Дни праздничные и обычные

– Хватит, – сказала она, впервые повысив голос с тех пор, как они прошли сквозь темные земли. И впервые же хлопнув ладонью по столу. Она, Индис, образец спокойствия и выдержки, королева, свет сердца короля – она дождалась, пока стихнет эхо хлопка, и повторила: – Хватит. Ты или дашь мне помочь, или я позову лекарей и прикажу им тебя держать. – Не прикажешь, – каждое его слово – это всегда удар, укол, игла под ногтем, и сейчас, когда он диким зверем смотрит на нее, забившись в угол кровати, тоже. – Ты не посмеешь им это приказать! Он был бы прав еще минуту назад, но – голос, хлопок, угрозы. Она перешла невидимую грань и ощутила, что впервые дышит свободно рядом с этим ребенком. Да, подумала она, я и впрямь позову лекарей. Ребенок побледнел – тоже понял. Она, помедлив, села на край кровати. – Я сбегу, – выплюнул он, отшвыривая одеяло, подушку, еще одну. – Нет. Не сбежишь. – Да кто ты такая, чтобы!.. – Ты не сбежишь, потому что я запрещаю тебе покидать спальню, пока ты не поправишься. – И она повторила, зная, что каждый звук этого слова будет камнем, летящим прямо ему в лоб, так он это себе вообразит: – Запрещаю. Она так давно не использовала этот тон – он остался там, в темных землях, в бездонном море, как и Индис тех дней осталась там, смешанная с ветром и морской пеной. Она ступила на берег босиком и в легком платье, мечтая оставить позади как можно больше себя. Это, конечно, была выдумка. Прежняя Индис всего лишь уснула, уступая место новой, и вот теперь пробудилась, чтобы пригвоздить к кровати упрямого ребенка, который терпеть ее не мог. – Ты не можешь запретить мне, – вспыхнул он, но не сдвинулся с места. – Ты ушел и пропадал два дня, – напомнила Индис. – Напрямую нарушив запрет своего отца. Ты полез в реку в том месте, где в нее никто не входит, опасаясь камней. Ты поранил ногу и руку и был груб с теми, кто пришел помочь тебе. Пытался использовать слово сына короля против них, вынудив их выбирать между здравым смыслом и верностью. Будь ты моим сыном… – Я не твой сын! И не твое дело, куда я хожу и зачем! – И в этом твое счастье, Феанаро. А сейчас покажи мне, что с твоей ногой, или мое терпение кончится. Он смотрел на нее так долго, что она почти смирилась: значит, будут лекари, и это будет даже проще – у нее умелые руки, но совсем не то сердце, которое нужно лекарю. Настоящие умельцы, может, успокоили бы этого ребенка по-настоящему. Но он вдруг дернул головой и, ни слова не говоря, закатал штанину, обнажая порез – глубокий, словно вывернутый наизнанку, промытый уже речной водой и оттого еще более жуткий, потому что вода вымыла и грязь, и кровь. Бледность затопила щеки Феанаро. Он, видно, сам не знал, насколько плохи дела. – Я посмотрю, – негромко сказала Индис – не прежняя, а привычная ему, и он кивнул в ответ, сцепив зубы, и вдруг выдавил невнятно: – Ты скажешь отцу? – И, когда она не ответила сразу, потребовал: – Индис! Она касалась краев раны аккуратно и бережно, но он все равно вцепился пальцами в простыню. – А ты думаешь, ему не стоит знать? Ты ведь никому другому не позволяешь себя воспитывать. – Никто другой и не должен! – уперся он, и вторая его реплика первой не подходила никак: – Не говори ему ничего. Пусть не знает. Я… Не буду так делать. Это было глупо. – Я принесу нить и напиток, чтобы снять боль. – Индис! – Она обернулась от двери, и он выпалил, словно сам не верил, что произносит это, и словно каждое слово жгло ему язык: – Что мне сделать, чтобы ты ему не сказала? Что ты молчишь! Что тебе надо – чтобы он был разочарован? Чтобы три часа читал мне нотации, чтобы вообще отказался со мной говорить? Что ты хочешь – чтобы я был унижен?! Ладно, тогда насладись этим иначе – запри меня тут до его приезда и радуйся, зная, что я тут изнываю от скуки! Ну?! Чего еще тебе надо! – Мне, – она улыбнулась, отгоняя прежнюю Индис, – нужно, чтобы ты был в порядке, потому как никто в здравом уме не пожелает зла ребенку. – Я не… – А чтобы ты был в порядке, Куруфинвэ, ты должен хорошо усвоить, где проходит граница между «можно» и «нельзя», но ты прав – я не мать тебе, поэтому пусть про границу тебе рассказывает твой отец. Я позабочусь лишь о том, чтобы к его возвращению ты мог ходить и не отправился тонуть в ручьях снова. И она вышла, спиной чувствуя его бессильную ярость – детскую, но произрастающую из чего-то, что не пройдет, не отомрет, когда минуют его детские годы. Лишь укоренится.