Изменённые принципы

      Улицы Сибуи в сумеречный час преображались до неузнаваемости, превращаясь в гипнотический, тревожный лабиринт из пульсирующих неоновых вывесок, искажённых отражений в витринах и длинных, пугающе-подвижных теней, которые, казалось, жили собственной жизнью. Закатное солнце, окончательно капитулировавшее перед наступлением ночи, оставило после себя лишь узкую, кровоточащую полосу на горизонте — багровую, словно свежая рана. Ада шагала по незнакомым переулкам, и каждый её шаг отдавался в висках глухим, пульсирующим эхом. Влада — та, что жила внутри этого детского тела, погребённая под слоями чужой памяти и чужой трагедии, — совершила фатальную ошибку, свойственную любому, кто полагается лишь на теоретическое знание местности. Токио двухтысячных — этот странный, анахроничный мир, застрявший между эпохами, — категорически отказывался соответствовать ментальным картам, сохранившимся в её сознании со времён чтения манги. Многие ориентиры, которые она подсознательно выискивала взглядом — характерная стеклянная башня бизнес-центра, сетевой кофейный магазин на углу, даже тот самый торговый комплекс с гигантским экраном, — всего этого попросту ещё не существовало в реальности две тысячи третьего года. Город был одновременно знакомым до мурашек и пугающе чужим, словно лицо близкого человека, искажённое кривым зеркалом. Узкие улочки петляли с какой-то издевательской, почти осознанной непредсказуемостью, разветвляясь и уводя её всё дальше от спасительного ориентира — особняка клана Уэно. Девочка остановилась на незнакомом перекрёстке, чувствуя, как вечерняя прохлада, пропитанная запахом мокрого асфальта и жареного мяса из ближайшей закусочной, настойчиво пробирается под тонкую, совершенно не приспособленную для ночных блужданий ткань бордового платья. Разбитые костяшки, которые она до этого героически игнорировала, начало саднить с новой, почти мстительной силой — напоминание о том, что детское тело имеет свои пределы выносливости, сколько бы взрослой воли в него ни вселилось.       «Отлично, Влада», — ехидно констатировал внутренний голос, и в этой мысленной интонации смешались самоирония взрослой женщины и зарождающееся раздражение на собственную беспечность.       «Превосходный послужной список за первые сутки в новом мире. Ты профессионально вырубила двух гопников в тёмном переулке, эффектно «напугала» будущего главу преступной империи «Тосвы» своим хладнокровием, а теперь — вишенка на торте — триумфально заблудилась в трёх кварталах от дома. Браво. Просто браво. Осталось только сесть на бордюр и расплакаться для полного комплекта». Она прикрыла глаза, сделала глубокий, размеренный вдох, пытаясь активировать те участки мозга, которые в прошлой жизни отвечали за пространственную ориентацию. Но карты Сибуи, услужливо подсовываемые памятью Влады, были картами из две тысячи двадцатого года — бесполезный, жестокий анахронизм. А память маленькой Ады, этого затравленного, загнанного в угол ребёнка, услужливо молчала: прежняя хозяйка тела никогда не гуляла одна, всегда прячась за широкой спиной Каору или торопливо семеня за мачехой Риоко. Улица для неё была не пространством для исследования, а зоной перманентной, всепоглощающей опасности. Небо над головой окончательно окрасилось в глубокий, чернильный цвет — тот самый оттенок, который художники называют «индиго», а поэты сравнивают с бездонным омутом. Где-то вдалеке, на главных магистралях, уже зажигались первые вечерние огни, но здесь, в лабиринте жилых кварталов, царил густой, почти осязаемый полумрак. Ада уже собиралась предпринять отчаянную попытку сориентироваться по едва заметным звёздам, проглядывавшим сквозь пелену городского смога, когда тишину переулка прорезал звук, заставивший её сердце пропустить удар. Сначала — низкий, утробный рёв мотоциклетного мотора, явно форсированного и нещадно эксплуатируемого. А следом — быстрые, тяжёлые шаги по асфальту, шаги человека, который не идёт, а почти бежит, сбивая дыхание и не разбирая дороги.       — Ада! Этот крик, полный неприкрытого, животного отчаяния, заставил её вздрогнуть всем телом. Так кричат не тогда, когда опаздывают на встречу. Так кричат, когда находят пропавшего ребёнка — или когда теряют последнюю надежду. Из-за угла буквально вылетел Каору. Его лицо, обычно расслабленное, весёлое, с неизменной ленивой полуулыбкой, сейчас было белее мела — неестественная, восковая бледность, которая заставила брюнетку на мгновение замереть от неожиданности. Всегда аккуратно уложенные чёрные волосы растрепались, прилипли ко лбу, влажному от холодного пота, а в расширенных глазах плескался тот самый, ни с чем не сравнимый ужас, который невозможно сыграть или симулировать. Следом, тяжело дыша и придерживая бок ладонью — видимо, давала знать о себе старая травма или просто сбитое дыхание от быстрого бега, — показался Шиничиро Сано. Его вид тоже не внушал и тени спокойствия: куртка нараспашку, рубашка выбилась из-под ремня, а взгляд — тот самый знаменитый, гипнотический взгляд основателя «Чёрных Драконов» — лихорадочно метался по сторонам, сканируя каждый закоулок, каждую тень, каждый подозрительный силуэт. Он выглядел не как глава банды, а как человек, который только что пережил три самых страшных часа в своей жизни. Каору преодолел разделяющее их расстояние в несколько прыжков — размашистых, отчаянных, совершенно не думая о том, как это выглядит со стороны. Он схватил сестру за плечи с такой силой, что она невольно охнула — пальцы, словно стальные тиски, впились в её плечи, причиняя почти физическую боль.       — Ты... ты хоть понимаешь?! — он почти кричал, и его голос, обычно такой спокойный и мелодичный, сорвался на высокой ноте, выдавая крайнюю степень эмоционального истощения.       — Тебя не было три часа! Три часа, Ада! Твой телефон остался дома, на тумбочке! Ты знаешь, сколько у отца врагов? Ты имеешь хоть малейшее представление, сколько людей в этом городе мечтают добраться до детей главы клана Уэно, чтобы использовать их как рычаг давления или просто выместить старые обиды?! Ты знаешь, что они сделают с тобой, если найдут одну в темноте, без защиты, без оружия?! Он тряхнул её — не сильно, но достаточно, чтобы девочка почувствовала, насколько напряжены его мышцы, насколько близок он к тому, чтобы окончательно потерять контроль над собой. Но в следующее мгновение его взгляд упал на её руку — ту самую, с разбитыми, воспалёнными костяшками, которые она машинально прижимала к груди. А затем — на подол платья, ещё недавно безупречно-бордового, а теперь покрытого серой кирпичной пылью и парой тёмных пятен. Гнев — тот самый, праведный, кипящий гнев, который только что душил его, — мгновенно сменился ледяным, парализующим ужасом. Это была та самая перемена, которую Ада — Влада — слишком хорошо знала по своей прошлой жизни. Так меняется лицо человека, когда он понимает, что его худшие страхи только что стали реальностью. Парень упал перед ней на колени. Прямо на грязный, холодный асфальт, не заботясь о том, что дорогие брюки мгновенно промокнут и испачкаются. Его руки — те самые, что должны были её наказать, ударить, встряхнуть за непослушание, — начали лихорадочно ощупывать её плечи, руки, запястья, проверяя пульс на тонкой шейке, заглядывая в глаза, словно пытаясь найти там признаки сотрясения или внутреннего кровоизлияния.       — Ты ранена? Ада, посмотри на меня! Смотри мне в глаза! Что случилось? Кто это сделал? — его голос дрожал всё сильнее, срываясь на какой-то почти детский, умоляющий тон. — Я их убью, клянусь тебе, я их из-под земли достану, я заставлю их молить о смерти... только скажи мне, кто это был... Его руки — большие, сильные, способные одним ударом сломать человеку челюсть, — заметно дрожали. А в глазах, обычно таких озорных, искрящихся смехом и мальчишеским задором, стояли слёзы. Самые настоящие, горячие, первобытные слёзы ужаса, которые он, казалось, даже не пытался скрыть. Ада замерла. Абсолютно. Каждая мышца в её теле словно окаменела, превратившись в монолит. Влада внутри неё — та, что прошла через многолетний ад родительского абьюза, через побои и плевки в лицо, через ледяное презрение матери и пьяную ярость отца, — приготовилась к удару. К крику. К обвинениям в «шлюховатости», в «неблагодарности», в «бесполезности». Она привыкла — привыкла до мозга костей, до рефлексов, до той самой предательской дрожи в коленях, которая всегда предшествовала наказанию. Она привыкла, что её отсутствие — это повод для чужого гнева. Привыкла, что её страх — это топливо для чужого торжества. Но Каору не бил. Не кричал. Не обвинял. Он закрыл глаза — медленно, обессиленно, словно у него закончились силы даже на то, чтобы злиться. Прижался лбом к её маленькому, хрупкому плечу, всё ещё затянутому в бордовую ткань платья, и тяжело, рвано выдохнул. Этот выдох — долгий, свистящий, пробирающий до мурашек — звучал как стон облегчения. Так дышит человек, с шеи которого только что сняли затягивающуюся петлю.       — Слава богу... — прошептал он едва слышно, и голос его был глухим, надтреснутым. — Живая. Живая. Живая... Он повторял это слово, словно мантру, словно заклинание, отгоняющее злых духов. Его плечи, широкие и всегда такие уверенные, мелко подрагивали — то ли от холода, то ли от пережитого стресса, то ли от того и другого одновременно. Уэно стояла как вкопанная, не в силах даже поднять руки, чтобы обнять его в ответ. Её тело — это маленькое, слабое тело одиннадцатилетней девочки — словно забыло, как реагировать на чужую ласку, не требующую ничего взамен. В груди, там, где она годами выстраивала ледяную стену, кирпичик за кирпичиком, слой за слоем, — что-то с оглушительным треском лопнуло. Это было странное, почти болезненное чувство: острая смесь всепоглощающей тоски по тому, чего у неё никогда не было в прошлой жизни, и дикого, пугающего счастья от осознания простого, невероятного факта. Оказывается, за неё могли бояться не потому, что она «собственность клана», не потому, что она «полезный актив» или «инструмент наследования». А потому, что она — это она. Просто Ада. Просто сестра. Шиничиро, стоявший чуть поодаль и всё это время молча наблюдавший за сценой, медленно, почти бесшумно подошёл ближе. Его ладонь — тяжёлая, тёплая, мозолистая от постоянной работы с инструментами в байкерской мастерской — легла на плечо Каору, мягко, но уверенно сжимая, давая тому молчаливое разрешение прийти в себя, выдохнуть, отпустить напряжение. Затем Шин перевёл взгляд на Аду, и она снова увидела в его чёрных, бездонных глазах то самое выражение, которое заметила ещё утром на кухне, — не злость, не подозрение, а глубокое, понимающее сочувствие. Сочувствие человека, который, возможно, видел в своей жизни достаточно боли, чтобы распознать её в чужом взгляде.       — Она в порядке, Каору, — тихо, почти успокаивающе произнёс Шин, хотя его собственные кулаки всё ещё были непроизвольно сжаты — верный признак того, что и он пережил эти три часа далеко не с ледяным спокойствием.       — Видишь? Она цела. Просто заблудилась. Такое бывает со всеми, особенно в этом проклятом лабиринте старых кварталов. Ада сглотнула вязкий, горький ком, образовавшийся в горле. Её «кошачьи» тёмно-красные глаза — те самые, что достались ей от кровожадного отца-мафиози, — подозрительно заблестели, отражая тусклый свет уличного фонаря где-то над головой.       — Ты... — она с трудом узнала собственный голос, он дрожал, ломался, звучал совершенно не так, как ей хотелось бы. — Ты правда так испугался? За меня? Уэно-старший поднял голову. Его лицо — всё ещё бледное, с красными, воспалёнными от сдерживаемых слёз глазами — исказилось от боли. Не физической — той, душевной, экзистенциальной, которую невозможно вылечить ни таблетками, ни временем.       — Дура ты, мелкая... — его голос сорвался на какой-то почти нежный, обречённый полувздох.       — Ты — моя сестра. Ты — единственное, чёрт побери, что у меня есть в этом проклятом доме. Единственное, ради чего я всё ещё возвращаюсь туда каждый вечер, вместо того чтобы сбежать куда глаза глядят. Если с тобой что-то случится... если тебя не станет... — он замолчал, подбирая слова, и в этой паузе было больше смысла, чем в любых сказанных фразах.       — Мне незачем будет возвращаться назад. Понимаешь? Незачем. Брюнетка зажмурилась, чувствуя, как первая горячая слеза — настоящая, солёная, обжигающая — скатывается по её бледной щеке, оставляя за собой влажную дорожку. Впервые в жизни — ни в той, прошлой, ни в этой, едва начавшейся, — ей не хотелось выпускать когти. Не хотелось огрызаться, защищаться, держать круговую оборону и доказывать свою силу. Впервые ей хотелось просто быть — ребёнком, которого наконец-то нашли. Которого искали не для того, чтобы наказать, а для того, чтобы просто знать, что он жив и в безопасности.       — Прости, — прошептала она, и в этом одном-единственном слове было заключено гораздо больше, чем просто извинение за непредусмотрительную прогулку. Это было прощание с той одинокой, ожесточившейся Владой, которая годами верила — нет, знала наверняка, — что в этом мире существуют только хищники и жертвы. Что любовь — это лишь форма манипуляции, а забота — замаскированная под добродетель форма контроля. Это было прощание с целой парадигмой, которая рушилась прямо сейчас, на этом грязном переулке, под тусклым светом фонаря и приглушённый рёв мотоциклетного мотора. Сано, интуитивно чувствуя, что эмоциональный накал достиг своего пика и ещё немного — и оба Уэно просто рухнут в объятия друг друга, не в силах справиться с нахлынувшими чувствами, негромко кашлянул, пытаясь разрядить обстановку. Сам он, впрочем, выглядел так, будто готов был обнять их обоих — крепко, по-медвежьи, и не отпускать до самого дома.       — Так, — его голос прозвучал нарочито бодро, но в нём всё ещё слышались отголоски пережитого напряжения.       — Семейные разборки и трогательные сцены предлагаю перенести в более безопасное, желательно отапливаемое место. Садитесь на байки. Если мы задержимся ещё на полчаса, ваш отец поднимет на уши не только всю полицию Токио, но и половину своих «деловых партнёров», а это, поверьте моему опыту, никому не пойдёт на пользу. Каору поднялся с колен медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление. Он вытер лицо рукавом — грубо, по-мальчишески, совершенно не заботясь о том, как это выглядит. А затем крепко, почти до боли взял сестру за руку, переплетая свои длинные, сильные пальцы с её маленькими, покрытыми ранами и кровью. Этот жест — простой, инстинктивный — был красноречивее любых клятв. Он держал её так, будто боялся, что она растворится в сумерках, стоит ему отпустить её хоть на секунду.       — Пошли домой, сестрёнка, — его голос всё ещё дрожал, но теперь в нём появилась та самая стальная, непоколебимая решимость, которая когда-то сделает его правой рукой Шиничиро и одним из основателей «Чёрных Драконов». — И больше никогда... слышишь? Никогда не уходи без меня. Я не переживу второго такого раза. Ада кивнула, послушно следуя за ним и чувствуя, как тепло его ладони постепенно проникает сквозь холод её собственной кожи, сквозь защитные барьеры, сквозь годы выстроенной изоляции. И эта простая связь — тепло человеческой руки, держащей другую руку, — казалась ей сейчас прочнее любого мафиозного кодекса, крепче любой стальной цепи и надёжнее любой клятвы на крови. Она знала — знала с холодной, прагматичной уверенностью взрослой женщины по имени Влада, — что завтра ей снова придётся быть холодной, расчётливой и сильной, чтобы выжить в этом жестоком мире «Токийских мстителей». Что придётся строить планы, манипулировать, просчитывать ходы наперёд и, возможно, причинять боль тем, кто встанет у неё на пути. Но сейчас, в этом затихающем переулке, под мерцающим светом фонаря и приглушённый рёв мотоциклетного мотора, она позволила себе просто чувствовать. Чувствовать эту невыносимую, прекрасную, разрывающую сердце на части боль — осознание того, что её любят. Что она, оказывается, достойна любви. Что её жизнь имеет значение для кого-то, кроме неё самой.

