Изменённые принципы

      Риоко, всё ещё всхлипывая и промокая покрасневшее лицо тонким шелковым платком, была мягко, но непреклонно выдворена Каору за дверь. Он жестко велел ей молчать о случившемся и не привлекать лишнего внимания прислуги. Когда тяжелые створки сёдзи наконец с глухим стуком задвинулись, отрезая их от внешнего мира, комната погрузилась в звенящую, почти хрупкую тишину. Ада медленно подошла к окну. Внутренний сад поместья в Киото был безупречен: ни одного лишнего листа на идеально ровном гравии, выверенная веками геометрия камней, застывшая, мертвая вечность. Но эта искусственная гармония вдруг показалась ей невыносимо удушающей. Адреналин от собственного «воскрешения» начал стремительно отступать, оставляя после себя лишь липкий, тянущий холод в животе. Девочка прислонилась горячим лбом к прохладному стеклу. Токио. Как они там? Эта мысль, которую она так старательно гнала от себя всё утро, сейчас безжалостно прорвала плотину. Она живо представила душные, залитые неоном и шумом улицы Сибуи. Рев моторов Тосвы, вибрирующий в груди. Звонкий, заразительный смех Эммы. Недовольное, но теплое ворчание Дракена. И… Майки. Сердце Ады болезненно сжалось, словно его стиснула невидимая ледяная когтистая лапа. Что с ним сейчас? Прочитал ли он то письмо, написанное ее собственной кровью? Ненавидит ли он её до сих пор за те жестокие, ранящие слова у ворот особняка, или правда сломала его окончательно? Осознание того, что она оставила его один на один с этой чудовищной травмой, тяжелым камнем легло на плечи. Она скучала. Скучала так отчаянно, что до скрежета стиснула зубы, лишь бы не завыть в голос, оседая на пол. Её мысли неслись с бешеной скоростью, рисуя страшные картины распада Тосвы, и вдруг...

Хруст.

Фантомный звук ломающегося черепа и лязг тяжелого металла о бетон резанул по барабанным перепонкам. Ада резко распахнула глаза, ее зрачки сузились до размера булавочной головки. Воздух застрял в горле. Гараж. Удар Казуторы. Она закрывает его собой. Кровь на бледных руках Шиничиро.       — Каору! — Ада резко обернулась, едва не запутавшись в собственных непослушных ногах. Она в два прыжка преодолела расстояние до брата, который сидел на краю кровати, тяжело опустив голову на руки. Ада вцепилась мертвой хваткой в рукав его черной кофты. Ее побелевшие пальцы дрожали, а глаза лихорадочно бегали по его осунувшемуся лицу.       — А как Шиничиро?! — рвано, сбиваясь на прерывистый, сиплый шепот, заговорила она, дергая брата за ткань.       — Что с ним, Каору? Я… я успела? Я смогла его спасти? Скажи мне, что он жив! В комнате повисла тяжелая, удушающая пауза, густая, как патока. Плечи Каору каменным напряглись. Он медленно поднял голову, но не посмотрел ей в глаза. Его потемневший взгляд скользнул куда-то в сторону, уперевшись в плетеные узоры на татами. Лицо молодого наследника Уэно поникло, аристократичные черты заострились, а в голосе прозвучала глухая, беспросветная обреченность.       — Шин жив, Ада, — тихо, почти беззвучно произнес он. И после мучительной, бесконечной секунды добавил:       — Но он в коме. Врачи говорят, шансов на то, что он очнется, почти нет. Слова ударили наотмашь, больнее любой пощечины. Ада замерла. Ее тонкие пальцы, сжимавшие рукав Каору, медленно, словно увядающие лепестки, разжались. Взгляд полностью остекленел, уставившись в пустоту.

Кома.

