Изменённые принципы

      Тринадцатое августа наступило с неотвратимостью смертного приговора. Этот день с самого утра давил на виски тяжелым, душным свинцом. Воздух в Токио застыл, не принося ни малейшего облегчения. Но для Ады Уэно настоящая духота царила не на улице — она заполняла ее комнату, превратившуюся в одиночную камеру, где она отсчитывала часы до конца своей жизни. Она сидела на полу, прислонившись спиной к холодной стене, и обхватив колени руками. Шторы были плотно задернуты, погружая комнату в искусственный полумрак. В дверь снова постучали. Это был не настойчивый, властный стук главы клана, а тихий, срывающийся, отчаянный стук брата, который теряет самое дорогое в жизни.       — Ада... — голос Каору, приглушенный толстым деревом двери, звучал глухо и надломленно. Он стоял там уже несколько часов. Всю последнюю неделю он пытался пробиться сквозь ее лед. Он отменил все дела клана, сидел под ее дверью, пытался заговорить за ужином, спрашивал, кто ее обидел, кого нужно убить, чтобы она снова улыбнулась. Но Ада лишь смотрела на него мертвыми глазами и бросала одно и то же сухое: «Я устала, Каору. Оставь меня в покое». Она слышала его тяжелое дыхание за дверью.       — Пожалуйста, сестренка... пусти меня. Она зажмурилась, впиваясь ногтями в собственные предплечья до красных полумесяцев, лишь бы не издать ни звука. Если она сейчас откроет, если увидит его больные глаза — она сломается. Она не отпустит его. Стук прекратился. Ада услышала тяжелый, обреченный вздох. Затем раздался тихий шорох бумаги, и в щель под дверью скользнул белый прямоугольник фотографии вместе со сложенным листком. Шаги Каору начали удаляться. Вскоре внизу гулко и тяжело захлопнулась массивная входная дверь особняка. Он уехал. Ада медленно, словно ее тело весило тонну, подползла к двери. Дрожащими, ледяными пальцами она подняла фотографию. Это был полароидный снимок, сделанный весной, еще до того страшного нападения Омуры. До того, как она решила поиграть в бога и переписать канон ценой собственных чувств. На фото они были все вместе. Гараж Шиничиро, залитый теплым закатным светом. Каору, еще не ставший безжалостным демоном, обнимал Аду за плечи, мягко улыбаясь. Сама Ада смеялась, зажмурившись от яркой вспышки. Рядом широко и глупо скалился Шин, показывая в камеру знак «V». Эмма показывала язык Баджи, который в шутку пытался забрать у нее заколку, а Дракен со снисходительной улыбкой смотрел на этот балаган. И в самом центре, прямо перед Адой, стоял Майки. Он смотрел не в объектив камеры. Он смотрел на нее. В его глазах светилась такая чистая, безграничная любовь и теплота, что это зрелище выжигало сетчатку. Ада перевела взгляд на прикрепленную записку, написанную ровным, аристократичным почерком Каору:       «Я люблю тебя, сестрёнка. И готов ждать вечно, когда ты решишься открыться мне. Мы все вместе со всем разберёмся». В этот момент дамба, которую Ада возводила месяцами, рухнула с оглушительным треском. Невероятная, разрывающая внутренности моральная боль ударила ее под дых так сильно, что она согнулась пополам. Из ее горла вырвался хриплый, уродливый всхлип. Она упала лицом в ковер, сжимая в руках фотографию и записку, и зарыдала. Это был не тихий плач — это была истерика сломленного, умирающего заживо человека. Она выла, задыхаясь от слез, от несправедливости этого мира, от того, что ей приходится своими руками уничтожать всех, кого она так отчаянно полюбила. Она задыхалась. Горло сжал спазм, воздуха катастрофически не хватало. Ада вскочила на ноги, бросила смятое фото на пол и рвано, спотыкаясь о собственные ноги, бросилась в ванную комнату. Она оперлась руками о мраморную раковину, жадно хватая ртом воздух. Слезы застилали зрение. Она медленно подняла голову, чтобы посмотреть на свое жалкое отражение в зеркале, но... то, что она увидела, заставило ее оцепенеть. Из зеркала на нее смотрела не истощенная, сломанная Уэно Ада с синяками под глазами и мертвенно-бледной кожей. Оттуда на нее смотрела Влада. Ее прошлая версия из родной вселенной. Обычная, живая, румяная девушка с мягкими чертами лица, на плечи которой не давил груз криминальной империи и кровавого канона. Влада стояла там, по ту сторону стекла, чуть склонив голову набок, и безмятежно, счастливо улыбалась. Этот контраст был невыносим. Эта невинная улыбка из прошлой жизни показалась Аде издевательством, плевком в душу, напоминанием о том, кем она могла бы быть, если бы не этот проклятый мир.       — Заткнись! — хрипло, сорванным голосом выкрикнула Ада. Она сжала правую руку в кулак и со всей своей отточенной на тренировках силы ударила прямо в центр улыбающегося лица.

