Изменённые принципы

      Три дня после 13 августа превратились в одну бесконечную, серую хмурую ленту, где время потеряло всякий смысл. Город жил своей жизнью, шумел моторами и смеялся голосами прохожих, но для семьи Сано и тех, кто был им дорог, мир замер в точке абсолютного нуля. Ада лежала в холодном безмолвии морга, запертая в стерильном стальном ящике. Она больше не была той яркой, пугающей и прекрасной силой, которая держала в страхе и восхищении полгорода. Теперь она была лишь тишиной. Майки умер в ту ночь вместе с ней. Тот Манджиро, который умел искренне улыбаться и мечтать о новой эре гопников, остался там, на асфальте у больницы, захлебываясь в крике. Сейчас по коридорам дома Сано и больничным палатам бродила лишь пустая оболочка. Он почти не ел и не спал. Большую часть времени он проводил в палате Шиничиро. Майки сидел на жестком стуле, ссутулившись, и часами смотрел на неподвижное лицо брата, опутанное трубками и проводами. Его глаза были сухими и стеклянными — он выплакал всё в ту первую ночь. Теперь внутри него была только выжженная пустыня. Эмма закрылась в своей комнате. Оттуда почти круглосуточно доносились приглушенные рыдания, которые иногда переходили в тихий, жалобный вой. Она не выходила даже поесть, лишь изредка открывала дверь, чтобы забрать поднос, оставленный дедушкой, и тут же щелкала замком. Для неё смерть Ады стала крушением всего женского мира, потерей сестры и защитницы.       На четвертый день, когда зной стал особенно удушающим, Каору позвонил Дракену и попросил собрать всех. Последнее прощание.       Они встретились в траурном зале. Атмосфера была настолько тяжелой, что казалось, будто сам воздух пропитан свинцом. Каору выглядел пугающе. Его черный пиджак сидел на нем как саван, лицо осунулось, а скулы заострились. Он больше не походил на того элегантного принца якудза — он выглядел как человек, который уже переступил черту. Рядом с ним стоял его отец, глава клана Уэно — мужчина с лицом из камня, чьи глаза за темными очками скрывали не меньшую бездну, и мачеха, чья бледность соперничала с цветом лилий в зале. Каору обвел присутствующих пустым взглядом. Когда его глаза остановились на Майки, в них на мгновение мелькнула искра старой нежности и глубокой, братской боли.       — Отец принял решение, — голос Каору был ровным, лишенным всяких эмоций, что пугало сильнее любого крика.       — Похороны пройдут в Киото. В нашем родовом поместье. Здесь... здесь ничего не осталось. Только пепел. Он сделал паузу, и Майки медленно поднял голову. В его груди что-то болезненно ёкнуло.       — Мы уезжаем сегодня вечером, — продолжил Каору.       — Тело Ады перевезут специальным рейсом. Семья Уэно покидает этот город. Возможно... навсегда. Нам нужно забрать её домой. К корням. Подальше от этого места, которое её убило. Слова «навсегда» ударили Майки в самый центр его израненного сердца. Каору был для него больше чем другом. После того как Шиничиро впал в кому, Каору стал для Манджиро единственным ориентиром, старшим братом, который понимал тяжесть ответственности и боль утраты. Потерять Аду было невыносимо, но осознание того, что сейчас исчезнет и Каору, забирая с собой последнюю физическую нить, связывавшую его с ней — тело девушки, которую он любил — было выше человеческих сил.       Прощание было коротким и рвущим душу. Эмма, которую Дракен буквально привел под локоть, вцепилась в Каору, содрогаясь от рыданий. Каору обнял её, гладя по голове, и на мгновение закрыл глаза, позволяя себе слабость. Когда подошла очередь Майки, воцарилась абсолютная тишина. Два лидера, два брата по несчастью стояли друг напротив друга.       — Каору... — прошептал Майки. Его голос треснул. Каору не дал ему договорить. Он сделал шаг вперед и крепко, до хруста костей, обнял Манджиро. В этом объятии было всё: и невысказанное «прости», и общая боль, и прощание с детством, которое закончилось так кроваво.       — Живи, Манджиро, — прошептал Каору ему на ухо.       — Ради Шина. Ради неё. Не дай тьме сожрать тебя окончательно, хотя я знаю, как это трудно. Каору отстранился, в последний раз сжал плечо Майки и развернулся. Он больше не оглядывался. Майки стоял на ступенях, глядя, как черный кортеж медленно выезжает со двора. В одной из машин, в закрытом гробу, уезжала его Ада. Навсегда. А в другой уезжал Каору — человек, который мог бы помочь ему выстоять, но который сам был слишком сломлен, чтобы остаться.       Когда последняя машина скрылась за поворотом, Майки почувствовал, как город вокруг него окончательно опустел. Семья Уэно исчезла, словно их никогда и не было, оставив после себя лишь кровавый след в истории Тосвы и незаживающую дыру в душе Манджиро. Он остался один. С братом, который не дышал сам, и с любовью, которую он осознал только тогда, когда она превратилась в холодный мрамор в другом городе за сотни километров отсюда. Боль была такой острой, что Майки просто опустился на колени прямо там, на виду у всех, и закрыл лицо руками, понимая: 13 августа действительно убило их всех.

