Дни праздничные и обычные

«Я думал, в этот раз у меня получится». Эта мысль ложится поверх всех картинок – лес, скачка, ветки хлещут по лицу, огромная медведица, бездонные темные глаза умного зверя, протянутая рука, песня, дрожащая листва, вместо сна – яростный рев, замах, запах влаги и травы, льющийся по груди жар, липкие пальцы в чем-то красном, небо в паутине ветвей. Он мог бы добавить – «прости», но это было бы нечестно. Просить прощения можно было, если испортил что-то случайно или, сам того не ожидая, кому-то нагрубил, а сейчас «прости» было бы в лучшем случае детской глупостью. Открыть глаза никак не удается, но он узнает простыни, на которых лежит, и руки, которые заботятся о нем: нежные – Эстэ, твердые – Ирмо, ловкие и быстрые – отца, и ладонь на лбу – это мама, конечно. Голосов нет, как вообще нет почему-то звуков, и единственное, что ясно говорит о том, что он жив и в сознании – это крепкая, искристая нить осанвэ. Отец слушает его внимательно, как и всегда, только почему-то не отвечает. Финдарато сначала ждет, потом начинает волноваться, и его попытки пошевелиться не радуют Ирмо, и тот просит: – Арафинвэ, – словно в самом деле возможно уместить в имени просьбу. И тогда сознания касается спокойная уверенная мысль: «Тихо, Финдэ». И ничего больше. Когда он открывает глаза, за окнами светло. Золото льется на пол, путается в воздушном пологе кровати. На столике рядом – вода и разбавленное вино. На левой руке у Финдарато – внушительный слой бинтов, и на левой половине груди тоже, и левая половина лица стянута, словно его кожу нанизали на нить и сделали сборку. Он аккуратно поднимает здоровую руку, но за секунду до касания слышит: – Этого делать не стоит. – Отец! Иногда это «отец» звучит как будто на другом наречии, хотя Финдарато произносит те же звуки, а звуки складываются в те же буквы, и все равно – это не то «отец», за которым следует будничное приветствие. – Финдэ, – откликается отец, и его приветливость – не та приветливость, которой светится обычно его улыбка. В ней нет радости. Он стоит, оказывается, у самого изголовья кровати, скрестив на груди руки, и как будто наслаждается светом, впитывая его лицом, обнаженной шеей, руками – не даром же закатаны рукава. Светлые волосы его сплетены в небрежную косу и перекинуты через плечо. – Ты не отходил от меня, – понимает Финдарато. И пытается сесть, и его встречает боль – резкая и тупая одновременно, пробившаяся сквозь пелену легкого дурмана, которым его наверняка напоили. Он прикусывает губу, но не сдается, и у него уходит целая минута, чтобы просто приподняться на подушках, и когда ему наконец удается, в уголках глаз скапливается влага. Не от боли. От того, что отец и не взглянул в его сторону. Или все-таки от боли. После прошлой охоты, когда Финдэ чудом успел увернуться от рыси, отец пошутил: «Ну и кто из вас тут охотник, а? Эта рысь управилась бы с луком лучше, ты, ты ведь даже его не поднял!». Тогда Финдэ признался ему, что выбрал вместо лука песню, потому что не хотел стрелять, и отец долго молчал, прежде чем ошарашенно покачать головой: «Ничего не понимаю». Дома у них был долгий разговор, и отец в конце концов сказал: «Не все созданы для охоты, Финдэ. Это одна из тысячи вещей, которые можно делать, а можно не делать. Если однажды тебе придется взяться за лук, и выбора не будет, ты, уверен, это сделаешь. А пока, если уж охота не радует тебя, так и пой лисам в лесах Йаванны, в чем же беда?» Отец был прав, и Финдэ обещал, что так и будет, и все же, когда друзья позвали его в леса Оромэ, он согласился. Финьо шутил: «Не переживай, ты нужен нам, чтобы петь у костра и распивать вино, а все остальное мы сделаем сами!», и в действительности не такая уж это была шутка – Финьо оберегал его, как любимую невесту, и только смеялся, и в тот единственный час, когда его не было рядом… – Эстэ оставила для тебя отвар, снимающий боль. – Я плачу не поэтому, отец. – Я знаю, почему ты плачешь. – Отец все-таки поднес чашу к его губам. – А ты знаешь, почему мое сердце не трогают твои слезы. Пей. Отвар, теплый и сладкий, убаюкивает боль меньше, чем за минуту. Отец возвращается к окну, но теперь хотя бы встает лицом к Финдарато и склоняет голову вбок. – Что мне делать с тобой, Финдэ? Если бы это спросил дядя Феанаро, это была бы издевка. Он бы уточнил то же самое еще пять раз, а после, довольный эффектом, смягчился бы. Если бы это спросил дядя Ноло, за этим следовала бы чувственная тирада, в ответ на которую требовалась бы похожая – со словами осознания и раскаяния. Отец обычно спрашивал об этом иначе. Обычно он смеялся. «Что же мне с тобой делать, Финдэ? Мне что, ругаться на тебя три дня? Ты хочешь, чтобы я потом вовсе не смог разговаривать! Мне прогнать тебя жить в сад? К деду? К дяде Феанаро? Я ведь могу с ним договориться, Финдэ, только это он выгонит тебя через два дня и потребует компенсацию, и я даже не знаю, чем смогу ему отплатить!» Теперь разум отца был закрыт. Он отошел подальше всеми возможными способами и отказался от шуток, и какая-то крошечная часть Финдарато желала одного – приблизиться снова и никогда не допускать подобного впредь, но ведь он сейчас не сумел бы даже подняться с кровати, какое там. – Говорят, животные Оромэ неразумны, – сказал Финдарато. Это было совсем не то, что говорить стоило: отец, приподняв брови, стал словно бы еще дальше. Но все-таки – он слушал. – Но это ошибка. У них есть разум. – Конечно. Иначе они не могли бы бегать, скрываться и размножаться. Раньше он добавил бы: к тому же, Финдэ, эта медведица оказалась умнее тебя. Финдарато сглотнул и, скользнув взглядом по одеялу, вновь прямо посмотрел на отца. – Я запомнил урок. Но если ты хочешь сделать его жестоким и запоминающимся еще лучше – не делай ничего, кроме того, что уже делаешь. – Чтобы ты вовсе не стал больше петь песен? Финдэ, Финдэ. Этого ты не заслужил. Пусть именно так мне и хочется поступить с тобой. – Я… Прежде не злил тебя так сильно. – Прежде я не волновался так сильно за твою жизнь. И если бы существовало наказание, которое могло бы отвратить тебя от глупостей, подобных твоим серенадам медведице, и не испортить при том твою душу, я был бы рад. Однако я не знаю о таком и спрашиваю тебя. Финдарато сморгнул слезы, рассеянно вытер лицо запястьем здоровой руки и, помедлив, попросил: – Можем мы просто… поговорить? Он мог бы уточнить: так, чтобы ни один из нас не был закрыт от осанвэ, так, чтобы ты сидел рядом со мной, чтобы я видел твое лицо, а ты – мое, и ничего больше не нужно, просто сядь ко мне на кровать, потому что я ведь и правда вижу, что в чем-то серьезно ошибся, и я никогда не захочу подставить зверю второе плечо, а тебе принести такое горе, так давай просто… Отец сел на кровать, и пусть не было на его лице ни улыбки, ни тепла, глаза его смотрели серьезно и прямо. – Мы всегда можем, Финдэ, – сказал он.