ДЗЗЗЫНЬ!

      Зеркало взорвалось серебряными брызгами. Осколки дождем осыпались в раковину и на кафель. Боль пронзила кисть — один из крупных осколков глубоко, до самого мяса, распорол ее ладонь и костяшки. Темно-красная, густая кровь немедленно хлынула из раны, заливая белый мрамор раковины. Ада не издала ни звука. Она стояла, тяжело вздымая грудью, и смотрела, как кровь тяжелыми каплями падает вниз. Иллюзия исчезла. В разбитых, перекошенных осколках теперь отражалась только она — настоящая, истекающая кровью Ада. Она не стала бинтовать руку. Боль отрезвляла. Выйдя из ванной, Ада подошла к своему письменному столу. Она достала плотный лист бумаги, взяла ручку и, прямо так, окровавленной рукой, пачкая белоснежный картон, начала писать. Ей нужно было выплеснуть всё. Каждую несказанную фразу, каждую задушенную эмоцию. Она писала Каору, умоляя его простить ее за то, что сделала его чудовищем, и прося его остаться человеком. Она писала Шиничиро, называя его своим вторым старшим братом. Она писала Эмме, Баджи, Дракену... А потом она дошла до него. Слезы снова градом хлынули из глаз, размывая чернила и смешиваясь с красными отпечатками ее пальцев на бумаге. Она писала Майки. Отрицать это больше не было смысла на пороге смерти. Она действительно была в него влюблена. Глубоко, отчаянно и больно.       «Мой Манджиро. Прости меня за ту жестокость в переулке. Это была ложь. Каждое мое холодное слово было ложью, чтобы ты отпустил меня. Я люблю тебя. Я полюбила тебя с того самого дня, как ты уснул на моих коленях в гараже. Я пыталась спасти вас от тьмы, но сама стала вашей тьмой. Пожалуйста, не сходи с ума, когда меня не станет. Живи, мой Непобедимый Майки...» Она испачкала весь лист кровью и слезами. Это было самое искреннее, самое болезненное признание в ее жизни. Она была уверена, что это письмо никто и никогда не увидит — оно будет похоронено вместе с ней. Сложив бумагу дрожащими пальцами, она сунула испачканный конверт и ту самую фотографию глубоко в карман своей черной кофты. Стрелка часов неумолимо приближалась к роковой отметке.

Время пришло.

Ада накинула капюшон. Используя все навыки скрытности, она тайно выскользнула из особняка, миновав охрану, которую Каору усилил по всему периметру. Как только ворота остались позади, она сорвалась на бег. Она бежала по ночным улицам Токио, задыхаясь, чувствуя, как пульсирует разрезанная рука. Легкие горели, но она не сбавляла скорость. Ей нужно было успеть. Она должна была встать между гаечным ключом и головой Шиничиро. Когда впереди показалась знакомая вывеска «S.S. Motors», Ада почти выбилась из сил. Она завернула за угол и замерла, с ужасом уставившись на фасад. Огромное витринное стекло уже было разбито вдребезги. На асфальте блестели осколки.       — Черт! — в панике выдохнула Ада, чувствуя, как кровь стынет в жилах. — Всё меняется! Канон сдвинулся! Они уже были там. Она опоздала на какие-то чертовы минуты. Не раздумывая ни секунды, Ада влетела в темный зев гаража. Внутри царил полумрак, разрезаемый лишь светом уличного фонаря из разбитого окна. То, что она увидела, заставило время замедлиться до тягучего, страшного рапида. Шиничиро стоял спиной ко входу, обернувшись на шум. А позади него, на горе старых покрышек, уже возвышался Казутора. Глаза Ханемии были расширены от животного страха и безумия. В его высоко занесенных руках тускло блеснул массивный, тяжелый гаечный ключ. Он уже начал свое смертоносное движение вниз, целясь прямо в затылок старшего Сано.       — Шиничиро! — нечеловеческий, болезненный крик Ады разорвал тишину гаража. У нее не было времени на план. Не было времени толкнуть его. Ада рванулась вперед с невероятной скоростью, оттолкнувшись от пола, и буквально бросилась между Шином и летящим куском металла, закрывая парня своим хрупким телом.

ХРЯСЬ!