***

      Дорога из Токио в Киото слилась для Каору в один бесконечный, размытый туннель из серого асфальта и монотонного шума шин. Черный кортеж клана Уэно пожирал километры, увозя их прочь от города, который забрал у них всё. В салоне представительского автомобиля царила мертвая, звенящая тишина. Отец Каору сидел неестественно прямо, скрыв глаза за непроницаемыми черными очками. Его лицо напоминало посмертную маску древнего самурая — ни единого дрогнувшего мускула, лишь плотно сжатые бескровные губы. Мачеха беззвучно плакала, отвернувшись к тонированному окну, комкая в руках влажный шелковый платок. Каору смотрел перед собой невидящим взглядом. В бронированном фургоне, едущем чуть впереди их машины, находился гроб. Тяжелый, из темного махагони. Слишком большой и холодный для такой хрупкой, маленькой девочки.       «Там лежит моя сестра. Там лежит Ада». Эта мысль билась в его воспаленном мозгу на повторе, словно заезженная пластинка, но сознание отказывалось ее принимать. Казалось, что это просто дурной, затянувшийся кошмар. Что сейчас его телефон завибрирует, и на экране высветится короткое, саркастичное сообщение от неё. Что Шин позвонит и скажет, что они с Майки снова влезли в какую-то глупую передрягу. Но телефон молчал.       Историческое поместье клана Уэно в Киото встретило их на рассвете. В отличие от токийского особняка — символа современной власти и агрессии, киотская резиденция была воплощением древней, подавляющей традиционности. Скрипучие деревянные полы, бумажные перегородки сёдзи, запах благовоний, старого дерева и влажного мха из сада камней. Это место дышало вечностью, в которой человеческая жизнь казалась лишь мимолетной вспышкой. Охрана суетилась, прислуга с низкими поклонами открывала двери, распорядители похорон уже переговаривались с отцом тихими, почтительными голосами, обсуждая ритуалы очищения и подготовку алтаря. Для Каору этот шепот был сродни звуку пилы, вгрызающейся в череп. Он стоял в просторном холле, глядя, как четверо мужчин в черных костюмах бережно проносят гроб в главное святилище дома. Его руки, опущенные вдоль тела, начали мелко дрожать. Воздух в поместье внезапно стал густым, пропитанным запахом увядающих лилий и смерти.       — Каору-сама, вам нужно переодеться для... — робко начала подошедшая служанка. Он не ответил. Не дожидаясь, пока отец обернется к нему, Каору резко развернулся и пошел прочь. Он шел быстро, почти бежал, стараясь не срываться на шаг, который выдал бы его панику. Ему нужно было уйти. Скрыться от этих сочувствующих взглядов, от запаха благовоний, от факта, что в соседней комнате лежит мертвое тело той, кого он поклялся защищать ценой своей жизни. Каору миновал длинную деревянную галерею, выходящую во внутренний двор, и свернул в самое старое, неиспользуемое западное крыло. Он толкнул первую попавшуюся дверь. Это оказалась пустая гостевая комната с голыми татами на полу и плотно задвинутыми ставнями, сквозь щели которых пробивались пыльные лучи утреннего солнца. Он вошел внутрь, наотмашь захлопнул за собой дверь и повернул старинный замок. Щелчок механизма прозвучал как выстрел. И в этот момент броня пала. Каору попытался сделать вдох, но легкие отказались работать. Горло перехватило так резко, словно кто-то накинул на него стальную удавку.       — Кх... ах... — из его груди вырвался страшный, сдавленный хрип. Его пальцы судорожно впились в тугой узел черного галстука. Он рванул его с такой силой, что верхняя пуговица дорогой рубашки оторвалась и с тихим стуком покатилась по татами. Но кислорода не прибавилось. Комната вдруг начала вращаться, стены стали сужаться, грозя раздавить его. Каору попятился, споткнулся о край циновки и тяжело рухнул на колени. Его скрутило пополам. Приступ панической атаки, помноженный на невыносимую, животную скорбь, ударил его под дых. Каору уперся трясущимися руками в пол, его плечи содрогались в жесточайших конвульсиях, но из горла не выходило ни звука — только сухие, болезненные спазмы. Он задыхался от собственной боли. В груди, там, где находилось сердце, словно взорвалась граната с битым стеклом.       — Ада... — выдохнул он, и это имя разорвало ему губы. — Ада... маленькая моя... Он упал на бок, свернувшись в позе эмбриона на холодном татами. Идеальный наследник, будущий оябун, человек, наводивший ужас на улицы Токио, сейчас скулил, как раненая, брошенная собака. Его руки вцепились в собственные волосы, он тянул их с силой, пытаясь физической болью заглушить ту черную дыру, что разверзлась внутри. Перед его закрытыми глазами вспышками мелькали картины. Вот Ада, еще совсем крошечная, держит его за палец своими маленькими ручками. Вот она сидит в библиотеке, окруженная книгами по стратегии, серьезная, с надменным вздернутым носиком. Вот она улыбается — так редко, но так тепло — когда он приносил ей любимые импортные сладости. И тут же эти образы смывала кровь. Красная лужа на сером бетоне гаража. Черный пластиковый мешок. Белый конверт, пропитанный ее жертвой.       «Это я виноват. Я должен был предвидеть. Я должен был запереть ее, приставить сотню охранников, я должен был быть там!» — мысли бились в черепе, разъедая его виной. А затем память безжалостно подкинула второй образ. Шиничиро. Его лучший друг. Тот, кто понимал его без слов. Тот, с кем они могли часами сидеть на крыше гаража, курить дешевые сигареты и смеяться над глупыми шутками Баджи. Шин, который всегда был светлым маяком в их темном мире банд и якудза. Теперь этот маяк потух. Каору вспомнил писк кардиомонитора в реанимации. Вспомнил обритую голову Шина, замотанную кровавыми бинтами, и его запавшие, закрытые глаза. Кома. Врачи сказали, что шансов почти нет. Каору перевернулся на спину, уставившись невидящим взглядом в деревянный потолок.       — Боже... — прошептал он в пустоту, и по его щекам, смывая остатки рассудка, покатились горячие, горькие слезы. — За что? У него отняли сразу всё. Его сердце разорвали надвое. Одна половина истекла кровью в гараже, спасая вторую, но в итоге обе оказались мертвы. Чувство тотального, космического одиночества придавило его к полу бетонной плитой. Каору медленно поднял дрожащую руку и посмотрел на свои пальцы. На них всё еще мерещилась кровь сестры. Та самая кровь, которую он стер с ее мертвой щеки. Зачем эти руки, если они не смогли спасти самое дорогое? Зачем его власть, его деньги, его клан, если он не может вернуть время вспять на пару жалких часов? Боль стала настолько невыносимой, настолько всеобъемлющей, что рассудок Каору начал искать выход. И этот выход показался ему пугающе логичным, сладким и простым.

