал дядя Феанаро. – Что ты так кричишь? – ласково поинтересовался дядя Арьо. – Что-то мне подсказывает… – начал отец, и взгляд его переместился к тем самым кустам, за которыми прятались Финьо и Кано. Финьо на всякий случай отполз подальше. Нет, как он понял? – Ладно, – покладисто согласился Финдэ и сотворил еще один поклон, – тогда я обращусь с просьбой. Ответьте мне, пожалуйста: почему кричат утки? – Это невыносимо, – простонал Финьо. – Кано, я не смотрю, смотри ты. – Отец не впечатлен, – послушно доложил Кано. – Выглядит так, словно Амбаруссар лопочут ему на ухо и он даже не пытается понять, что они имеют в виду. Твой отец подавился вином. Арафинвэ закрыл глаза. – Финдарато, – сказал дядя Феанаро, этим своим обычным голосом, похожим на воду со льдом. Маленькие льдинки, которые могут порезать твой язык. Хорошие маленькие льдинки. – Не знаю, почему кричит утка, но если ты и ей задавал нелепые вопросы, я не удивлен. Финьо знал, что прозвучит дальше, и все равно не удержался от еще одного стона. – Почему? – с искренним любопытством уточнил Финдэ. – Прости, Феанаро, – сказал дядя Арьо. – Обещаю, я больше не выпущу его из дома. Никогда. – Твой отец допил вино, – продолжал рассказывать Кано самым своим сказочным голосом, – и разглядывает дно бокала. Мой отец хлопнул дядюшку Арьо по плечу – удивительно, свет еще не видывал такого. – Сколько «почему» ты еще должен задать мне, Финдарато, прежде чем успокоишься? – поинтересовался дядя Феанаро. – Крайне недоволен, но весел, – прокомментировал Кано. – Почему вы спрашиваете, дядя? – не сдавался Финдэ. – Никаких сладостей и игрушек, – уронил еще одно обещание дядя Арьо. – Ах да, подожди, ты ведь уже вырос. О, знаю: я могу поплакаться Ирмо, и отныне любая лоза его сада будет кусать тебя за пятки, если ты придешь туда учиться своим этим… – Это искусство! – воскликнул Финдэ. – Что значит «своим этим»! – Полагаю, это конец «почему», – заметил дядя Феанаро. – Слава Эру. – Финдэ огорчен, – сказал Кано. – И очень возмущенно смотрит на дядюшку Арьо, а тот не обращает на него внимание и подливает вино твоему отцу. – Ну и ладно, – фыркнул Финьо и наконец открыл глаза. – По крайней мере, не так плохо, как… Кусты вдруг дрогнули, и над ними двумя нависла пугающе огромная фигура. Майтимо ткнул пальцем сначала в Кано: – Ты! – потом в Финьо: – И ты. Что вы опять, Эру даруй вам разум, устроили?!