***

      Шиничиро заглушил мотор своего байка — старого, любовно отреставрированного «Кавасаки», на котором он гонял ещё с подростковых лет, — но не спешил слезать с сиденья. Его опытный, привыкший к анализу сложных ситуаций мозг лихорадочно просчитывал варианты. Каору стоял рядом, всё ещё сжимая руку сестры так крепко, будто она была единственным якорем, удерживающим его в реальности посреди этого шторма. Влада — теперь уже окончательно Ада, по крайней мере внешне, — послушно замерла за их спинами, опустив голову и делая вид, что внимательно изучает носки своих туфель. Но каждый её нерв, каждый обострённый до предела рецептор был нацелен на то, чтобы ловить каждое слово, каждый полувздох, каждый микрожест парней. Она слишком хорошо знала: информация в этом мире — валюта более ценная, чем деньги или оружие. Шиничиро чуть наклонился к Каору, понизив голос до едва различимого шёпота — того самого, которым обмениваются заговорщики перед решающим шагом.       — Слушай, — тихо, почти интимно начал Шин, косясь на застывшую девочку, чья фигурка в бордовом платье казалась особенно хрупкой и беззащитной на фоне массивных мотоциклов и сумеречного неба.       — Если мы сейчас привезём её в особняк в таком виде — с разбитыми руками, с пыльной одеждой, с явными следами драки на физиономии, — твой старик устроит ад вам обоим. Причём даже не метафорический, а самый что ни на есть реальный. Ты же знаешь его подход: он не спрашивает «как ты себя чувствуешь, дочка», он спрашивает «кто посмел тронуть собственность клана Уэно». И понесётся цепная реакция разборок, допросов и наказаний — причём накажут в первую очередь тебя. За то, что недоглядел. Каору стиснул зубы с такой силой, что на скулах заходили желваки. Ада видела, как побелели его костяшки — те самые, что только что сжимали её ладонь с почти болезненной нежностью.       — Знаю, — процедил он сквозь зубы, и в этом коротком слове было больше горечи, чем в иной пространной исповеди.       — Знаю я его методы. Он взбесится не из-за того, что она могла пострадать или испугаться, а из-за того, что это «удар по репутации семьи». Формальный повод для очередной кровавой бани с конкурентами. Чёрт, Шин... — Каору потёр переносицу усталым, почти отчаянным жестом.       — Я не могу вести её туда в таком состоянии. Не сейчас. Она сегодня весь день сама не своя — словно натянутая до предела струна, которая вот-вот лопнет. Если отец начнёт на неё давить прямо сейчас, случится катастрофа. Я чувствую это. Шиничиро задумчиво постучал кончиками пальцев по рулю, и этот ритмичный звук — тук-тук-тук — действовал почти гипнотически.       — Есть вариант. Поехали ко мне, — произнёс он, и в его голосе не было ни тени сомнения.       — Мой дом здесь, буквально за углом, в пяти минутах езды. Это намного ближе, чем ваш «фамильный склеп» с его системой видеонаблюдения и охраной, докладывающей о каждом шаге. Аде нужно умыться, привести себя в порядок и — что гораздо важнее — просто выдохнуть. Пусть немного передохнёт в нормальной, человеческой атмосфере, прежде чем снова нырять в тот холод, который ваш папаша называет «семейным очагом». Брюнет на мгновение замялся, бросив быстрый, оценивающий взгляд на сестру. В его глазах читалась внутренняя борьба — между желанием защитить Аду от отцовского гнева и беспокойством о том, как она воспримет неожиданный визит в чужой дом.       — Шин, я не уверен, что это хорошая идея... — начал он, но голос его звучал неуверенно. — Она и так сегодня через многое прошла. Новые люди, новая обстановка...       — Да брось ты, — Шиничиро мягко, обезоруживающе улыбнулся, и в его голосе проскользнула та самая тёплая, почти отцовская нотка, которая в будущем сделает его легендой среди всех, кто его знал.       — Дедушка будет только рад гостям, он всегда ворчит, что в доме слишком тихо. К тому же, Эмма и Манджиро уже все уши мне прожужжали, спрашивая, когда ты наконец зайдёшь в гости. Эмма даже попыталась приготовить что-то съедобное, чтобы тебя заманить — ты же знаешь её кулинарные амбиции. Майки, конечно, всё сожрал ещё на стадии готовки, но энтузиазм остался. Так что у тебя, Каору, есть как минимум два персональных фаната, которые будут счастливы тебя видеть. А заодно и с твоей сестрой познакомятся — в спокойной, домашней обстановке, без этого мафиозного официоза. Ада, подслушивавшая каждое слово с той самой остротой восприятия, которая выработалась у неё за годы жизни в атмосфере постоянной угрозы, почувствовала, как внутри всё перевернулось. Семья Сано. Тот самый легендарный дом, где началась вся история «Токийских мстителей». Место, которое в манге было символом тепла, уюта, братской любви — и одновременно отправной точкой многих трагедий, которые развернутся годы спустя. И её — чужую, «попаданку», самозванку в этом мире — сейчас приглашают туда. Не в качестве заложницы, не в качестве дочери вражеского клана, а просто как сестру друга. Как ребёнка, которому нужно выдохнуть. Каору тяжело вздохнул, и этот вздох — долгий, протяжный, — был вздохом облегчения, капитуляции перед здравым смыслом.       — Ладно. Ты прав, Шин. Как всегда, чёрт возьми, прав, — он покачал головой, но на его губах впервые за последние полчаса мелькнуло что-то похожее на улыбку. — Ей нужно прийти в себя перед возвращением в «склеп». Спасибо. Я твой должник.       — Сочтёмся, — отмахнулся Шиничиро и обернулся к девочке. Его взгляд — тёплый, но всё ещё изучающий, аналитический, — встретился с её тёмно-красными глазами, и он подмигнул ей с той самой лёгкостью, которая всегда обезоруживала людей.       — Слышала, лисичка? Едем в гости. Потерпишь ещё немного мою компанию? Обещаю, у нас дома безопаснее, чем в подворотнях Сибуи, и гораздо вкуснее. Ада лишь слабо кивнула, пряча разбитые, всё ещё саднящие руки за спину. Её голос, когда она ответила, прозвучал нарочито равнодушно — та самая защитная маска, которую Влада оттачивала годами:       — Как скажете. Мне всё равно. Но внутри неё бушевала настоящая буря. Потому что она знала: поездка к Сано — это не просто передышка. Не просто возможность умыться и перевести дух. Для Влады, обладающей знанием будущего, это был шаг в самое сердце истории, которую она знала наизусть — по страницам манги, по кадрам аниме, по обсуждениям на форумах. Она знала, кем станут эти люди. Знала, какие трагедии их ждут. Знала, кто умрёт, кто предаст, кто сломается. И от этого знания мороз пробегал по коже сильнее, чем от октябрьского ветра.       «Значит, Эмма и Майки... — пронеслось в её голове, пока Каору легко, почти невесомо подхватывал её под мышки и усаживал на сиденье байка перед собой. — Ну что ж, посмотрим, насколько реальность отличается от страниц с картинками. Посмотрим, настоящие ли вы — или просто двумерные архетипы, которым суждено повторить свой трагический сценарий».       — Держись за руль, мелкая, — голос брата раздался прямо над ухом, и она почувствовала, как его руки смыкаются вокруг неё, надёжно фиксируя и защищая от ветра. — Погнали. Рёв моторов снова разорвал тишину сумерек, на этот раз — двумя слаженными, синхронными вспышками звука. Ада прижалась спиной к груди Каору, чувствуя, как встречный ветер бьёт в лицо, развевает волосы, заставляет глаза слезиться. И в этом ощущении — скорости, движения, почти полёта — было что-то странно, парадоксально успокаивающее. Словно всё плохое, что случилось с ней за этот безумный день, осталось там, позади, в тёмных переулках Сибуи, а впереди ждало что-то новое. Пугающее, неизвестное, но — возможно — хорошее. Байки сорвались с места, унося их прочь от лабиринта старых кварталов к дому, который обещал короткое, но такое необходимое тепло.