Смерть.

Если он сейчас просто остановит это всё. Если он найдет в особняке танто — фамильный кинжал. Одно быстрое, точное движение, и этот ад закончится. Он больше не будет слышать писк приборов в голове. Он больше не будет видеть этот черный мешок. Он сможет догнать её. Он найдет Аду в той темноте, куда она ушла, возьмет ее за руку и скажет:       "Я здесь. Старший брат рядом. Тебе больше не нужно никого защищать". Эта мысль принесла извращенное, короткое облегчение. Каору закрыл глаза, представляя холодную сталь у своего горла. Искушение было чудовищно сильным. Какая разница, что станет с кланом? Какая разница, кто займет место наследника? Мир потерял свои краски. В нем больше не было смысла. Была только обязанность, тяжелая и кровавая, которую он больше не хотел нести.       — Я хочу к тебе... — прошептал Каору, царапая ногтями грубый материал татами.       — Я так устал, Ада. Пожалуйста, забери меня. Я не справлюсь здесь один. Шин не очнется... Майки разрушен... Я тоже разрушен. Я просто пустая оболочка. В пустой, пыльной комнате киотского особняка плакал наследник великого клана якудза. Никто не видел его позора, никто не слышал его криков, утонувших в древних деревянных стенах. Каору Уэно лежал на полу, разбитый вдребезги, осознавая самую страшную истину: 13 августа убили не только его сестру. В тот проклятый день в гараже S.S. Motors он тоже умер. Осталось лишь тело, которому теперь предстояло научиться дышать в мире, где больше нет ни лучшего друга, ни любимой сестры. В мире, состоящем из пепла и вечной, глухой зимы.

***

      Смерть не была похожа на ослепительную вспышку или оглушительный удар. Она пришла как абсолютная, звенящая пустота. Ада чувствовала, как её сознание медленно отслаивается от реальности, погружаясь в густую, непроглядную тьму, словно она с головой ушла под воду в чернильном океане. Открыв глаза — или то, что теперь заменяло ей зрение, — она обнаружила себя в бесконечной, совершенно чёрной комнате. Здесь не было ни стен, ни потолка, ни горизонта, лишь глухой, пугающий вакуум. Она бесцельно брела вперед, переставляя ватные, словно чужие ноги. Шаг, еще шаг. Пространство оставалось неизменным, а время здесь потеряло всякий смысл. В груди, там, где раньше билось сердце, разрасталась пульсирующая, невыносимая боль. Это была не физическая рана, а жгучее, разъедающее изнутри осознание того, что она натворила. Она оставила их там. Одних. В самом эпицентре кошмара. Их лица, их голоса проносились в её меркнущей памяти призрачными вспышками, и от каждой такой вспышки хотелось выть. Она ушла, бросив тех, кто стал для неё всем. Силы окончательно покинули её. Ноги подкосились, и Ада бессильно осела на холодный, глянцево-чёрный пол. Она низко опустила голову, пряча лицо в дрожащих ладонях, готовая раствориться в этом мраке навсегда, позволить чувству вины поглотить её без остатка. И вдруг... К её ледяной, влажной от слёз щеке прикоснулось что-то обжигающе горячее. Очень тёплая, нежная человеческая ладонь. Это прикосновение было настолько живым, настолько реальным в этом мертвом месте, что Ада вздрогнула всем телом. Медленно, словно боясь, что видение сейчас рассеется, она подняла глаза. Её дыхание перехватило от глубокого, парализующего удивления. Перед ней стояла она сама. Вернее, её прошлое тело из её родной вселенной — Влада. Но выглядела она совершенно иначе. От изящной фигуры девушки исходило мягкое, пульсирующее золотистое свечение, резко контрастирующее с окружающей их абсолютной чернотой. Её волосы струились по плечам, словно сотканные из самого света, а за спиной угадывался призрачный, едва уловимый силуэт роскошных сияющих крыльев. Влада была похожа на прекрасного, неземного ангела, спустившегося в эту бездну специально за ней. Девушка стояла прямо перед ней, мягко поглаживая Аду по щеке большим пальцем, и на её губах играла яркая, искренняя и всепрощающая улыбка.       — Ты так рано пришла сюда, дитя, — её голос зазвучал бархатисто и ласково, заполняя собой всю пустоту комнаты.       — Я ведь дала тебе второй шанс на жизнь, а ты его опять упустила. Эти слова словно пробили брешь в отчаянии Ады. Боль сменилась жгучей, внезапной решимостью. Ада резко вскинула руку и крепко схватила свою прошлую версию за запястье, не позволяя убрать тёплую ладонь от своего лица. Она выпрямила спину и уверенно, не моргая, заглянула прямо в её бездонные, светло-карие глаза.       — Я не упустила, — голос Ады прозвучал твердо, разрезая звенящую тишину, в нём не было ни капли сожаления.       — Я отдала этот шанс тому, кто стал дорог моему сердцу. Тому... кто не должен так глупо умереть. Влада даже не попыталась вырвать руку. Напротив, её яркая улыбка стала лишь шире, а во взгляде промелькнула безграничная гордость. Она плавно подалась вперед, наклонилась к лицу Ады и звонко чмокнула её в лоб. Это прикосновение обожгло кожу горячей печатью, оставляя после себя разливающееся по всему телу спокойствие и тепло.       — Твоя доброта и самоотверженность прекрасна, дитя. Ты прошла испытание, — мягко произнесла Влада, глядя на неё в упор.       — Ты должна жить дальше, в теле Уэно Ады. Ведь это тело — твоё родное. Вселенная перепутала и породила тебя не там. Сейчас ты на своём месте и должна быть рядом с ними. Ада открыла рот, пытаясь осмыслить услышанное, но не успела произнести ни звука. В одно мгновение вся мягкость Влады обернулась стремительным действием. Не стирая с лица всё ту же лучезарную, яркую улыбку, ангел-хранитель резко подалась вперед и с силой толкнула Аду обеими руками прямо в грудь. Черный пол под ногами мгновенно исчез, расколовшись на части. Пространство перевернулось, превращаясь в зияющую, бесконечную пропасть.       — А-а-а-а! — истошный, полный ужаса крик вырвался из горла Ады. Она стремительно полетела вниз во тьму, отчаянно махая руками в пустоте, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь. Последним, что она видела перед тем, как её окончательно поглотила скорость падения, был светящийся силуэт Влады на краю обрыва, провожающий её неизменной, сияющей улыбкой.       Вспышка. Сокрушительный удар, вышибающий остатки воздуха. Глаза Ады резко распахнулись. Тишину полутемного погребального зала разорвал громкий, рваный и невероятно тяжелый вдох. Воздух со свистом ворвался в легкие, обжигая их изнутри, словно раскаленный свинец, заставляя застывшую грудную клетку судорожно и болезненно расшириться. Смертельная бледность, покрывавшая ее лицо последние двенадцать дней, начала стремительно исчезать. Прямо на глазах ледяная, фарфоровая кожа теряла свой восковой, пугающий оттенок, наливаясь теплом и здоровым, живым румянцем. Застоявшаяся кровь с бешеной скоростью рванула по венам, возвращая телу чувствительность. Не помня себя от первобытного ужаса, Ада судорожно подскочила. Она резко села в гробу, тяжело и шумно дыша, широко распахнутыми глазами испуганно озираясь по сторонам. Густые тени просторного, погруженного во мрак помещения давили на плечи. Единственным источником света была тонкая полоса холодного лунного сияния, пробивавшаяся сквозь щель в ставнях и выхватывавшая из темноты очертания алтаря и белые траурные лилии. Ее трясущиеся руки метнулись к лицу. Ада неверяще ощупывала свои теплые щеки, губы, шею, где под пальцами отчаянно и ровно билась жилка пульса. Она опустила взгляд на свои ладони — они больше не были синюшно-серыми. Это были живые, теплые руки. Взгляд скользнул ниже. На ней было традиционное погребальное кимоно — безупречно белое, сшитое из тяжелого матового шелка. Оно ниспадало сложными, многослойными складками, плотно оборачивая ее тело. Истеричный, надломленный звук вырвался из ее груди. Ада неверяще рассмеялась. Этот смех — хриплый, тихий, балансирующий на грани безумия — эхом отразился от древних деревянных стен. Она схватилась за голову, с силой сжимая пальцами пряди волос.       «Я точно Мэри Сью в этом мире! — истерично забилась мысль в ее пульсирующем сознании. — Я... воскресла?! Опять!?» Казалось, что это чья-то больная, невообразимо жестокая шутка, но стук собственного сердца в ушах был слишком реальным. Она уперлась руками в гладкие, лакированные борта гроба из тяжелого махагони. Мышцы слушались с трудом, словно после долгой атрофии, но она заставила себя перекинуть ноги через край и соскочить вниз. Босые ступни коснулись холодного, жесткого татами. Ада покачнулась, вцепившись в край гроба, чтобы не упасть, и попыталась сфокусировать зрение. В полумраке комнаты, на небольшом столике возле алтаря, что-то тускло блеснуло. Она сделала неуверенный шаг. На столике лежал забытый кем-то смартфон — видимо, кто-то из охраны клана или распорядителей оставил его здесь в суматохе. Ада протянула левую руку и неуверенно коснулась холодного корпуса. Она подняла аппарат в левой руке и дрожащим пальцем нажала на боковую панель. Экран ярко вспыхнул, заставив ее болезненно сощуриться. Цифры на дисплее горели беспощадной ясностью: 25 августа. Дыхание Ады снова сбилось. Прошло двенадцать дней. Двенадцать бесконечных дней с того момента, как тяжелый болторез Казуторы опустился на ее затылок в гараже Шиничиро. Двенадцать дней с ее смерти. Воспоминание о сокрушительном ударе и влажном хрусте собственных костей заставило ее инстинктивно вздрогнуть. Она медленно, словно боясь того, что сейчас обнаружит, потянулась левой рукой к затылку. Пальцы заскользили сквозь густую массу черных волос, сохранивших глубокий, здоровый отлив воронова крыла. Она ожидала нащупать там грубые хирургические швы, выбритые участки кожи, глубокую вмятину в черепе или хотя бы запекшуюся корку крови от смертельной раны. Но под подушечками пальцев была лишь абсолютно гладкая, целая кожа и безупречно ровный череп. Ни единого следа от травмы, несовместимой с жизнью. Ни шрама. Ничего. Новый приступ нервного, булькающего смеха сотряс ее грудную клетку. Ада прикрыла рот ладонью, пытаясь подавить этот звук, но плечи продолжали мелко подрагивать. Она