Звук удара металла о кость был тошнотворным, влажным и оглушительно громким. Тяжелый гаечный ключ, занесенный с невероятной силой безумного подростка, сокрушительно обрушился на висок и затылок Ады, проламывая череп. Но импульс удара был настолько сильным, а траектория — смещенной из-за ее внезапного прыжка, что ключ не остановился. Пробив голову девочки, смертоносный металл по инерции скользнул дальше и с глухим стуком врезался в висок не успевшего увернуться Шиничиро. Удар выбил из старшего Сано сознание мгновенно. Они рухнули на бетонный пол гаража одновременно, словно подкошенные. Шиничиро упал на спину, и его руки, движимые каким-то глубинным рефлексом, инстинктивно подхватили обмякшее, легкое тело, которое только что приняло на себя основной удар. Парень распахнул глаза. Звон в его собственной пробитой голове стоял невыносимый, по виску уже текла горячая кровь, утягивая его в спасительную темноту комы, но то, что он увидел перед собой, заставило его мозг взорваться от ужаса. В его руках лежала Ада. Из её разбитой головы на его рубашку стремительно вытекала огромная, черная в полумраке лужа крови. Ее черная кофта мгновенно пропиталась красным.       — Ада... — голос Шиничиро сорвался на жалкий, полный невыносимой боли скулеж. Он не мог пошевелить ногами, его собственная травма парализовала его, но руки судорожно, панически прижали ее изломанное тело к своей груди.       — Нет, нет, нет, пожалуйста, Ада, девочка моя! — он хрипел, захлебываясь слезами и собственной кровью, гладя ее по щеке дрожащими пальцами.       — Что ты наделала?! Зачем?! Посмотри на меня, Ада, дыши, умоляю тебя, не закрывай глаза! Ада лежала на его руках. Боль уже отступила, оставив лишь пугающую, холодную невесомость. Ее темно-красные глаза, полуприкрытые влажными ресницами, были мутными и смотрели на Шиничиро с бесконечной нежностью и облегчением. Она сделала это. Она спасла его. Он дышал. Он будет жить. Ее губы слабо дрогнули, пытаясь сложиться в улыбку. Она хотела сказать ему: «Береги Майки», но из горла вырвался лишь тихий, булькающий вздох. Взгляд темно-красных глаз навсегда остановился, глядя сквозь потолок гаража. Ее тело окончательно обмякло в его объятиях.       — Ада!!! — взвыл Шиничиро, разрывая себе глотку. Этот крик был последним, что он издал, прежде чем тяжелая черепно-мозговая травма взяла свое. Его глаза закатились, и он провалился в глубокую, черную кому, так и не разжав рук, намертво прижимая к себе мертвое тело Уэно Ады.       В другом конце гаража со звоном упали на пол тяжелые кусачки. Баджи Кейске стоял в оцепенении. Его рот был приоткрыт, а глаза, полные первобытного, неописуемого ужаса, смотрели на две неподвижные фигуры в луже крови. На Шиничиро. И на Аду. Время остановилось. Воздух превратился в стекло, которое с дребезгом осыпалось ему под ноги.       — А... А-А-А-А-А-А-А-А-А! Пронзительный, полный животной боли и отрицания вопль Баджи потряс стены старого гаража. Он рухнул на колени прямо в растекающуюся лужу крови, не обращая внимания на стоящего в ступоре Казутору. Кейске пополз к ним на коленях, задыхаясь от собственных рыданий. Его дрожащие, перепачканные руки лихорадочно ощупывали холодное лицо Ады, пытались нащупать пульс на шее Шиничиро.       — Нет, нет, очнитесь! Ада! Шин! Пожалуйста! — навзрыд, по-детски плакал Баджи, размазывая их кровь по своему лицу.       — Кто-нибудь! Помогите! Но гараж отвечал ему лишь глухим эхом. План Ады был выполнен. Канон был сломан. Но цена, которую она заплатила, навсегда повергла этот мир в новую, еще более страшную пучину тьмы. И в кармане ее пропитанной кровью кофты тихо лежало письмо, которое теперь перевернет жизни всех выживших.       Тишина, воцарившаяся в гараже после истошного крика Баджи, была неестественной, почти осязаемой. Казутора стоял в нескольких шагах, выронив гаечный ключ. Оружие убийства звякнуло о бетон, и этот звук стал финальной точкой в их прежней жизни. Ханемия смотрел на свои руки, потом на два тела, сплетенных в кровавом объятии, и его рассудок, и без того хрупкий, начал окончательно рассыпаться на куски. ​Баджи не замечал его. Он сидел на коленях, его пальцы судорожно впились в ткань кофты Ады. Он пытался приподнять её голову, надеясь увидеть хоть малейшее движение век, услышать хотя бы рваный вздох, но голова девочки безжизненно откинулась назад. Её лицо, всегда такое холодное и недосягаемое, теперь обрело покой, который Кейске так ненавидел. Это был покой смерти.       ​— Пожалуйста... только не ты... только не вы... — задыхаясь, шептал Баджи, и его слезы капали на бледный лоб Ады, смывая багровую полосу крови. — Шин! Очнись, придурок! Вставай! ​Шиничиро не отвечал. Его дыхание было настолько слабым и поверхностным, что казалось, его нет вовсе. Он застыл в коме, превратившись в живой памятник собственной скорби, всё еще сжимая тело той, кто отдала за него жизнь.       ​Спустя пятнадцать минут тишину улицы разорвал вой сирен. Красные и синие огни заплясали на стенах гаража, отражаясь в разбитых витринах. Когда полиция и парамедики ворвались внутрь, они застали картину, которая позже будет сниться Баджи в кошмарах каждую ночь: два подростка в состоянии глубочайшего шока и два тела, утопающих в крови на холодном полу. ​Врачам пришлось приложить силу, чтобы разжать пальцы Шиничиро. Его хватка была мертвой, словно даже в бессознательном состоянии он понимал: если он отпустит её, она исчезнет навсегда.       