Не дышит сам. Не живет. Просто существует, опутанный трубками и проводами, поддерживаемый бездушными машинами. Грудь Ады судорожно дернулась. Из ее приоткрытого рта вырвался странный, надломленный звук. А затем тишину комнаты разорвал смех. Это был истеричный, высокий, совершенно безумный хохот, от которого стыла кровь в жилах. Ада смеялась, запрокинув голову, но по ее щекам горячими ручьями текли слезы. Ее руки взметнулись вверх. Пальцы впились в собственные густые черные волосы, с силой сжимая пряди у корней и с остервенением дергая их вниз, словно пытаясь физической болью заглушить ту черную бездну, что разверзлась внутри.       «В смысле, блять, в коме?! — истошно, сгорая заживо, кричало всё её естество, пока смех рвал голосовые связки в клочья. — Я... для чего я умерла, сука?! Ради чего был весь этот липкий ад?! Зачем я рвала себе и Майки сердце на куски, зачем ломала канон, умирая в луже собственной крови, если итог оказался тем же?!» Она рвала волосы на голове, раскачиваясь из стороны в сторону, как сломанная кукла. Смех переходил в захлебывающиеся, животные рыдания.       — Ада! Ада, прекрати! — голос Каору сорвался на испуганный, хриплый крик. В его красных глазах плеснул чистый, первобытный ужас. Он только что, ценой неимоверных усилий, вытащил сестру с того света, и видеть, как она разрушает себя на его глазах, было выше его сил. Каору вскочил, в два шага оказался рядом и грубо, но спасительно-надежно перехватил ее тонкие запястья, силой оттягивая ее руки от головы. Она вырывалась дикой кошкой, брыкаясь и задыхаясь от слез, но брат был сильнее. Каору резким рывком притянул ее к себе, заключая в стальные, нерушимые объятия. Он спрятал ее лицо на своей груди, зарываясь носом в ее растрепанные волосы, пахнущие мятой и дорогим шампунем.       — Тише, тише, маленькая моя, умоляю тебя, остановись! — зашептал он быстро, горячо, укачивая ее, как напуганного ребенка в грозу.       — Он жив. Слышишь меня? Он дышит. Сердце бьется. Это главное. Ада билась в его руках еще несколько долгих, изматывающих минут, пока адреналин окончательно не покинул ее тело. Истерика пошла на спад, сменившись глухими, болезненными всхлипами. Знакомый запах брата, размеренный стук его сердца под ухом и тепло его сильного тела сделали свое дело — удушающая паника начала отступать. Она безвольно обмякла в его руках, тяжело, со свистом втягивая воздух. «Он жив. В коме, но жив. А значит, надежда есть, — мантрою твердила она себе, до побеления костяшек цепляясь за ткань его кофты. — Я всё равно сломала гребаный канон. Шин не гниет в могиле. Как только мы выберемся из этой золотой клетки, я поеду к нему. Клянусь, я буду сидеть у его палаты каждый день, пока он не откроет глаза».       — Я в порядке, — хрипло, сорванным голосом, но уже в ясном сознании выдохнула Ада, утыкаясь лбом в плечо брата. — Я в порядке, Каору. Мы справимся.

С этого дня древний Киото содрогнулся.