жива. Абсолютно, пугающе жива в этой мрачной комнате. Бросив телефон обратно на столик, Ада развернулась в сторону массивных раздвижных дверей сёдзи. Тело еще казалось ватным и непослушным, каждый шаг давался с огромным трудом. Шурша длинным, тяжелым подолом многослойного белого шелка по циновкам, Ада слабо, едва переставляя ноги, пошаркала на выход из погребальной комнаты — навстречу миру, который уже двенадцать дней был уверен, что потерял ее навсегда. Тяжелые створки сёдзи поддались с тихим, почти призрачным шорохом. Ада переступила порог погребальной комнаты и оказалась в огромном, погруженном в непроглядный мрак парадном зале киотского поместья. Здесь царила абсолютная, оглушительная тишина, прерываемая лишь завыванием ночного ветра за тонкими бумажными окнами. Древнее дерево слабо поскрипывало, словно сам дом тяжело вздыхал. Ада обхватила плечи руками, почувствовав, как по телу пробежала крупная дрожь. И дело было даже не в ночной прохладе, пробиравшейся сквозь слои тяжелого погребального шелка. Ее трясло от страха перед тем, что должно было произойти сейчас. Она стояла посреди пустого зала, маленькая одинокая фигура в ослепительно-белом кимоно, и лихорадочно соображала.       «Как мне показаться им на глаза? Как отреагирует Каору? Боже, если он увидит меня сейчас, такую… восставшую из мертвых, его же просто хватит инфаркт!» Паника начала сковывать горло. Она не хотела причинять ему еще больше боли, не хотела пугать до седых волос. Может, ей стоит спрятаться? Найти нормальную одежду? Ее лихорадочные размышления прервал глухой звук отодвигающейся двери где-то на верхнем ярусе галереи. Ада замерла, боясь даже вздохнуть. На вершине широкой деревянной лестницы, ведущей в зал, появился силуэт. Тусклый лунный свет, падающий из высокого окна, выхватил из мрака лицо спускающегося человека. Сердце Ады болезненно, до звона в ушах сжалось в грудной клетке. Это был Каору. Но от того блистательного, элегантного и опасного принца якудза, которого она знала, осталась лишь пустая, изломанная оболочка. Его лицо было мертвенно-бледным, щеки ввалились, заострив скулы до пугающей резкости, а под глазами залегли черные, болезненные тени. Он был одет в простую, слегка помятую черную кофту, словно ему было абсолютно плевать на свой внешний вид. Но страшнее всего был его взгляд — стеклянный, выжженный, абсолютно пустой. Взгляд человека, который уже давно умер внутри. Ада до боли, до крови закусила нижнюю губу. Ей пришлось прижать обе ладони ко рту, чтобы из груди не вырвался громкий, отчаянный рык.       «Что я с ним сделала…» — билось в ее голове. Каору медленно, шаркая ногами, словно глубокий старец, начал спускаться по лестнице. Ему нужно было пройти через этот зал, чтобы попасть в другое крыло. Его взгляд равнодушно и лениво скользнул по темному пространству внизу. И вдруг этот взгляд наткнулся на маленькую, неподвижную фигуру. Каору остановился на середине лестницы. Его глаза медленно моргнули. Он узнал этот тяжелый матовый блеск. Он сам выбирал это безупречно белое погребальное кимоно. Он сам приказывал облачить в него тело своей сестры. Он застыл. Казалось, даже его сердце перестало биться. Пальцы, сжимавшие деревянные перила, побелели от напряжения. Несколько долгих, мучительных секунд он просто смотрел на нее, не в силах пошевелиться, парализованный шоком. А затем… шок на его лице сменился выражением глубочайшей, невыносимой муки. Каору не закричал от ужаса, не бросился бежать. Его сломленный рассудок нашел единственное логичное объяснение происходящему. Он медленно запрокинул голову, глядя в темный потолок, и на его лице отразилась горькая, измученная усмешка.       — Галлюцинации? — прошептал он в пустоту надтреснутым, хриплым голосом.       — Значит, я окончательно сошел с ума. Он снова опустил взгляд на Аду. В его мертвых глазах внезапно зажегся свет — теплый, болезненный, полный отчаянной надежды. Его губы дрогнули в мягкой, невероятно нежной улыбке.       — Ты пришла забрать меня к себе? — тихо спросил он, делая неуверенный шаг вниз по ступеням, протягивая к ней дрожащую руку.       — Я так ждал тебя, маленькая моя. Пожалуйста, забери меня. Эта фраза стала последней каплей. Ледяная броня Ады, ее выдержка, ее страхи — всё разлетелось вдребезги.       — Каору! — истошный, сорванный крик разорвал тишину древнего зала. Ада не выдержала. Слезы хлынули из ее глаз непрерывным потоком. Путаясь в длинном подоле кимоно, она сорвалась с места и бросилась к лестнице. Она влетела прямо в него, врезавшись в его грудь с такой силой, что Каору едва устоял на ногах. Ада мертвой хваткой вцепилась пальцами в ткань его черной кофты, утыкаясь лицом в его живот, и громко, навзрыд, по-детски зарыдала.       — Я жива! Братик, я жива! — кричала она сквозь слезы, сотрясаясь от каждого вдоха.       — Каору, прости меня! Я живая! Наследник клана Уэно окаменел. В первую секунду его тело полностью, струной вытянулось от потрясения. Он стоял, опустив руки, не в силах поверить в реальность происходящего. Но затем… сквозь ткань кофты он почувствовал это. Тепло. Обжигающее, настоящее человеческое тепло, исходящее от маленького тела. Он услышал стук ее сердца, бьющегося в бешеном ритме. Его ноздрей коснулся такой родной, до боли знакомый запах вишни и свежей мяты — аромат ее шампуня и парфюма, который не смог перебить даже запах больницы и благовоний. И самое главное — он почувствовал, как ткань его кофты стремительно намокает от горячих, обжигающих слез. Галлюцинации не могут быть такими горячими. Призраки не пахнут вишней. Крупная, неконтролируемая дрожь била тело Каору. Его грудная клетка судорожно вздымалась. Осознание, дикое и невозможное, прошило его мозг разрядом тока.       — Ада… — выдохнул он. А затем тишину поместья разорвал крик. Это был крик, в котором смешались абсолютная агония прошлых дней и невероятный, всепоглощающий катарсис. Каору зарыдал так громко, так надрывно, что, казалось, задрожали сами стены старого дома. Его руки с отчаянной, звериной силой обхватили сестру. Ноги Каору подкосились, он больше не мог стоять. Они вместе рухнули прямо на жесткие деревянные ступени, крепко сплетаясь в объятиях, вжимаясь друг в друга так, словно боялись, что если отпустят хоть на миллиметр — это чудо исчезнет.       — Живая… боже мой, живая! — в истерике бормотал Каору, раскачиваясь из стороны в сторону, прижимая ее к своей груди так крепко, что ей было тяжело дышать, но Ада лишь сильнее цеплялась за него. Он резко отстранился, но лишь для того, чтобы большими, трясущимися ладонями обхватить ее лицо. Каору смотрел на нее безумными, залитыми слезами глазами. Его большие пальцы лихорадочно гладили ее теплые, порозовевшие щеки, стирая слезы, проверяя, не рассыплется ли она иллюзией. Он заглядывал в ее глаза, ловя в них осмысленный, живой блеск.       — Ты здесь. Ты правда здесь, — шептал он, и его голос срывался на каждом слове. Убедившись, почувствовав под пальцами ее живой пульс, Каору подался вперед. Он начал судорожно, почти в бреду расцеловывать ее лицо. Его губы касались ее лба, залитых слезами щек, переносицы, подбородка. Он целовал ее с такой отчаянной нежностью и благодарностью всем богам этого мира, обильно пачкая лицо Ады своими собственными горячими слезами. Ада плакала вместе с ним, обнимая его за шею, зарываясь пальцами в его растрепанные черные волосы. В этом огромном, мрачном зале, на холодных ступенях, два самых грозных представителя клана Уэно сидели на полу, сплетясь в объятиях, и рыдали как маленькие дети, которым только что вернули целый мир. Слезы обжигали их лица, смешиваясь воедино, пока они сжимали друг друга в объятиях с такой отчаянной силой, словно боялись, что реальность в любую секунду может рассыпаться. В полумраке комнаты тихие, сбивчивые шепоты сливались в бесконечный поток болезненных признаний:       «Я люблю тебя... я здесь... я рядом». Глаза Каору, еще недавно пугавшие своей ледяной, безжизненной пустотой, вдруг вспыхнули. В них зажегся тот самый яркий, лихорадочный блеск — искра жизни, которую, казалось, навсегда погасило горе. Ада, дрожа всем телом, зарылась тонкими пальцами в его растрепанные волосы, судорожно прижимая брата к себе. Она порывисто поцеловала его в одну щеку, затем в другую, оставляя влажные следы от своих слез, и ее голос сорвался на отчаянный, надломленный хрип:       — Прости меня... Прости меня, что я тебя оставила. Мне так больно от этого, так невыносимо стыдно... Я больше никогда, слышишь, никогда не уйду от тебя! Ее слова прорвали последнюю плотину его напряжения. Каору вдруг издал хриплый, но совершенно искренний смех — смех абсолютного, чистого облегчения, от которого у него задрожали плечи. Не говоря ни слова, он подхватил Аду на руки так легко, будто она ничего не весила. В его движениях появилась былая уверенность. Он понес ее по темным коридорам прямиком в свою комнату, крепко прижимая к груди, словно величайшую драгоценность. Осторожно опустив сестру на край разобранной кровати, Каору не остался стоять. Он тяжело рухнул перед ней на колени, словно силы окончательно оставили его, и уткнулся лицом в ее колени. Его плечи вновь затряслись от беззвучных рыданий.       — Прости, что не защитил тебя, — глухо пробормотал он, задыхаясь от собственных слез.       — Я думал, что умру вместе с тобой. Я... я бы просто не смог без тебя, Ада. Ты моя единственная родная душа в этой проклятой семье. Ада, шмыгнув носом, тепло улыбнулась сквозь непрекращающиеся слезы. Она ласково провела ладонью по его щеке и, мягко потянув за руку, заставила его подняться. Они вместе повалились на смятые простыни, тут же сплетаясь в крепких объятиях. Они цеплялись друг за друга, как утопающие, до паники боясь, что жестокий мир снова ворвется в эту комнату и разлучит их. Но тишина оставалась нерушимой. Дыхание обоих постепенно выравнивалось, пульс замедлялся, и, убаюканные теплом друг друга и пережитым катарсисом, они погрузились в глубокий, спасительный сон.