Весть разлетелась по ночному Токио со скоростью лесного пожара. Первым к оцеплению с визгом тормозов подлетел мопед Майки, за ним тяжелый байк Дракена, к которому прижималась заплаканная Эмма. С другой стороны улицы с ревом остановился бронированный черный седан, из которого выскочил Каору. Его лицо было белее мела, глаза метались в панике — охрана только что доложила об исчезновении сестры. Они все подбежали к желтой полицейской ленте одновременно. То, что они увидели в следующую секунду, навсегда разделило их жизни на «до» и «после». Из раздвижных дверей гаража парамедики выкатили первые носилки. На них лежал Шиничиро. На его лице была кислородная маска, голова плотно замотана бинтами, пропитавшимися кровью. Он был без сознания, но приборы тихо, ритмично пищали. Майки бросился было к брату, но Дракен с силой удержал его за плечи. Эмма зажала рот руками, задыхаясь от рыданий. А затем выкатили вторые носилки. На них лежал черный пластиковый мешок, полностью застегнутый до самого верха. Но когда колесо каталки наткнулось на порожек, молния немного разошлась. Из-под черного пластика безвольно выскользнула тонкая, неестественно бледная рука. На изящном запястье темнели капли запекшейся крови. И прямо из кармана чёрной кофты, край которой виднелся из-под мешка, торчал уголок белого письма. Мир остановился. Ноги Каору подкосились. Будущий глава клана Уэно, безжалостный убийца, просто рухнул на колени прямо на асфальт. Из его груди не вырвалось ни звука — только хриплый, прерывистый вздох человека, у которого только что вырвали душу. Майки перестал дышать. Его черные глаза, еще час назад полные ненависти и обиды на нее, сейчас смотрели на эту тонкую, мертвую руку, свисающую с носилок. Тьма, клубящаяся в его душе, взорвалась сверхновой, уничтожая всё живое внутри Манджиро Сано. Ада Уэно, ледяная принцесса, выиграла свою войну. Но цена оказалась слишком высокой. Оставив им письмо с признанием в любви, она оставила их в мире, который уже никогда не будет прежним. Звук, который разорвал звенящую тишину оцепленной улицы, не был похож на человеческий. Это был клокочущий, первобытный хрип, вырвавшийся из самых недр разорванной души. Каору, чьи чисто черные волосы растрепались, а гладкое лицо исказилось от немыслимого ужаса, вдруг сорвался с места. Плевать на полицию, плевать на крики санитаров и желтую ленту. Он отшвырнул попытавшегося остановить его патрульного с такой силой, что тот отлетел на капот скорой помощи. Каору в своем строгом черном пиджаке метнулся к каталке, как обезумевший зверь, и трясущимися руками вцепился в застежку черного мешка. Визг молнии прозвучал как выстрел. Мешок раскрылся, обнажив страшную правду. Каору рухнул на колени прямо у колес каталки. Его голова запрокинулась назад, и ночное небо содрогнулось от его истошного, полного предсмертной муки рыдания. Он не верил. Не мог поверить. Его руки лихорадочно, с какой-то безумной нежностью ощупывали ее ледяные щеки, спутанные волосы, испачканные запекшейся кровью.       — Ада... Ада, моя маленькая сестрёнка, ну же, открой глаза! — задыхаясь от слез, умолял он, гладя ее по лицу, пока санитары в шоке отступали на шаг.       — Пожалуйста... это не смешно... проснись! Я умоляю тебя, проснись! Его взгляд зацепился за белый конверт, торчащий из кармана ее кофты. Трясущимися, перепачканными в ее крови пальцами он вытянул его и прижал к своей груди, словно величайшее сокровище. Склонившись над ней, Каору оставил долгий, отчаянный поцелуй на ее окровавленном лбу. Только после этого его руки бессильно опустились, позволяя парамедикам застегнуть мешок и увезти ее прочь. Каору сломался. Великий наследник клана Уэно, безжалостный стратег, не знающий пощады, сейчас сидел на грязном асфальте, согнувшись пополам и воя от невыносимой, уничтожающей боли. Медленно подняв воспаленные, красные глаза, Каору перевел взгляд на Майки. Манджиро стоял всего в паре метров за желтой лентой. Их взгляды столкнулись. Раньше, когда они смотрели друг на друга в гараже Шиничиро или на залитом солнцем заднем дворе особняка, в их глазах всегда плясали искры смеха, веселья и взаимного уважения. Теперь же между ними пролегла пропасть, до краев наполненная страшной, черной болью. Они оба потеряли свой единственный свет. Майки застыл, словно превратившись в статую. Его легкие перестали принимать кислород. Он смотрел на удаляющуюся к машине черную каталку, и его мозг наотрез отказывался обрабатывать информацию. Эмма, успевшая разглядеть сквозь плечо Каору бледное лицо Ады с раскроенным черепом, издала такой пронзительный, полный чистого ужаса крик, что у присутствующих заложило уши. Она осела на асфальт, громко, надрывно рыдая, в ужасе закрывая лицо руками. Дракен, побледневший как полотно, с силой стиснул челюсти. Его огромные кулаки сжались так, что костяшки побелели. Кен поднял полные слез глаза к равнодушному звездному небу, не в силах поверить, что их гордая, сильная принцесса сейчас лежит там, сломанная и мертвая.