      Если раньше Каору Уэно считался просто опасным, подающим надежды наследником, то теперь он мутировал в абсолютное, безжалостное стихийное бедствие. Осознание того, что собственный отец без колебаний похоронил его сестру, даже не попытавшись разобраться в инциденте, и готовность старого оябуна швырять ими, как пешками на доске для сёги, сорвали с Каору последние моральные тормоза. Ему нужна была абсолютная власть. Деньги, непробиваемые связи и собачья лояльность тех частей клана, что базировались в Кансае. И он начал вырывать это силой. Каору, словно ледокол, сносил любые преграды. Он без стука врывался на кулуарные собрания старейшин, ломая их закостенелый авторитет своей давящей харизмой и угрозами, которые подкреплялись незамедлительными, кровавыми действиями. Несогласные исчезали или лишались своих постов за считанные ночи. Он перерубал финансовые артерии, питавшие отца, и брал под личный контроль самые прибыльные теневые сделки запада. Репутация «Демона Уэно» воскресла из пепла с пугающей скоростью. И в этом танце на костях он был не один. Рядом с ним, всегда ровно на полшага позади, бесшумной тенью скользила Ада. Для внешнего мира — тех немногих, кто был допущен к секретам семьи — Ледяная Принцесса действительно восстала из мертвых, став еще более пугающей, отстраненной и расчетливой. Она стала его главным стратегом, его безжалостным разумом. Ночами, сгорбившись за столом в свете единственной лампы, она с маниакальной дотошностью распутывала чужие финансовые схемы, находила гнилые места враждебных боссов и чертила планы захвата, которые Каору безупречно и жестоко реализовывал днем. Отец с зубным скрежетом наблюдал, как власть, подобно песку, утекает сквозь пальцы, но не мог ничего противопоставить этому монолитному тандему, не развязав при этом самоубийственную гражданскую войну внутри клана. Каору и Ада стали неприкасаемыми.       Но никто из тех якудза, кто с почтительным ужасом шептался об их хладнокровии, даже не подозревал, что происходило за массивными дверями девичьего крыла поместья, когда на Киото опускалась глухая ночь. Щелчок тяжелого замка. Металлический скрежет задвижки. Маска безжалостного Демона Уэно сползала с лица Каору, оставляя лишь смертельно уставшего, но искренне счастливого старшего брата. Ада скидывала дорогие, душащие шелковые блузки и ныряла в безразмерную, уютную фланелевую пижаму со смешным принтом лягушек, которую горничные тайно пронесли в особняк по ее приказу. Каору, стянув удавку галстука и переодевшись в растянутые спортивные штаны, с видом заговорщика доставал из-под кровати объемный рюкзак.       — Так, контрабанда успешно пересекла границу, — усмехался он, выуживая из недр шуршащие пачки острых чипсов, коробки шоколадных Pocky, кислый мармелад и две запотевшие, ледяные банки колы. Всё это строго-настрого запрещалось диетическими правилами поместья, но охрана давно была куплена Каору с потрохами.       — Отлично! Наконец-то нормальная еда! — глаза Ады загорались неподдельным, детским восторгом. Она с ногами забиралась на огромную кровать, призывно похлопывая по матрасу рядом с собой.       — Я уже скачала ту резню бензопилой, которую мы не досмотрели в Токио. Они забирались под один гигантский пушистый плед на двоих. В полутьме просторной комнаты мерцал только экран ноутбука. Это были их персональные, украденные у всего мира часы абсолютного счастья. Они хрустели вредной едой, запивая ее сладким ядом газировки, жарко спорили из-за тупости главных героев хоррора и смеялись так тихо, зажимая друг другу рты ладонями, чтобы не всполошить патрулирующую прислугу. Каору часто по-хозяйски закидывал тяжелую руку ей на плечи, прижимая к себе, словно всё еще нуждаясь в осязаемом доказательстве того, что она здесь, живая, теплая, дышащая. Ада удобно устраивала голову на его груди, успокаиваясь под мерный, ровный стук его сердца. В такие мгновения Токио, кровопролития Тосвы, ядовитые интриги отца и их грядущий побег казались чем-то далеким, сюрреалистичным. Существовали только они двое. Брат и сестра, вырвавшие друг друга из клыкастой пасти смерти, выстраивающие свою крошечную, нерушимую империю любви внутри ледяного склепа клана Уэно. И с каждой такой ночью они становились лишь крепче, готовясь к тому дню, когда окончательно расправят крылья.

***

      Дни в Киото сливались в единую, безжалостную центрифугу, где кабинетная война за влияние чередовалась с изнуряющими, доводящими до тошноты физическими нагрузками. Ада усвоила урок: в этом проклятом мире, где правят грубая сила и право крови, у нее больше нет привилегии оставаться хрупкой фарфоровой статуэткой. Старое, пахнущее пылью и лаком додзё на окраине поместья стало ее личным чистилищем. Помещение тонуло в глубоких, глухих тонах мореного дуба и пожелтевшего татами. Сквозь резные деревянные решетки высоких окон пробивались графичные, острые полосы света, ложась на пол контрастным узором и создавая атмосферу тягучего, кинематографичного нуара. Ада, облаченная в черные тренировочные штаны и облегающую майку, тяжело, со свистом дышала. Ее черные волосы, туго стянутые на затылке, растрепались, липнув к мокрой шее. На бледном лице не было ни следа румянца — лишь холодная, мертвенная сосредоточенность и капли пота, скатывающиеся по вискам. Она стояла вполоборота, застыв в идеальной, пружинистой стойке, сверля взглядом истерзанную боксерскую грушу.

Удар. Еще удар.