***

      Пробуждение было медленным. Тяжелые шторы в комнате Каору почти не пропускали дневной свет, оставляя помещение в густом, спокойном полумраке, который так подходил их укрытию. Ада открыла глаза первой. Она почувствовала тяжесть чужой руки на своей талии — Каору спал, уткнувшись лицом в ее плечо, его дыхание ровно щекотало ее шею. Во сне его лицо наконец-то расслабилось, пропала та жестокая, изломанная складка между бровей, которая старила его на несколько лет в эти ужасные дни разлуки. Ада осторожно, стараясь не разбудить брата, коснулась его темных волос. Воспоминания о вчерашнем дне нахлынули волной, но теперь вместо всепоглощающего ужаса внутри разливалось странное умиротворение. Они выжили. Они снова вместе, и это было единственным, что имело значение. Каору тихо вздохнул и нехотя приоткрыл глаза. Спросонья его взгляд был немного расфокусированным, но, как только он понял, кто лежит рядом, он резко напрягся, словно проверяя, не иллюзия ли это. Убедившись, что Ада действительно здесь, что ее тепло реально, он выдохнул и притянул ее еще ближе.       — Доброе утро, — хрипло прошептал он, и его голос в утренней тишине прозвучал успокаивающе низко.       — Доброе, — так же тихо ответила Ада, не желая разрушать хрупкую идиллию. — Как ты себя чувствуешь? Он перевернулся на спину, глядя в высокий темный потолок, и на его губах появилась слабая, но искренняя усмешка.       — Как будто меня переехал поезд. Но, знаешь... это лучшая боль за последние недели. Потому что я снова чувствую себя живым. Каору сел на кровати, потирая лицо руками. Его черная одежда была измята, но сейчас внешний вид волновал его меньше всего. Он повернулся к Аде, и в его глазах снова зажегся тот самый решительный, острый блеск, который она так хорошо знала.       — Мы больше не позволим им решать за нас, — твердо произнес он, и в его голосе прорезались холодные, стальные нотки.       — Никто в этой семье больше не посмеет использовать нас друг против друга. Если придется, мы уйдем. Оставим их всех с их интригами и ядом вариться в собственном котле. Ада села рядом, положив голову ему на плечо.       — Куда мы пойдем? — спросила она без тени страха, лишь с тихой готовностью следовать за ним куда угодно.       — Туда, где нас никто не найдет, — Каору обнял ее за плечи, прижимая к себе с собственнической нежностью.        — Найдем место, где не нужно постоянно оглядываться через плечо. Где мы сможем просто жить. Но сначала... сначала нам нужно придумать план, как выбраться отсюда так, чтобы нас не хватились сразу. Он встал с кровати, подошел к окну и медленным движением приоткрыл тяжелые шторы. Холодный свет залил комнату, освещая их маленькое убежище. Впереди их ждала неизвестность и множество опасностей, но впервые за долгое время они смотрели в будущее не с отчаянием, а с ледяной решимостью, зная, что пока они стоят спина к спине, им никто не страшен.       Свет утреннего солнца, пробивающийся сквозь щель в тяжелых шторах, разрезал полумрак комнаты Каору надвое. Пылинки лениво танцевали в этом золотистом луче. Каору стоял у окна, засунув руки в карманы измятых черных брюк. Его взгляд был устремлен куда-то вдаль, за пределы древних стен киотского поместья, туда, где за сотни километров шумел и задыхался от жары Токио. В его голове, словно сложный часовой механизм, снова начали вращаться шестеренки. Смерть Ады парализовала его разум, но теперь, когда ее ровное дыхание нарушало тишину комнаты, инстинкты будущего главы клана возвращались.       — В Сибуе остались северные границы, — вдруг произнес он, не оборачиваясь. Голос звучал хрипло, но в нем уже слышалась былая твердость.       — Территории, которые я отвоевал. Там мои люди, налаженные каналы, наши деньги. Технически, мы могли бы вернуться и забрать свое. Вернуть контроль. Ада, сидевшая на краю кровати, замерла. Само упоминание Токио отозвалось в ее груди тупой, фантомной болью. Перед глазами на долю секунды вспыхнул окровавленный бетон гаража Шиничиро. Но Каору медленно покачал головой и, наконец, обернулся к ней. В его глазах больше не было слез, только ледяной, расчетливый холод, смешанный с болезненной заботой.       — Но мы туда не вернемся. Пока что — точно, — отрезал он, отходя от окна.       — Я не смогу привезти тебя туда, где... где я видел тебя мертвой. Сам воздух этого проклятого города сейчас пропитан ядом. Токио подождет. Мы останемся в Киото. Каору подошел ближе и присел перед ней на корточки, заглядывая прямо в глаза.       — Мне нужно время, Ада. Время, чтобы уладить все дела здесь, перевести активы, закрепить наши позиции и обустроиться так, чтобы мы больше ни от кого не зависели. Я вырву нас из-под влияния отца. Полностью. И как только всё будет готово — мы исчезнем. Только ты и я. Уедем туда, куда этот старик со своими интригами не дотянется. Но до тех пор мы должны играть по правилам. Спрячемся здесь, на виду. Ада смотрела в его решительное, заострившееся от пережитого горя лицо. Она понимала, чего ему стоит этот план. Каору собирался в одиночку бросить вызов самому могущественному человеку в их жизнях — собственному отцу. И всё это ради неё.       — Я согласна, — тихо, но абсолютно уверенно ответила Ада, накрывая его руку своей.       — Пусть будет Киото. Столько, сколько потребуется. Уголки губ Каору дрогнули в слабой, облегченной улыбке. Он поднялся на ноги и потянул ее за собой.       — Идем. Тебе нужно переодеться. И... убраться из той комнаты. Они вышли в тихие, прохладные коридоры западного крыла. Деревянный пол тихо поскрипывал под их ногами. Каору вел ее уверенно, минуя парадные залы, пока они не остановились перед изящными раздвижными дверями из светлого дерева с ручной росписью. Он отодвинул створку. За ней оказалась просторная, светлая комната. Традиционные татами на полу здесь соседствовали с красивой современной кроватью из темного дерева, низким столиком и массивным шкафом. Из большого окна открывался вид на тихий внутренний сад с небольшим прудом.       — Это твоя комната, — сказал Каору, пропуская ее внутрь.       — Девичья половина поместья. Сюда никто не смеет заходить без твоего разрешения. Ада сделала шаг внутрь, оглядывая свое новое убежище. Оно было красивым, спокойным, но главное — в нем не было запаха больницы и благовоний. Вдруг Каору закрыл за ними дверь и прислонился к ней спиной. Его лицо снова стало пугающе серьезным. Он скрестил руки на груди, пристально глядя на сестру.       — Но есть одно условие, Ада, — его голос стал низким, почти угрожающим, но в этой угрозе скрывалась лишь пульсирующая паника старшего брата.       — Я предупреждаю тебя сразу. Я больше не позволю тебе гулять одной. Я не буду соблюдать твои личные границы так, как раньше. С этого дня я от тебя не отлипну. Я буду рядом постоянно, везде. Буду твоей тенью, твоей охраной, твоим чертовым параноиком. Если тебе это не нравится — терпи. Потому что пережить это во второй раз я физически не смогу. Он дышал тяжело, словно заново проживая тот момент, когда расстегивал черный пластиковый мешок. Ада не стала спорить или закатывать глаза. Вместо этого она подошла к нему вплотную. Встав на мыски, она мягко обхватила его лицо ладонями и оставила теплый, долгий поцелуй на его бледной щеке.       — Я только за, братик, — прошептала она, тепло улыбаясь.       — Можешь привязать меня к себе веревкой, если так будет спокойнее. Каору шумно выдохнул, напряжение в его плечах немного спало. Он коротко погладил ее по голове и кивнул на шкаф.       — Переоденься. Слуги уже должны были принести туда вещи. Я подожду за дверью. Когда Каору вышел, Ада подошла к шкафу. Ее передернуло от одного взгляда на тяжелый белый шелк погребального кимоно, которое всё еще было на ней. Она поспешно скинула его с себя, словно змея, сбрасывающая старую, мертвую кожу, и отбросила белую ткань в самый дальний угол комнаты. В шкафу действительно нашлась одежда. Ада быстро выбрала то, что больше всего соответствовало ее состоянию и привычкам. Она натянула узкие черные брюки, идеально севшие по фигуре, и черную футболку, на груди которой алел тонкий, изящный рисунок осыпающейся сакуры — легкий реверанс в сторону Киото. Поверх она накинула легкую черную ветровку. Темные цвета всегда были ее броней, и сейчас, глядя на свое отражение в зеркале, Ада чувствовала, как к ней возвращается ее собственное «я». Не мертвая кукла с алтаря, а живая девочка.       Тем временем по древнему поместью Уэно уже ползли слухи. Охрана, обнаружившая пустой гроб и скомканные белые лилии, подняла тревогу. Служанки шептались в коридорах, бледнея и прикрывая рты рукавами кимоно.       Молодая госпожа исчезла. Молодая госпожа восстала из мертвых. Ёкай? Призрак? Или чудо? Новость разлетелась по огромному дому со скоростью лесного пожара, сея панику и мистический ужас. Когда Ада, полностью одетая, отодвинула дверь своей комнаты, Каору ждал ее в коридоре, прислонившись к стене. Но сделать они успели всего пару шагов. В конце коридора послышался быстрый, сбивчивый стук каблуков. Из-за поворота вылетела Риоко. Мачеха Ады, всегда отличавшаяся безупречной, холодной грацией истинной леди клана, сейчас выглядела растрепанной и потерянной. Ее дорогое шелковое платье помялось, прическа растрепалась, а на лице застыла маска отчаяния, смешанного с безумной надеждой. Увидев Аду, стоящую рядом с Каору — живую, одетую в черное, уверенно опирающуюся на ноги, — Риоко издала пронзительный, сдавленный вскрик. Она бросилась вперед, забыв о манерах и статусе. Риоко рухнула на колени прямо перед Адой, хватая ее за руки.       — Ада! Боже милостивый... — Риоко разрыдалась в голос, ее грудь тяжело вздымалась. Дрожащими, унизанными кольцами пальцами мачеха лихорадочно ощупывала руки девочки, ее плечи, гладила по щекам. Она искала холод смерти, но находила лишь пульсирующее тепло живого человека.       — Теплая... ты теплая! — всхлипывала Риоко, прижимая ладони Ады к своему залитому слезами лицу.        — Как это возможно? Врачи же сказали... мы же видели... О, боги, ты жива! Моя девочка жива! Ада, немного опешив от такого бурного проявления эмоций со стороны обычно сдержанной женщины, мягко сжала ее пальцы, позволяя ей убедиться в реальности происходящего. Но трогательная сцена была прервана внезапно. Температура в коридоре словно упала на несколько градусов. Тяжелые, размеренные шаги эхом отразились от деревянных стен. Слуги, собравшиеся поодаль, мгновенно растворились в тенях. Риоко вздрогнула и затихла, всё еще цепляясь за ветровку Ады. Из-за угла появился глава клана Уэно. Отец. Высокая, подавляющая своей аурой фигура остановилась в нескольких метрах от них. Он был в строгом традиционном кимоно, его глаза, как всегда, скрывались за непроницаемыми черными очками. Он замер. Человек, который отдавал приказы об убийствах, который построил империю на крови и строгой логике, столкнулся с тем, что разрушало саму ткань его реальности. Отец стоял в дверях галереи и смотрел на свою дочь. Ту самую дочь, чью смерть констатировали лучшие хирурги Токио. Чье тело двенадцать дней пролежало в холодильниках морга и гробу. На его каменно-бледном лице не дрогнул ни один мускул, но побелевшие костяшки пальцев, сжатых в кулаки, выдавали абсолютный, первобытный ужас и оцепенение. Его мозг отказывался обрабатывать картинку. Это было невозможно. Это было неправильно. Каору мгновенно напрягся, инстинктивно делая полшага вперед, задвигая Аду за свое плечо, словно закрывая ее собой от тяжелого взгляда оябуна. Отец молчал. Секунды растянулись в вечность. Он медленно, оценивающе осмотрел Аду с ног до головы. Заметил, как вздымается ее грудь при дыхании. Увидел живой, осознанный блеск в ее глазах. Увидел, как Риоко плачет у ее ног. Никто не проронил ни слова. Глава клана не задал вопросов. Не бросился обнимать дочь. Рационализировать это чудо он не мог, а поддаться эмоциям на глазах у наследника — не имел права. Наконец, его челюсти плотно сжались. Он выдал лишь один короткий, резкий, почти механический кивок. Принял факт. Затем он медленно развернулся на каблуках и, сопровождаемый всё той же гробовой тишиной, тяжелым шагом ушел обратно в темноту коридоров, оставив их одних. Борьба за свободу и новую жизнь для Каору и Ады в стенах этого древнего дома только начиналась.