***

      Больница встретила их удушающим запахом хлорки и безысходности. Мир раскололся надвое: на реанимацию, где, подключенный к аппаратам жизнеобеспечения, в глубокой коме лежал Шиничиро, и на холодный подвал, где находилась она. Процедура прощания была невыносимой пыткой.       Тяжелые металлические двери морга, казалось, отрезали этот коридор от всего остального мира, погружая его в звенящую, стерильную пустоту. Здесь не было запаха летнего Токио, не было стрекотания цикад. Только гул рефрижераторов, едкий запах формалина, хлорки и абсолютная, неотвратимая конечность бытия. Они стояли в тускло освещенном коридоре подвала, как тени самих себя. Никто не проронил ни слова. Тишину нарушало лишь сдавленное, истеричное всхлипывание Эммы, уткнувшейся в грудь Дракена. Дверь в прозекторскую с тихим щелчком приоткрыл пожилой патологоанатом. Он сочувственно опустил глаза и кивнул.

Первым шагнул Каору.

Его походка, всегда такая уверенная и хищная, сейчас была походкой глубоко больного, сломленного старика. Он вошел в холодную комнату, освещенную безжалостным белым светом люминесцентных ламп. В центре стоял металлический стол. На нем лежало то, что еще пару часов назад было смыслом его жизни. Голова Ады была аккуратно забинтована, скрывая страшную рану, проломившую череп. С нее смыли кровь, переодели в больничную сорочку, и теперь она казалась просто спящей. Но эта неестественная, фарфоровая бледность кожи и синеватые тени вокруг губ кричали о том, что ее здесь больше нет. Каору подошел к столу на негнущихся ногах. Его руки, на которых когда-то засыхала кровь десятков врагов, сейчас дрожали так сильно, что он едва смог коснуться ее лица.       — Моя маленькая принцесса... — сорванным шепотом произнес он, мягко убирая темную прядь с ее ледяного лба. Температура ее кожи обожгла его пальцы холодом, от которого заныло сердце.       — Я же обещал. Я клялся, что уберегу тебя. Что никто не подойдет достаточно близко. А в итоге... я даже не понял, от чего именно должен был тебя защищать. Он склонился над ней, прижимаясь лбом к ее застывшему плечу. Великий и ужасный Уэно Каору плакал навзрыд, не стесняясь никого. Он просил у нее прощения, умолял забрать его вместо нее, проклинал этот мир и самого себя. Он вышел из палаты спустя десять минут, но казалось, что он постарел на двадцать лет. В его глазах больше не было даже проблеска человечности — лишь пепелище.

Второй пошла Эмма.