      Глухой, сочный звук столкновения плоти и плотной кожи эхом отскакивал от деревянных стен пустого зала. Она била яростно, маниакально, вкладывая в каждый поворот корпуса всю скопившуюся желчь и боль. Взмах ноги, резкий разворот, сокрушительный хук слева. Но чем сильнее горели ее мышцы, тем громче в голове звучали голоса из прошлой жизни. Заливистый, солнечный смех Майки, когда теплый ветер трепал их волосы на набережной. Мягкая, уютная улыбка Эммы, аккуратно заплетающей ей косы. И Баджи... Кейске Баджи с его вечно растрепанными черными волосами, торчащими клыками и этой забавной, искренней злостью, когда он в сотый раз не мог решить элементарное уравнение. Ада занесла ногу для очередной двойки — и вдруг замерла, словно наткнувшись на невидимую стену. Нога тяжело опустилась на татами. Девушка застыла, судорожно глотая воздух, пока перед глазами с тошнотворной четкостью разворачивалась картина той ночи, пахнущей машинным маслом и кровью. Свет фар. Звон разбитого стекла. Обезумевший Казутора с занесенным гаечным ключом. И Баджи... Баджи, который стоял там, парализованный животным ужасом, так и не успевший перехватить руку друга. Баджи, который никого не тронул. Баджи, который просто оказался в эпицентре катастрофы.       «Боже мой...» — Ада сдавленно выдохнула, прижав черную тренировочную перчатку к плотно сжатым губам. Если Шиничиро в коме, полиция уже сто процентов завела уголовное дело. Казутора нанес удар, но Кейске был соучастником взлома. Японская правоохранительная система перемалывает малолетних преступников безжалостно, особенно когда речь идет о покушении на убийство. Его отправят в колонию. Его яркая, шумная жизнь будет сломана, растоптана, пущена под откос за то, чего он даже не совершал! Волна первобытной паники окатила ее с ног до головы, вытесняя усталость. Она не может этого допустить. Только не Кейске. Не теряя ни доли секунды, Ада вылетела из додзё. Она бежала по запутанным коридорам поместья, игнорируя испуганно кланяющуюся прислугу. Ее босые ноги бесшумно утопали в густом багровом ворсе ковров. Двери в кабинет Каору распахнулись с такой яростью, что жалобно ударились о стены. Каору сидел за массивным дубовым столом, с головой зарывшись в финансовые сводки. Кабинет дышал строгой, давящей роскошью, и лишь свет зеленой настольной лампы выхватывал из полумрака заострившиеся черты лица наследника. Услышав грохот, он мгновенно подобрался, тренированная рука рефлекторно скользнула под пиджак к кобуре, но, увидев сестру, он шумно выдохнул и откинулся в кресле.       — Ада? Что стряслось? На тебе лица нет, — он нахмурился, поднимаясь ей навстречу. Ада подлетела к его столу. Ее плечи мелко дрожали, а в глазах, на пугающем контрасте с бледной кожей, стояли блестящие, непролитые слезы.       — Каору... пожалуйста, — ее голос сорвался на отчаянный, надломленный шепот. Она оперлась руками в бинтах о край полированной столешницы.       — Баджи. Кейске Баджи. Ты должен его вытащить оттуда. Каору замер, его темные брови медленно поползли вверх.       — Баджи? — переспросил он, искренне сбитый с толку. Он прекрасно помнил этого патлатого, громкого мальчишку. Вечно орущая, лезущая на рожон заноза в заднице, которая постоянно крутилась вокруг его сестры, втягивая их в абсурдные перепалки. Каору, к собственному удивлению, питал к нему странную, снисходительную симпатию, воспринимая его как туповатого, но верного младшего брата — почти так же, как Манджиро.       — Он не виноват, Каору! — слезы всё-таки сорвались с густых ресниц Ады, оставляя влажные дорожки на щеках. Она заговорила быстро, сбивчиво, до одури боясь услышать отказ.       — В ту ночь... в магазине... это не он проломил мне голову. Это был Казутора! Баджи пытался его остановить! Но копы не будут разбираться, они закроют их обоих. Каору, умоляю тебя. Он ребенок. Он не должен гнить в тюрьме за чужое безумие! Она обогнула стол и вцепилась обеими руками в лацканы его идеально скроенного пиджака.       — Я знаю, что ты можешь всё. Ты без пяти минут глава. Спаси его. Оправдай его, пожалуйста! Каору смотрел сверху вниз на свою сестру. На ее бледное, искаженное искренней мольбой лицо, на ее побелевшие пальцы. Она просила не за себя. Она просила за осколок той жизни, от которой он так отчаянно, с кровью пытался ее отрезать, чтобы уберечь. Он тяжело, протяжно вздохнул, прикрыв глаза. Раздражение на глупость малолеток боролось в нем с абсолютной, больной любовью к сестре. Каору мягко, но уверенно накрыл своими большими ладонями ее трясущиеся руки, осторожно отцепляя их от своей одежды.       — Тихо. Успокойся, — его голос зазвучал низко, обволакивающе. — Дыши, Ада. Вдох-выдох. Он отошел к панорамному окну, заложив руки за спину. Кровавые полосы закатного солнца разрезали его высокую фигуру, делая его похожим на истинного теневого императора. Несколько секунд в кабинете стояла звенящая, вязкая тишина.       — Баджи Кейске, значит, — Каору усмехнулся одними губами, не оборачиваясь.       — Эта клыкастая заноза всё-таки умудрилась вляпаться по-крупному. Сказочный придурок. Ада напряженно замерла, боясь разрушить момент даже вздохом. Каору медленно обернулся. В его глазах больше не было теплоты заботливого брата — сейчас на нее смотрел расчетливый, циничный Демон Уэно. Но этот Демон всецело принадлежал ей.       — Хорошо, — коротко кивнул он. — Я вытащу нашего придурошного друга. Ада шумно выдохнула, чувствуя, как подкашиваются ватные ноги.       — Завтра на рассвете в Токио вылетит чартер с командой наших лучших адвокатов, — голос Каору стал сухим, жестким, он уже прокручивал в голове нужные рычаги давления.       — Я подниму связи в управлении Сибуи. Мы обеспечим Баджи железобетонное алиби на сам факт нападения. Свидетели под присягой подтвердят, что он находился в состоянии аффекта и физически пытался помешать удару. Если судья окажется принципиальным — мы завалим его деньгами. Я сделаю так, что он пойдет по делу исключительно как свидетель. Дело против него развалится до суда. Он подошел к Аде и легонько щелкнул ее по носу, стирая большим пальцем влагу с ее щеки.       — Никто не сядет за решетку, если этого не хочет клан Уэно. А теперь иди умойся. И сними перчатки, ты разнесешь мне весь антиквариат своей аурой убийцы. Ада судорожно всхлипнула, но на ее лице впервые за этот кошмарный день проступила слабая, но искренняя улыбка. Она порывисто бросилась к Каору, уткнувшись носом в его грудь.       — Спасибо, — прошептала она в ткань рубашки. — Спасибо тебе. Каору крепко обнял ее в ответ, зарываясь рукой в угольно-черные волосы. Он вытащит этого парня. Ради справедливости и ради того, чтобы его Ледяная Принцесса могла спать спокойно, зная, что ее влияние дотянулось до Токио даже отсюда.