***

      Байки затихли у невысокого деревянного забора — скромного, совсем не похожего на монументальные ворота особняка Уэно с их системой видеонаблюдения и охранниками в штатском. Дом семьи Сано встретил их мягким, почти приглушённым светом из окон — не агрессивным неоном рекламных вывесок и не холодным люминесцентным сиянием офисов, а тёплым, жёлтым, живым светом, какой бывает только в домах, где действительно живут, а не просто ночуют. Как только Шин открыл входную дверь — не запертую на три замка, не оборудованную сигнализацией, а самую обычную, деревянную, чуть скрипучую, — в лицо Ады ударил густой, обволакивающий, почти осязаемый аромат свежей выпечки. Это была сложная, многокомпонентная симфония запахов: ваниль, корица, что-то сладкое, явно только что из духовки, и едва уловимый, ностальгический оттенок топлёного молока. Запах, который Влада ассоциировала с чем-то из детства, которого у неё никогда не было, — с бабушкиными пирогами, с семейными ужинами, с тем, что люди называют «домом». Девочка инстинктивно спряталась за широкие спины Каору и Шиничиро, чувствуя себя здесь лишним элементом, случайным пятном сажи на чистом, выбеленном холсте. Её бордовое платье, ещё недавно казавшееся ей доспехом, символом уверенности, сейчас выглядело до неуместности парадным, почти агрессивным на фоне простого, уютного интерьера прихожей с её деревянными половицами и старой вешалкой.       — Мы дома! — крикнул Шиничиро, разуваясь и привычным, автоматическим движением забрасывая куртку на крючок. Ответ не заставил себя ждать. Сначала послышались быстрые, лёгкие шаги — такие стремительные, что Ада невольно представила себе маленький ураган, несущийся по коридору. А затем в прихожую выскочила Эмма. Её золотистые волосы, которые в будущем станут предметом восхищения и зависти многих, сейчас были слегка растрепаны и перехвачены простой резинкой. На левой щеке, прямо на скуле, красовался забавный след от муки — видимо, она слишком увлеклась готовкой и забыла вытереть лицо. И вся она — от кончиков растрёпанных волос до пяток в смешных носках с котятами — излучала ту самую, неподдельную, непосредственную радость, которую невозможно сыграть или симулировать.       — Шини! Ну наконец-то! — она просияла, делая шаг к брату, но буквально на полпути её взгляд упал на Каору, и радость на её лице словно удвоилась, став почти ослепительной. — Каору-кун! Ты всё-таки пришёл! А Манджиро сказал, что ты, наверное, опять занят и не выберешься... Эмма осеклась на полуслове. Её взгляд — любопытный, живой, — скользнул ниже, за спину Каору, туда, где замерла тонкая, хрупкая фигурка в бордовом платье. На мгновение в прихожей воцарилась та самая, звенящая тишина, которая возникает, когда два совершенно незнакомых человека впервые встречаются глазами. Уэно затаила дыхание, инстинктивно готовясь к типичной реакции на «дочь мафиози» — страху, подозрению, холодной вежливости, за которой скрывается желание держаться подальше. Она слишком хорошо знала эту реакцию по своей прошлой жизни. Люди всегда чувствовали в ней что-то «не то» — слишком острый взгляд, слишком закрытую позу, слишком взрослую манеру говорить. Но Эмма сделала то, чего Влада никак не ожидала. Она — маленькая, хрупкая девочка с золотистыми волосами и смешным следом от муки на щеке — решительно, почти бесцеремонно растолкнула парней, пробираясь к Аде с той целеустремлённостью, на которую способны только дети и очень смелые взрослые.       — О боже... Ада? — Эмма бережно, почти невесомо взяла её за запястье, приподнимая к свету и рассматривая сбитые, воспалённые, кое-где всё ещё кровоточащие костяшки. Её лицо мгновенно изменилось — радость сменилась искренним, неподдельным беспокойством.       — Что случилось? Ты вся в пыли... А это что, кровь? Шин, Као, вы чего стоите как истуканы?! Ей же больно! Ей срочно нужно помочь! Не дожидаясь ответа и не тратя времени на расспросы, Эмма крепко — удивительно крепко для своих детских рук — схватила Аду за ладонь, избегая задевать повреждённые участки. Её ладонь была мягкой, тёплой и пахла чем-то сладким — ванилью, карамелью, чем-то из мира детства, которого у Влады никогда не было.       — Пойдём со мной. Я помогу тебе умыться и перевяжу руки. Мальчишки только мешаться будут со своими глупыми вопросами, — с этими словами она решительно, не терпящим возражений тоном потащила Аду за собой вглубь дома, прямиком в ванную комнату.       Ванная комната в доме Сано оказалась маленькой, но светлой и неожиданно уютной. Никакого холодного мрамора и хромированных кранов, как в особняке Уэно — просто белый кафель, деревянная полочка с зубными щётками и пушистое полотенце с вышитым зайцем. В воздухе витал лёгкий, ненавязчивый запах персикового мыла. Младшая Сано действовала уверенно и сноровисто, выдавая в себе девочку, которой не раз приходилось обрабатывать чужие ссадины — скорее всего, благодаря вездесущему и вечно попадающему в неприятности Манджиро. Она включила тёплую воду, долго и тщательно настраивая температуру, чтобы не обжечь, достала из шкафчика пузатую аптечку с красным крестом на боку и чистое, пахнущее кондиционером полотенце.       — Садись сюда, — она указала на край ванны и, когда девочка послушно присела, начала осторожно, почти благоговейно промокать сбитые костяшки влажным ватным диском. — Будет немножко щипать, но надо потерпеть, чтобы не попало заражение. Майки вечно притаскивает с улицы какие-то царапины и никогда их не обрабатывает, а потом ходит злой и говорит, что «само заживёт». Но оно само не заживает! Потом у него вечно какие-то воспаления... Она говорила — тихо, успокаивающе, почти монотонно, — и в этой тихой, бытовой болтовне было что-то невероятно успокаивающее. Влада, привыкшая к вечным крикам, к колким замечаниям, к ядовитым комментариям и замаскированным оскорблениям, впервые за долгое, очень долгое время чувствовала себя в безопасности. Просто в безопасности — без каких-либо «но». Когда блондинка начала осторожно, высунув кончик языка от усердия, накладывать бинт на маленькую ладонь Ады, она вдруг подняла глаза. Их взгляды встретились, и брюнетка увидела в глубине жёлтых глаз девочки что-то странное — смесь надежды и уязвимости, которую обычно тщательно прячут от посторонних. Щёки Эммы слегка, почти незаметно порозовели.       — Знаешь... — тихо, почти шёпотом начала девочка, затягивая узелок на бинте особенно аккуратно, чтобы он не давил и не тёр. — С тобой так комфортно. Даже молчать комфортно. Я люблю таких людей. Обычно все вокруг шумят, спорят, пытаются что-то доказать, перекричать друг друга... а с тобой спокойно. Она на секунду замялась, закусив нижнюю губу — привычный жест смущения, — и Уэно заметила, как пальцы девочки чуть дрогнули, прежде чем она добавила, совсем негромко, почти умоляюще:       — Может... мы будем подругами? Ада замерла. Внутри неё — там, где всё ещё жила та самая колючая, недоверчивая Влада, годами строившая непробиваемые стены между собой и миром, — что-то дрогнуло. Она смотрела на эту девочку — персонажа из манги, вымысел сценариста, двумерную картинку, — и видела перед собой живого, настоящего человека. В глазах Эммы была такая искренняя, обнажённая, почти болезненная надежда, что игнорировать её было невозможно. Каждая эмоция на этом юном лице — от беспокойства при виде разбитых костяшек до этого робкого, смущённого предложения — была настоящей, осязаемой, живой.       «Как странно... — подумала Ада, и её мысль прозвучала почти горько. — Этот мир должен был быть выдумкой, картинкой, чужой фантазией, нарисованной для развлечения. Но здесь сердца бьются громче, чем в моей реальности. Здесь люди чувствуют сильнее, любят отчаяннее и боятся по-настоящему. Может быть... может быть, это и есть реальность? А всё, что было со мной до этого — просто долгий, бесконечно долгий кошмар?» Она мягко улыбнулась — не той надменной, холодной маской, которую привыкла носить Влада для защиты от внешнего мира, а по-настоящему, одними уголками губ, но глазами — тоже.       — Будем, — ответила она, чуть сжав пальцы Эммы в ответном, осторожном пожатии. — Я тоже не очень люблю лишний шум. И... спасибо тебе. За бинты. И за то, что не стала задавать вопросы. Сано просияла. Её улыбка — широкая, открытая, немного застенчивая, но при этом совершенно искренняя — в этот момент показалась Уэно ярче любого неонового знака Сибуи, теплее любого солнца, которое когда-либо вставало над этим городом.       — Вот и отлично! — Эмма, не сдержав эмоций, вдруг порывисто обняла Аду — быстро, неловко, боясь задеть забинтованные руки. — Я так рада! У меня никогда не было настоящей подруги. Ну, то есть были девочки в школе, но они все какие-то... не такие. А ты — другая. Ты настоящая. В этот момент Влада — окончательно и бесповоротно — поняла: она не просто попала в историю. Не просто оказалась в чьём-то вымышленном мире. Она попала в место, за которое, возможно, стоит бороться. В место, где есть люди, достойные защиты. И если для того, чтобы эта девочка с золотистыми волосами продолжала так улыбаться, ей придётся изменить известный сюжет и пойти против самой судьбы, — что ж, Влада была к этому готова.       Эмма буквально светилась от радости, когда они вышли из ванной. Теперь руки Ады были аккуратно и профессионально забинтованы — спасибо многолетней практике на вечно травмирующемся старшем брате, — а на правой щеке, чуть ниже скулы, красовался забавный яркий пластырь с уточкой, который Эмма наклеила «для настроения и чтобы быстрее заживало».       — Так, быстро на кухню! — скомандовала девочка тоном, не терпящим возражений, и легонько подтолкнула красноглазую в спину, направляя по коридору. — Я как раз испекла дораяки по новому рецепту, который нашла в старом блокноте. И Каору-кун уже наверняка пускает слюни у стола, я его знаю! Он всегда говорит, что не голоден, а потом съедает половину всего, что я готовлю! Они вошли на кухню, и девочка невольно замерла на пороге, охватывая взглядом открывшуюся картину. Кухня семьи Сано была полной противоположностью той холодной, стерильной кухне в особняке Уэно, где она сегодня утром впервые увидела Шиничиро. Здесь не было мраморных столешниц и хромированных поверхностей — старый деревянный стол, покрытый вышитой скатертью, пара стульев разных эпох, детские рисунки на холодильнике, прикреплённые магнитами в форме фруктов. У дальней стены тихо урчал старенький холодильник, а на плите, накрытая полотенцем, возвышалась гора тёплых дораяки. Старший Сано сидел за столом, расслабленно откинувшись на спинку стула, и о чём-то негромко переговаривался с Каору. Тот выглядел заметно спокойнее — лицо всё ещё было бледноватым, но в глазах больше не плескался тот самый животный ужас, который она видела в переулке. Завидев сестру в целости и сохранности, да ещё и с забавным пластырем на щеке, брюнет не сдержал короткого, облегчённого смешка. Эмма, словно маленький вихрь, принялась расставлять тарелки — одна, вторая, третья, четвёртая — и раскладывать по ним золотистые, аппетитно пахнущие блинчики с начинкой из сладкой бобовой пасты.       — Налетай! — скомандовала она, ставя перед Адой и Каору блюдо с дораяки. — Это экспериментальная партия, так что вы — мои официальные дегустаторы. Если не съедите всё и не похвалите, я обижусь. Навсегда. Каору, не заставляя себя долго ждать и явно испытывая зверский голод после трёхчасовой беготни по городу, отправил в рот добрую половину дораяки, довольно зажмурился и издал какой-то совершенно нечленораздельный, но крайне одобрительный звук.       — Эмма-чан, — произнёс он с набитым ртом, совершенно забыв о правилах приличия, — ты просто спасительница. Клянусь, в нашем доме из еды только «кодекс чести» и претензии отца на завтрак, обед и ужин. Если бы не твои кулинарные эксперименты, я бы, наверное, забыл, как еда вообще выглядит.       — Каору-кун, не говори с набитым ртом! — возмутилась блондинка, но в её голосе слышалось скорее удовольствие от похвалы, чем настоящий упрёк. Ада осторожно, почти недоверчиво откусила кусочек дораяки. Сладость оказалась мягкой, воздушной, чуть более приторной, чем она привыкла, но в ней было что-то неуловимо домашнее, настоящее — совсем не похожее на безвкусные полуфабрикаты, которыми Влада перекусывала на бегу в университете, или на те редкие сладости, которые она могла позволить себе в прошлой жизни, экономя каждую копейку на будущий побег.       — Вкусно, — сказала она, и это было честно. — Правда, очень вкусно. Эмма расцвела так, словно ей только что вручили Нобелевскую премию.

***

      Спустя полчаса, когда тарелки опустели, а парни углубились в оживлённое обсуждение деталей нового байка Шиничиро — какие-то карбюраторы, лошадиные силы и прочие технические тонкости, в которых Ада не разбиралась, — юная Уэно решила немного осмотреться. Ей нужно было время, чтобы переварить всё случившееся, и, кроме того, она хотела увидеть дом, о котором так много читала в прошлой жизни.       — Эмма, я отойду на секунду, поищу уборную, — шепнула она подруге, легонько коснувшись её плеча.       — Вторая дверь по коридору направо! — тут же отозвалась Эмма, не оборачиваясь от плиты, где она уже затевала что-то новое — кажется, какао. — Только не заблудись! Хотя у нас не так много комнат, вряд ли получится. Девочка вышла в полутемный коридор. Здесь было тихо — только приглушённые голоса с кухни да отдалённый шум ветра за окном. Ноги в мягких домашних носочках, Эмма настояла, чтобы она сняла туфли и надела «гостевые тапочки», бесшумно ступали по деревянному полу. Стены были увешаны фотографиями — она заметила детские снимки Эммы и Манджиро, пожилого мужчину с добрыми глазами, должно быть, дедушка Сано, старую выцветшую фотографию женщины с такими же золотистыми волосами, как у Эммы. Ада на мгновение задумалась, вспоминая детали планировки дома из манги — как располагались комнаты, где был гараж, где спальня Майки, — и это секундное замешательство стало роковым. Из-за угла, со стороны гостиной, на полной скорости вылетел кто-то невысокий и очень, очень стремительный. За ним, судя по звукам, гнались, и преследователь явно не уступал в скорости.       — Баджи, ты труп, если я первым доберусь до пульта! — раздался задорный, почти счастливый голос, который Ада уже слышала сегодня — в переулке Сибуи, полчаса назад, когда её жизнь только начинала свой безумный поворот. Договорить Майки не успел. Силы столкновения — скорость плюс инерция плюс полная неожиданность для обеих сторон — хватило, чтобы оба не удержались на ногах. Брюнетка вскрикнула, рефлекторно замахала руками, пытаясь ухватиться за воздух или стену, но пальцы поймали лишь пустоту. Она повалилась прямо на «препятствие», которое, в свою очередь, тоже потеряло равновесие и рухнуло на пол. Приземление, к её удивлению, вышло относительно мягким — сбитый с ног мальчишка принял основной удар на себя, — но крайне неловким. Ада упала плашмя, оказавшись в позе, которую в любом другом контексте можно было бы счесть компрометирующей: она сидела верхом на поверженном противнике, уперев ладони в пол по бокам от его головы. Тяжело дыша — всё-таки столкновение выбило воздух из лёгких, — Уэно чуть приподнялась, чтобы посмотреть, в кого она, собственно, врезалась. Под ней, раскинув руки и всё ещё не открывая глаз, лежал Манджиро Сано. Тот самый Непобедимый Майки. Будущий глава «Токийской свастики», будущая легенда и гроза всех банд Токио. Сейчас же он был просто растрёпанным одиннадцатилетним мальчишкой с короткими светлыми волосами, разметавшимися по полу, и выражением крайнего недовольства на лице.       — О-ох... — простонал он, не разлепляя век и принимаясь потирать затылок свободной рукой. — Ну и лоб у тебя, Кейске. Ты что, его из железа выковал? Тяжёлый какой... Слезь с меня, а то лапша остынет, пока мы тут валяемся. Красноглазая замерла, глядя на него в упор с нескрываемым удивлением. Она всё ещё не могла привыкнуть к тому, что будущий «Бог войны» Сибуи, человек, который будет в одиночку выносить целые банды и наводить ужас на закалённых преступников, сейчас — просто ворчливый ребёнок с растрёпанными волосами и явным нежеланием открывать глаза. Контраст между образом из манги и реальностью был настолько разительным, что на мгновение Влада даже забыла о неловкости их положения. Майки наконец разлепил веки — медленно, лениво, словно делал величайшее одолжение миру. В первую секунду в его чёрных, бездонных глазах отразилось чистое, незамутнённое замешательство. Он моргнул раз. Другой. Его зрачки сфокусировались на лице девочки, зависшей в паре сантиметров от его собственного. Он увидел тёмно-красные глаза с характерным хищным разрезом. Угольно-чёрные волосы, рассыпавшиеся по плечам. Маленькую родинку у правого глаза. И чёрный бархатный чокер, плотно обхватывающий тонкую шею. Ступор длился ровно одно мгновение — а затем его губы, всё ещё по-детски пухлые, медленно, предвкушающе растянулись в широкой, дерзкой улыбке, той самой, от которой в будущем будут замирать сердца врагов и союзников.       — Опа... — Майки расслабился, демонстративно убирая руки за голову и устраиваясь поудобнее, даже не пытаясь выбраться из-под неё. — А тебя, оказывается, даже искать не пришлось. Сама пришла. И, судя по позе, решила взять реванш за переулок? Ну давай, я готов. Только учти — я сдаваться не собираюсь.       — Я просто... я не знала, что ты здесь бегаешь, — девочка быстро, насколько позволяло неудобное положение, отпрянула, вскакивая на ноги и принимаясь отряхивать юбку, которая снова помялась. Она чувствовала, как лицо предательски горит — чёртова детская физиология, совершенно не умеющая скрывать смущение. — И я не искала тебя. Это просто случайность.       — Случайности не случайны, — глубокомысленно изрёк Сано, всё ещё лёжа на полу и, кажется, вовсе не торопясь вставать. — Так мне дедушка говорит. В этот момент в коридор выскочили привлечённые шумом Эмма, Каору и Шиничиро. Эмма, увидев картину — растрёпанная Ада, пытающаяся отряхнуть платье, и её братец, развалившийся на полу с довольной улыбкой, — всплеснула руками с таким возмущением, словно застала сцену из криминального фильма.       — Манджиро! Опять ты носишься как угорелый! — она подбежала к брюнетке, окидывая её обеспокоенным взглядом. — Ты не ушиб Аду? Смотри мне! Она только-только в себя пришла, а ты уже её с ног сбиваешь!       — Аду? — мальчик наконец соизволил сесть, скрестив ноги по-турецки прямо на полу, и перевёл взгляд с сестры на Каору, который уже стоял рядом с подозрительно прищуренными глазами, явно готовый защищать сестру даже от младшего брата Шина.       — Погоди, Као... — Манджиро озадаченно потёр переносицу, задумчиво пожёвывая нижнюю губу. — Ты же говорил, что твоя сестра — «тихий, пугливый цветочек, который боится новых людей и предпочитает сидеть в комнате с книгами»? Что она «впадает в панику при одной мысли о незнакомцах»? Я правильно цитирую? Каору выглядел слегка удивлённым — и, надо признать, удивляться ему приходилось всё чаще и чаще за последние сутки.       — Ну да... — протянул он, переводя недоумённый взгляд на сестру.       — Она всегда была... ну, очень стеснительной и замкнутой. Я годами пытался вытащить её к вам, познакомить с ребятами, но она категорически отказывалась, пряталась в комнате, а однажды даже расплакалась при одной мысли о визите в чужой дом. А теперь... — он осёкся, глядя на Аду так, будто у неё только что выросла вторая голова. — Ты уже успела с ними познакомиться? С Майки? Эмма, моментально занявшая оборонительную позицию, обхватила Аду за плечи обеими руками, прижимая к себе с собственническим видом.       — Мы с Адой уже лучшие подруги! — заявила она тоном, не терпящим возражений. — И она вовсе не пугливая! Она очень крутая и спокойная! И вообще, она мне нравится, так что даже не думайте её пугать! Манджиро тем временем поднялся с пола, засунув руки в карманы шорт. Его взгляд — острый, весёлый, но при этом не по-детски проницательный, — был прикован к Аде, и в нём читалось что-то, что заставило Владу внутренне напрячься. Не враждебность — нет. Скорее, азарт охотника, напавшего на след редкой дичи.       — Значит, сестра Каору, да? — он подошёл к ней почти вплотную, игнорируя предостерегающий взгляд её брата. — Скрывал от нас такую «боевую кошечку», Као-кун? Нехорошо. Она сегодня в одиночку двух здоровых парней в переулке раскидала — я сам видел, стоял в трёх метрах. И судя по её глазам, она вообще мало чего боится в этой жизни. Скорее наоборот — это жизнь боится её. Каору и Эмма хором, с одинаковой интонацией крайнего изумления, переспросили:       — В переулке?! Уэно поджала губы, понимая, что легенда о «тихой, пугливой девочке», которую предыдущая хозяйка тела старательно выстраивала годами, только что рассыпалась в прах окончательно и бесповоротно. Что ж, этого следовало ожидать. Рано или поздно её истинная сущность — сущность Влады, прошедшей через ад и выжившей, — должна была проявиться. Она выпрямила спину, расправила плечи — насколько позволяло детское тело, — и на мгновение в её взгляде снова промелькнула та самая холодная, стальная уверенность, которую Шиничиро заметил ещё утром.       — Времена меняются, брат, — тихо, но твёрдо произнесла она, глядя Каору прямо в глаза. — Больше нет нужды прятаться за чужими спинами. Больше нет нужды притворяться тем, кем я не являюсь. Я больше не буду жертвой. Никогда. Шиничиро, всё это время наблюдавший за сценой с порога кухни, невольно улыбнулся краешком губ. Он понял — понял с той самой проницательностью, которая делает его легендой криминального Токио, — что в этом мире только что появилась новая, непредсказуемая сила. И эта сила сейчас стояла в их прихожей с заклеенной уточками щекой и смотрела на присутствующих взглядом, не предвещавшим ничего хорошего её врагам. Майки, тем временем, окончательно пришёл в себя после столкновения и теперь стоял, слегка покачиваясь на пятках, явно переполняемый желанием поделиться впечатлениями. Его чёрные глаза буквально светились от нескрываемого, почти детского восторга — того самого, с которым мальчишки обсуждают новый боевик или увиденную на улице драку.       — Нет, вы не поняли! — Манджиро всплеснул руками, обращаясь к Каору и Шину, которые всё ещё переглядывались с плохо скрываемым удивлением.       — Она даже не вспотела! Я стоял и смотрел, и это было... это было как в кино про ниндзя, только по-настоящему! Бам — локоть в сустав, хрясь — колено в солнечное сплетение. Технично! Очень чисто, без единого лишнего движения. Я видел много девчонок, которые машут кулаками в драках, но Ада... она двигалась так, будто видит противника насквозь. Будто точно знала, где у них «выключатель». И это при том, что она выглядит так, будто её ветром сдует, честное слово! Майки подошёл ещё на шаг ближе, бесцеремонно нарушая личное пространство, и принялся рассматривать забинтованную руку девочки с таким интересом, словно это был музейный экспонат.       — Слушай, — он понизил голос до заговорщического шёпота, который, впрочем, всё равно был отлично слышен всем присутствующим в тесном коридоре, — где ты так научилась? Отец учил? Каору говорил, что ты ненавидишь тренировки и всегда плачешь, когда тебя заставляют заниматься боевыми искусствами. Но то, что я видел сегодня в переулке... это вообще не похоже на слёзы. Это похоже на многолетнюю практику. На реальный боевой опыт. В коридоре повисла такая густая, звенящая тишина, что стало слышно тиканье старых часов в гостиной и отдалённый шум воды в трубах — видимо, дедушка Сано включил душ на втором этаже. Каору и Шиничиро обменялись коротким, но чрезвычайно выразительным взглядом — тем самым, каким обмениваются люди, оказавшиеся перед лицом чего-то, что они не могут объяснить, но интуитивно ощущают как важное и потенциально опасное. Каору чувствовал, как внутри него медленно, неотвратимо растёт холодный, липкий ком непонимания — того самого, что мучило его всё утро. Он знал Аду каждую секунду её жизни. Знал её первые шаги, её первый испуг, её первую улыбку. Знал, как она вздрагивает от громких звуков, как прячет лицо в ладонях, когда на неё кричат, как беззвучно плачет по ночам, думая, что никто не слышит. Но девочка, стоящая перед ним сейчас — с прямой спиной, с холодным, оценивающим взглядом, с этими не по-детски точными, выверенными движениями, — не имела ничего общего с той Адой, которую он знал одиннадцать лет.       «Она — не она, — промелькнуло в голове Каору, и от этой мысли его бросило в холод. — Слишком взрослая. Слишком холодная. Слишком... другая. Словно за одну ночь её душа выгорела дотла и переродилась во что-то совершенно иное. Что-то, чего я не понимаю и, если честно, немного боюсь». Шиничиро, будучи более проницательным и привыкшим за годы лидерства разбираться в людях, лишь крепче сжал плечо Каору, молчаливо призывая его не делать поспешных выводов. Он тоже видел этот «стеклянный» блеск в глазах девочки — взгляд человека, который видел слишком много боли, чтобы бояться пары уличных хулиганов. И он помнил её утренний срыв, её паническую реакцию на простое прикосновение, её странную, слишком взрослую манеру речи. Всё это складывалось в картину, которая не укладывалась в рамки простого «психологического шока после ссоры с отцом». Но сейчас было не время для вопросов. Тишину бесцеремонно прервал скрип двери в другом конце коридора. Из ванной, вытирая мокрые руки о свои широкие штаны и что-то насвистывая себе под нос, вышел Кейске Баджи. Заметив толпу в коридоре, он на мгновение замер, перестав вытирать руки, и окинул собравшихся недоумённым взглядом. Затем его лицо — обычно суровое, с вечно нахмуренными бровями — озарила широкая, почти клыкастая улыбка.       — О, Каору! — Баджи радостно вскинул руку в приветственном жесте и решительным шагом подошёл к парням, по-свойски хлопая Каору по плечу. — Ты всё-таки притащил свою сестру-затворницу? Я уж думал, ты никогда её не вытащишь из вашего склепа! Рад видеть! Он перевёл взгляд на Аду — маленькую, хрупкую фигурку в несколько помявшемся бордовом платье, с забинтованными руками и дурацким пластырем с уточкой на щеке. Девочка смотрела на него в ответ — спокойно, почти невозмутимо, с тем самым изучающим выражением в тёмно-красных глазах, которое никак не вязалось с образом «пугливого цветочка». Баджи, привыкший к тому, что сверстницы либо смущаются под его взглядом, либо пугаются, слегка опешил от такой реакции.       — Кейске! — радостно перебил его мысли Майки, выскакивая вперёд и гордо, словно представляя собственное достижение, указывая на Аду большим пальцем.       — Познакомься наконец! Это Ада, сестра Каору. И она сегодня, прикинь, в одиночку вырубила двух здоровых придурков в переулке Сибуи! Я сам видел, своими глазами! Это было легендарно! Баджи замер. Медленно, словно переваривая услышанное, он скрестил руки на груди. Его взгляд стал скептическим — тем самым, которым он обычно одаривал Майки, когда тот рассказывал очередную небылицу. Одна бровь — левая — поползла вверх, выражая крайнюю степень сомнения. Он окинул Аду взглядом с ног до головы: маленькая, субтильная, в этом нарядном платье, явно дорогом, с этими детскими пластырями на щеке...       — Майки, ты что, дораяки переел? — хмыкнул Кейске, фыркнув и отводя взгляд, словно дальнейшее обсуждение было ниже его достоинства.       — Эта мелочь в платье уложила двоих парней? Да ладно тебе сказки рассказывать. Она же хрупкая, как фарфоровая кукла. Даже младше нас выглядит. Если она их и «выключила», то только тем, что они умерли от умиления или споткнулись от удивления. Я не верю. Чтобы такая пигалица, с такими тонкими ручками... Манджиро мгновенно вскипел — так, как он всегда закипал, когда кто-то сомневался в его словах. Он резко обернулся к другу, сощурив свои тёмные, опасные глаза, и его голос зазвенел от возмущения:       — Баджи, ты придурок! — рявкнул мальчик, делая шаг к нему и тыкая пальцем в грудь. — Я, по-твоему, врать буду? Я своими глазами видел, как она сложила того амбала пополам! У неё техника — ты вообще знаешь, что такое техника, или только кулаками махать умеешь? Она крутая! И если ты сомневаешься в том, что я говорю, можешь сам попробовать на неё напасть — потом будешь зубы по коридору собирать, я тебе гарантирую! Баджи снова посмотрел на Аду — на этот раз более пристально, без прежнего пренебрежения. Девочка не стала оправдываться, не стала спорить, не стала доказывать свою крутость. Она лишь поправила чёрный бархатный чокер на шее — спокойным, выверенным движением — и отвела взгляд в сторону, словно весь этот разговор о её боевых способностях был ей бесконечно скучен и не заслуживал внимания. Эта невозмутимость — полная, абсолютная, какая-то не по-детски взрослая — задела Кейске сильнее любых слов и доказательств.       — Ну-ну... — пробормотал он уже не так уверенно, почёсывая затылок. В его глазах появилось что-то новое — не враждебность, не скепсис, а скорее задумчивость. — Увидим. А Каору всё продолжал смотреть на сестру — смотрел и не мог оторваться, пытаясь найти в этой новой, незнакомой Аде хоть проблеск, хоть тень той прежней, пугливой девочки, которую он укладывал спать и утешал после ночных кошмаров. Но находил лишь холодную, пугающую силу человека, который больше не собирался быть жертвой. И от этого осознания ему становилось одновременно и страшно, и — странное, неожиданное чувство — горько-сладко. Атмосфера в коридоре, всё ещё накалённая после столкновения Ады с Майки и последующей перепалки между Манджиро и Баджи, внезапно была разорвана резким, вибрирующим звуком — стандартной мелодией звонка, но в этом контексте прозвучавшей почти зловеще. Каору вздрогнул. Его рука метнулась к карману брюк с той рефлекторной быстротой, которая выдавала человека, привыкшего реагировать мгновенно. Он вытащил телефон — старую, но надёжную раскладушку начала двухтысячных, — и стоило ему взглянуть на экран, как всё его лицо изменилось. Расслабленность, вызванная теплом дома Сано, вкусной едой и шутливой перепалкой, мгновенно испарилась, словно утренний туман под палящим солнцем. Его челюсти сжались так, что на скулах заходили желваки. Глаза — тёмно-красные, как у сестры, — потемнели ещё сильнее, приобретя оттенок запёкшейся крови. А на губах расцвела та самая брезгливая, горькая усмешка, которую Ада уже видела сегодня утром, когда речь заходила об их отце. Отправитель был указан предельно лаконично: «Отец». Парень открыл сообщение, и его глаза быстро пробежали по строкам. Текст был коротким, но каждое слово дышало холодной, металлической властностью человека, привыкшего отдавать приказы, не терпящие возражений:       «Немедленно возвращайтесь в особняк. Жду в гостиной через двадцать минут. Есть разговор, не терпящий отлагательств. Не заставляй меня повторять. Ты знаешь, чем это чревато». Брюнет с силой сжал телефон — так, что пластик корпуса жалобно хрустнул. В его глазах, однако, не было и тени того страха, который можно было бы ожидать от сына, получившего вызов от грозного отца-мафиози. Лишь глухое, годами копившееся, отравляющее кровь раздражение пополам с холодной яростью.       — Опять за старое, — процедил он, убирая телефон обратно в карман. — Как по расписанию. Стоит мне на секунду забыть об этом «семейном склепе», позволить себе расслабиться, как он тут же напоминает о себе. Прямо как трупный запах — сколько ни проветривай, всё равно тянет формалином из подвала.       — Что там? — Шиничиро, мгновенно уловивший перемену в настроении друга, обеспокоенно заглянул ему в лицо. Его интонация была спокойной, но Ада заметила, как пальцы Шина непроизвольно сжались в кулак — верный признак того, что он готов к худшему.       — «Великий глава» соскучился, — съязвил Каору, и в его голосе прозвучала та самая ядовитая ирония, которая была его защитным механизмом с самого детства.       — Требует явиться на ковёр в гостиную. Видимо, кто-то из прислуги уже доложил, что мы не дома и что «младшая госпожа» устроила самовольную прогулку. Ждёт с докладом. И, судя по тону сообщения, настроение у него далеко не благодушное. Он повернулся к сестре, и его взгляд — всё ещё тёплый, несмотря ни на что, — смягчился.       — Ада, нам пора. Извини, что так мало побыли в гостях. Эмма, до этого молча стоявшая рядом и радостно планировавшая в уме, как они с Адой будут мерить наряды в её комнате, играть в приставку и болтать до полуночи, буквально поникла на глазах. Её лицо вытянулось, а в глазах мелькнуло то самое выражение, которое Влада слишком хорошо знала по своему детству, — разочарование пополам с обидой на несправедливость мира. Она вцепилась в рукав бордового платья девочки обеими руками, глядя на неё умоляющими глазами.       — Нет! Уже? — почти вскрикнула она, и её голос дрогнул. — Вы же только пришли! Мы даже чай не допили! Мы даже не поиграли ни во что! Каору-кун, ну пожалуйста, скажи ему, что вы задержитесь. Ну хоть на полчасика. Ада, останься ещё на чуть-чуть... я тебе свою комнату покажу, и у меня есть новая книжка, и... Майки тоже переменился в лице. Весёлый азарт, только что горевший в его тёмных глазах, сменился хмурым, почти мрачным недовольством. Он сложил руки на груди и вызывающе посмотрел на Каору — тем самым взглядом, который в будущем будет заставлять трепетать целые байкерские группировки.       — Твой старик подождёт, — произнёс он, и в его голосе не было и тени просьбы. Только утверждение. Только безапелляционная уверенность маленького короля, не привыкшего, чтобы его планы нарушали. — Мы только начали нормально общаться. Ада ещё не видела гараж Шини, не сидела на моём мопеде, и мы не договорили о том приёме из переулка! Я хочу понять, как она это сделала. Пусть подождёт. Ничего с ним не случится. Уэно, стоявшая до этого неподвижно и молча наблюдавшая за происходящим, медленно покачала головой. В её сознании — взрослом, прагматичном, привыкшем просчитывать риски наперёд, — не было места иллюзиям. Она прекрасно понимала расклад сил: в мире мафии игнорировать прямые приказы главы клана, пока ты ещё слишком слаб, чтобы защитить себя, — глупость, граничащая с самоубийством. Она чувствовала, как напряжён Каору — не напуган, нет, но напряжён, как натянутая тетива лука. И она не хотела делать его положение ещё более шатким.       — Мы не можем, — спокойно, с той самой взрослой, взвешенной интонацией, которая так поразила Шиничиро утром, произнесла Ада, мягко, но решительно высвобождая руку из цепкой хватки Эммы. — Если он зовёт, значит, у него есть на то причины. Тянуть время и игнорировать вызов — только создавать лишние проблемы. И прежде всего — для Каору. Я не хочу, чтобы у него были неприятности из-за меня. Она увидела, как разочарование — горькое, почти осязаемое — отразилось на лицах Эммы и Майки. И её сердце — то самое, которое Влада долгие годы считала безнадёжно замёрзшим куском льда, неспособным к эмоциональной привязанности, — неожиданно кольнуло острой, саднящей болью. Она не хотела уходить. Она не хотела покидать этот тёплый, светлый дом, где пахло выпечкой и где люди смеялись не для того, чтобы скрыть страх. Но у неё не было выбора. Быстро, почти импульсивно, она протянула руку к тумбочке в коридоре, на которой лежал старый телефонный блокнот с ручкой, оставленный кем-то из домашних. Вырвав чистый листок, она набросала на нём несколько цифр — свой номер телефона, который Каору заставил её выучить наизусть на случай экстренной ситуации. Память прошлой хозяйки услужливо подкинуло это воспоминание.       — Но это не значит, что мы прощаемся, — девочка протянула листок блондинке, а затем, помедлив долю секунды и поймав на себе выжидающий взгляд Манджиро, вырвала второй такой же и вручила ему. — Мой номер. Пишите. Когда захотите. Я всегда отвечу. Эмма моментально просияла — разительная, почти мгновенная перемена, на которую способны только дети и очень искренние люди. Она прижала драгоценную бумажку к груди обеими руками, словно это была не записка с номером, а как минимум выигрышный лотерейный билет.       — Я напишу! Обязательно! Сегодня же вечером! — выпалила она, и её глаза снова загорелись. Майки взял листок, внимательно изучил цифры, словно запоминая их наизусть, а затем аккуратно, почти благоговейно спрятал в карман шорт. Его губы снова тронула лёгкая, предвкушающая улыбка.       — Поймана на слове, Адочка, — произнёс он, и в его тоне было что-то, что заставило Владу внутренне напрячься. Не угроза — нет. Скорее, обещание. — Я напишу. И попробуй только не ответить. Я терпеливый, но не настолько. Баджи всё это время стоял в стороне, прислонившись плечом к дверному косяку и скрестив руки на груди. Он молчал, и его длинная чёлка, свисавшая на глаза, частично скрывала выражение лица. Но взгляд — острый, изучающий, — был прикован к Аде неотрывно. Он прокручивал в голове её движения, описанные Майки, её спокойный, не по-детски низкий голос, то, как она держалась под напором Манджиро и под его собственными скептическими насмешками. В его глазах читалась сложная, почти болезненная работа мысли: от скепсиса и недоверия он медленно, неохотно переходил к чему-то новому, ещё не вполне осознанному. Возможно, к уважению. Возможно, к чему-то большему. Каору тем временем уже успел вызвать такси через приложение — набирая адрес дома Сано и пункт назначения «особняк Уэно».       — Машина будет через две минуты, — бросил он, открывая входную дверь и впуская в коридор порцию прохладного вечернего воздуха. — Шин, спасибо тебе за всё. За то, что приютил, что накормил, что помог. Извини, что так скомкано получилось. Я твой должник.       — Всё в порядке, — Шиничиро проводил их до порога и, помедлив мгновение, положил свою тёплую, тяжёлую ладонь на макушку Ады, легонько взъерошив её чёрные волосы.       — Берегите себя. Оба. И Ада... — он наклонился чуть ниже, так, чтобы их глаза оказались на одном уровне, и его голос прозвучал серьёзно, без тени обычной лёгкости, — запомни: наш дом всегда открыт для тебя. Не только для твоего брата. Для тебя. Если будет нужно — приезжай. В любое время дня и ночи. Договорились? Ада кивнула, чувствуя, как к горлу снова подступает тот самый предательский ком. Она в последний раз обернулась, окидывая взглядом светлую, уютную прихожую дома Сано — фотографии на стенах, детские рисунки, смешные тапочки у двери, — и этот образ запечатлелся в её памяти с фотографической чёткостью. Образ места, где ей впервые за долгое время не хотелось держать круговую оборону. Жёлтое такси уже мигало фарами у невысокого деревянного забора, и его мотор тихо урчал, словно большой, терпеливый кот.