Дракен довел ее до самой двери, но внутрь она шагнула одна. Едва переступив порог и увидев Аду на холодном металле, девочка зажала рот обеими руками, чтобы не закричать.       — Ада... Ада, ну пожалуйста... — Эмма подошла ближе, ее плечи судорожно тряслись. Она боялась прикоснуться к ней, боялась разрушить эту страшную иллюзию сна.       — Мы же... я же купила тот журнал. Я приготовила тебе подарок на день рождения. Почему ты так с нами поступила? Почему ты меня оттолкнула? Эмма упала грудью на край металлического стола, зарыдав так громко и безысходно, что Дракену пришлось зайти внутрь, чтобы мягко обхватить ее за плечи и увести прочь. Эмма билась в его руках, тянулась к Аде, словно надеясь, что если позвать достаточно громко, та откроет свои темно-красные глаза и назовет ее глупой. Но Ада молчала.

Третьим вошел Дракен.

Кен всегда был скалой. Человеком, который держал эмоции под контролем ради других. Он остановился в метре от стола. Контраст между его огромной, крепкой фигурой и маленьким, хрупким, безжизненным телом Ады казался неправильным, ошибочным. Дракен тяжело сглотнул. Он не плакал в голос, но по его щекам текли крупные, безмолвные слезы, оставляя влажные дорожки до самого подбородка.       — Ты была самой сильной из нас, принцесса, — прохрипел Кен, и его голос сорвался. Он протянул свою огромную ладонь и бережно, почти невесомо накрыл ее сложенные на груди тонкие пальцы.       — Ты всё рассчитала, да? Пожертвовала собой ради Шина... Глупая. Какая же ты глупая, упрямая девчонка. Дракен закрыл глаза, позволяя горю затопить его на несколько секунд. Затем он глубоко, прерывисто вздохнул и сжал челюсти.       — Я присмотрю за ним, — твердо пообещал он пустоте комнаты.       — Я не дам Майки упасть. Спи спокойно, Ада. Дракен вышел в коридор и тяжело оперся спиной о кафельную стену.

Остался только один человек.

Майки стоял в самом темном углу коридора. Он смотрел в одну точку на полу, не моргая. Его лицо было мертвой, пустой маской. Когда Дракен кивнул ему, Манджиро оторвался от стены. Он двигался механически, как сломанная кукла, у которой перерезали половину нитей. Он переступил порог прозекторской. Тяжелая дверь за его спиной медленно закрылась на доводчике, отрезая его наедине с ней. Свет ламп резанул по глазам. Майки сделал шаг. Потом еще один. Его взгляд прикипел к ее лицу. К этим идеальным, аристократичным чертам, которые он знал наизусть. К этим губам, которые когда-то улыбались ему, а потом обрушили на него самые жестокие слова в мире. Воздух в легких закончился. Ноги Манджиро подкосились так резко, словно по ним ударили бейсбольной битой. Он не смог дойти до стола. Он рухнул на колени прямо на холодный кафельный пол. Удар отдался болью, но он ее не почувствовал. Его руки задрожали так сильно, что он едва смог поднять их. Ползая на коленях, задыхаясь от невидимой удавки на горле, Непобедимый Майки подобрался к металлическому столу. Он протянул руки и взял ее ладонь в свои. Холод. Это был не тот приятный прохладный контраст, который он чувствовал, когда она касалась его лба в жару. Это был могильный, парализующий холод начинающегося окоченения. Ее кожа была жесткой, пальцы не гнулись, они больше не отвечали на его прикосновение.       — Ада... — это был даже не голос. Это был писк раненого, забитого насмерть щенка. Майки прижал ее ледяную, негнущуюся ладонь к своей щеке. Он отчаянно терся об нее лицом, словно пытался согреть ее своим теплом, словно его пульс мог заставить биться ее остановившееся сердце.       — Ада-чан, пожалуйста... — слезы брызнули из его черных глаз, капая на ее застывшие пальцы.       — Хватит. Игра закончилась. Пожалуйста, открой глаза. Скажи мне уйти. Назови меня мусором. Ударь меня. Только не лежи так! Он зарыдал, уткнувшись лицом в ее плечо. Его плечи ходили ходуном от спазмов, разрывающих грудную клетку. Вся та злость, вся обида, которую он лелеял в себе последний месяц, казалась теперь такой ничтожной, такой жалкой ошибкой.       — Я всё прощаю... слышишь? Я не злюсь на тот переулок. Прости меня, прости меня за те слова! — хрипел Майки, отчаянно целуя ее ледяные костяшки.       — Ты не пустая! Ты живая, Ада, ты живая! Вернись ко мне... Я сожгу весь этот чертов мир, я убью кого угодно, только вернись! Я не смогу без тебя! Я не хочу без тебя! Его вой отражался от кафельных стен, наполняя морг такой чудовищной, первобытной агонией, что Дракен за дверью зажмурился, стиснув зубы до скрипа. Майки стоял на коленях перед алтарем своей мертвой любви. Тьма "Черного импульса", которая всегда пугала его самого, сейчас вырвалась наружу, но ей было некого уничтожать — кроме него самого. Он целовал ее холодное лицо, гладил забинтованную голову, шептал ей самые нежные, самые глупые слова, словно заклинания, которые не работали. Он оставил половину своей души в этой холодной комнате, на этом металлическом столе. Спустя вечность дверь прозекторской открылась. В коридор вышел Манджиро Сано. Но это был уже не тот Майки, которого знали основатели Тосвы. Его глаза были абсолютно, беспросветно черными. В них не осталось ни слез, ни боли, ни света. Только выжженная, холодная, безжалостная пустота. Он медленно пошел по коридору к выходу из подвала. Повернув за угол, к лестнице, ведущей на первый этаж больницы, Майки остановился. Там, под мигающей лампой накаливания, на жесткой пластиковой скамейке сидел Каору Уэно. Он сидел, ссутулившись, уронив голову на грудь. Его пиджак валялся на полу, рубашка была перепачкана кровью Ады. Услышав шаги, Каору медленно поднял голову. Взгляды двух сломленных людей, двух монстров, потерявших свой единственный якорь, встретились. В руках Каору держал тот самый полароидный снимок и смятый, измазанный кровью белый конверт. Каору смотрел на Майки долго, изучая его мертвые глаза. А затем брат Ады молча, содрогаясь от рваного, беззвучного вздоха, медленно протянул руку вперед, протягивая Майки это письмо. Манджиро подошел ближе. Его взгляд упал на картон. Он узнал этот почерк, даже несмотря на то, что буквы расплылись от слез, а на краях застыли темно-бурые отпечатки ее пальцев. Майки взял письмо из рук Каору. Его глаза заскользили по неровным строчкам, написанным за час до смерти.

«Мой Манджиро... Это была ложь. Каждое мое холодное слово было ложью, чтобы ты отпустил меня. Я люблю тебя...»

Пальцы Майки вцепились в бумагу. Воздух вокруг него, казалось, покрылся инеем. Осознание того, что всё это время она не презирала его, а любила так сильно, что пошла на верную смерть ради защиты его семьи и его самого... Осознание того, что он кричал на нее, ненавидел ее в последние дни ее жизни, когда она несла этот крест в одиночестве... Письмо выпало из его рук на кафель. Майки запрокинул голову, и больница содрогнулась от его нечеловеческого, безумного крика, в котором навсегда умер мальчик по имени Манджиро Сано.

***

      Крик Майки разорвал тишину больничного подвала, словно граната в закрытом помещении. Он не был человеческим — это был вой раненого зверя, которого живьём сдирали с костей. Звук поднялся по лестнице, пробил металлические двери, эхом разнёсся по коридорам морга и ударил в грудь тех, кто ещё оставался в живых. Эмма первой почувствовала, как этот крик вонзился в неё. Она всё ещё дрожала в объятиях Дракена, её лицо было мокрым от слёз, но когда этот нечеловеческий вопль достиг её ушей, девочка всхлипнула так резко, будто её ударили под дых. Новые слёзы хлынули ручьями.       — Манджиро… — прошептала она, и голос сорвался. Эмма резко развернулась и уткнулась лицом в широкое плечо Дракена, впиваясь пальцами в его рубашку так сильно, что ткань затрещала.       — Это… это из-за неё… из-за Ады… Он тоже… Её плечи затряслись в беззвучных рыданиях. Она плакала так горько, словно вместе с криком брата в ней тоже что-то окончательно надломилось. Дракен молча обхватил её крепче, одной огромной ладонью накрывая затылок девушки, прижимая к себе, как ребёнка. Его челюсть была сжата до боли, глаза смотрели в пустоту. Он не знал, что сказать. Слова закончились ещё в прозекторской. Каору стоял чуть в стороне. При первом звуке крика Майки он резко вскинул голову. Его челюсти сомкнулись с такой силой, что хрустнули зубы. Глаза, всё ещё красные от недавних слёз, уставились в потолок, словно пытаясь пробить бетон и добраться до неба, которое посмело забрать у него единственного человека, ради которого он жил. Руки наследника клана Уэно сжались в кулаки, костяшки побелели. Он не издал ни звука. Только тяжёлое, прерывистое дыхание вырывалось сквозь стиснутые зубы. В этот момент он выглядел не как будущий оябун, а как обычный старший брат, которого только что заставили похоронить младшую сестру дважды — сначала физически, а теперь и в крике того, кого она любила.       — …Чёрт, — выдохнул он наконец хрипло, не отводя взгляда от потолка. Голос был низким, почти звериным. Майки вылетел из коридора, как пуля. Дверь с грохотом ударилась о стену. Он бежал, не разбирая дороги — мимо ошеломлённых медсестёр, мимо полицейских, которые ещё оформляли протоколы, мимо автоматов с водой. Его кеды скользили по линолеуму, но он не падал. Тело двигалось само, подгоняемое той самой тьмой, что теперь полностью поглотила его. На улице уже шёл дождь. Тёплый, тяжёлый, августовский ливень, который обрушился на Токио внезапно, словно небо тоже решило заплакать. Капли били по асфальту, разбиваясь в мелкую водяную пыль. Майки выскочил под этот поток, не останавливаясь. Вода мгновенно промочила его светлые волосы, прилипла к лицу, смешалась со слезами, которые он больше не мог сдерживать.       — Ада!!! — заорал он в пустоту улицы, и голос сорвался. Дракен инстинктивно рванулся следом. Огромное тело уже разворачивалось к выходу, кулаки сжаты, в глазах тревога и решимость.       — Майки! — рыкнул он, делая шаг. Но тяжёлая рука Каору легла ему на плечо. Хватка была железной, почти болезненной. Дракен остановился, повернув голову. Наследник Уэно смотрел на него тёмным, тяжёлым взглядом. В этих глазах не было привычной холодной расчётливости якудзы — только усталость и понимание.       — Не надо, — тихо сказал Каору. Голос был ровным, но в нём слышалась трещина.       — Сейчас ему нужно быть одному. Если ты побежишь… он просто разобьёт и тебя. Или себя. Дай ему выпустить это. Дракен стиснул зубы. Он посмотрел на дверь, за которой исчез его лучший друг, потом на Эмму, которая всё ещё дрожала у него на груди, потом снова на Каору. В воздухе повисла тяжёлая, давящая тишина, прерываемая только шумом дождя за окнами и далёким воем сирен.       — Он сломается, — глухо произнёс Дракен.       — Он уже сломался, — ответил Каору, медленно убирая руку. — Как и все мы. Тем временем Майки уже был на парковке перед больницей. Ливень хлестал его по лицу, вода заливалась за воротник, стекала по шее ледяными струями. Он пробежал ещё несколько метров, пока ноги не отказали. Манджиро рухнул на колени прямо посреди дороги, прямо в лужу, которая мгновенно окрасилась грязью и отражениями больничных огней. Кулаки с размаху врезались в асфальт.

Раз.

Два.

Три.

Кожа на костяшках мгновенно лопнула. Кровь смешалась с дождевой водой, розовыми разводами стекая по пальцам. Боль была острой, обжигающей, но она была ничем по сравнению с тем, что творилось внутри. Он бил снова и снова, срывая голос в крике, который тонул в шуме ливня.       — Почему?! — каждый удар сопровождался хриплым выкриком.       — Почему ты не сказала мне?! Почему одна?! Ада… Ада, сука, вернись! Вернись, я умоляю тебя! Кулаки уже превратились в сплошное месиво. Кровь текла обильно, но Майки не останавливался. Он бил асфальт так, будто под ним лежала сама смерть, которую можно было заставить отпустить её. Волосы прилипли к лицу, глаза были полностью чёрными — не от дождя, а от той бездны, что поглотила его окончательно. Вспышки воспоминаний резали мозг, как осколки того самого зеркала, которое разбила Ада: Её смех в гараже. Её холодный взгляд в переулке. Её тёплая ладонь на его волосах. Её безжизненная рука, выскользнувшая из чёрного мешка. Он завыл, согнувшись пополам, прижимая разбитые, кровоточащие кулаки к груди. Дождь смывал кровь, но не мог смыть боль. Тело дрожало. Непобедимый Майки, командир Тосвы, превратился в сломленного мальчишку, стоящего на коленях посреди ночного Токио под проливным дождём. Где-то вдалеке, под навесом больницы, стояли Каору и Дракен, наблюдая за ним. Эмма всё ещё прятала лицо в груди Дракена. Никто не решался подойти. Они понимали: сейчас Майки хоронил не только Аду. Он хоронил себя прежнего. Каору медленно достал из кармана смятый полароид. Фотография промокла под каплями, которые залетали под навес, но лица на ней всё ещё улыбались. Он смотрел на снимок долго, потом перевёл взгляд на коленопреклонённую фигуру под дождём.       — Теперь мы все в аду, Сано, — прошептал он так тихо, что услышал только дождь. — И она нас туда отправила, чтобы спасти. Дракен молча кивнул. Его рука продолжала гладить спину Эммы, которая постепенно затихала в рыданиях, измотанная горем. А дождь всё лил и лил, смывая кровь с асфальта, но не в силах смыть ту тьму, что отныне навсегда поселилась в сердцах тех, кто остался. 2003 год начался. И он обещал быть намного кровавее и страшнее, чем любой канон.