***

      Сентябрь ворвался в Киото не с освежающей прохладой, а с тяжелым, влажным зноем, который густым маревом застаивался в узких улочках и древних храмовых садах. Но для Ады этот месяц ознаменовал начало новой эпохи — официальной и публичной. Теперь она не просто «воскресший» призрак особняка, а полноправная наследница, чей выход в свет должен был стать манифестом непоколебимой мощи клана Уэно. Ее документы перевели в элитную частную академию «Сэйрё» — золотую клетку для детей высокопоставленных политиков, бизнес-магнатов и тех, чьи фамилии произносят исключительно полушепотом.       Утро первого учебного дня началось с педантичного ритуала. Ада стояла перед антикварным ростовым зеркалом, пока личные горничные выверяли каждую складку ее формы. Темно-синий, почти черный пиджак из дорогой шерсти, клетчатая юбка строго по колено и белоснежная шелковая блузка с высоким воротником и длинными рукавами. Идеальный, выверенный до мелочей образ в стиле «старых денег», продиктованный не только статусом, но и жестокой необходимостью: под этим струящимся тяжелым шелком и плотными колготками она прятала шрамы — уродливые, выпуклые отпечатки своей прошлой, растоптанной жизни. В ее наряде безошибочно угадывалась закрытая, строгая готика: туго затянутый темный галстук, плотные материалы, полное отсутствие легкомысленных деталей. Никаких вольностей. Никаких ярких акцентов. Лишь холодная, неприступная броня. Ее тёмные волосы, выпрямленные до зеркального блеска, спадали на спину тяжелым каскадом. Лицо оставалось бледным, как у фарфоровой куклы, а губы были плотно сжаты — она дословно помнила наставление Каору:       «В стенах этой школы слова стоят баснословно дорого. Пусть они сами ломают голову над тем, о чем ты молчишь». Длинный черный лимузин с наглухо тонированными стеклами плавно затормозил у кованых ворот академии. Когда водитель в белых перчатках открыл дверь, гул школьного двора оборвался, словно по щелчку рубильника. Ада вышла, изящно расправив плечи, и ее непроницаемый, морозный взгляд мгновенно заставил толпившихся элитных отпрысков расступиться, образуя коридор. Она выглядела как божество из другой реальности — слишком идеальная, слишком отстраненная. Истинная «Ледяная принцесса».       Кабинет класса 2-А встретил ее напряженным, приглушенным шепотком. Учитель, подтянутый пожилой мужчина с выправкой старого самурая, резко постучал указкой по доске.       — Тишина. Сегодня к нам присоединилась новая ученица. Уэно-сан, прошу вас. Ада прошествовала к доске. Ее шаги по лакированному деревянному полу звучали чеканно и уверенно. Она кивнула — ровно настолько, чтобы соблюсти этикет, но не кланялась низко. Статус хищника не позволяет заискивать перед травоядными.       — Ада Уэно. Рада знакомству, — сухо уронила она. Голос был идеально ровным, лишенным красок, как шелест сухой осенней листвы. Она не стала выдавливать из себя фальшивые истории о хобби или прошлом. По рядам парт пробежал электрический разряд. Фамилия «Уэно» в Кансае была синонимом слова «власть». Ей отвели место у панорамного окна, в самом конце ряда. Садясь за парту, Ада физически ощутила на себе десятки липких взглядов: оценивающих, завистливых и откровенно враждебных. В этой экосистеме дружба была твердой валютой, а союзы заключались исключительно на основе выгоды.       На перемене вакуум вокруг ее парты продержался недолго. К ней грациозно приблизилась группа девушек, возглавляемая высокой, ухоженной шатенкой с идеальным каре. Это была Эмико Сато, дочь крупнейшего застройщика региона, привыкшая безраздельно править этим классом.       — Уэно-сан, какая невероятная честь, — Эмико растянула накрашенные губы в улыбке, но ее прищуренные глаза оставались злыми.       — До нас дошли слухи, что ты долгое время жила в Токио. Должно быть, после ритма столицы наш консервативный Киото кажется тебе невыносимым захолустьем? Ада медленно, лениво подняла голову. Она видела таких дешевых интриганок, как Эмико, сотни раз. Те же жалкие манипуляции, то же примитивное желание доминировать.       — В Киото есть своя... безупречная тишина, — ровно ответила Ада, не мигая глядя прямо в глаза собеседнице.       — Иногда она куда полезнее, чем бессмысленный шум. Эмико на долю секунды стушевалась, не ожидая наткнуться на глухую стену.       — О, разумеется. Мы бы очень хотели пригласить тебя в наш элитный клуб чайной церемонии. Это лучший способ интегрироваться в наш круг.       — Благодарю за приглашение, Сато-сан. Я обязательно рассмотрю его, как только закончу с делами клана, — Ада намеренно выделила голосом слово «клана», и идеальный макияж Эмико не смог скрыть того, как она побледнела. Изящное напоминание о том, что за спиной этой новенькой стоит не просто легальный бизнес, а безжалостная Якудза, сработало как выстрел в воздух. Когда девушки ретировались, с другой стороны парты нарисовался парень с растрепанными волосами и живым, откровенно дерзким взглядом — Рен Такеда. От него не пахло страхом.       — А птички напели, что ты всерьез увлекаешься боевыми искусствами, — он по-свойски присел на край ее стола.       — В додзё на окраине шепчутся, что туда завезли новый кевларовый манекен, который кто-то искрошил в труху за один вечер. Не твоя работа? Ада чуть заметно, на миллиметр, приподняла идеальную бровь. Этот парень выбивался из общей массы — в нем искрила та самая первобытная, хулиганская энергия, по которой она так болезненно тосковала. Он отдаленно напомнил ей ребят из Тосвы, и сердце снова предательски кольнуло.       — Физические нагрузки помогают сохранять ясность ума в окружении идиотов, Такеда-сан, — уклончиво, но с легкой угрозой парировала она.       — Просто Рен, — он широко усмехнулся, демонстрируя ровные зубы.       — Если тебя окончательно достанет слушать змеиное шипение Эмико о брендовых сумках, заходи в восточный спортзал. У нас там бывает весело.       Весь день Ада существовала в фокусе чужого внимания. Она была для них экзотическим, смертельно опасным хищником, помещенным в вольер из дорогой школьной формы. Но мысленно она находилась за сотни километров отсюда. Сидя на уроке классической литературы и бездумно наблюдая, как косые лучи солнца золотят страницы тетради, она незаметно смахнула экран телефона. Каору прислал короткое, зашифрованное сообщение:       «Адвокаты приземлились в Токио. Первая встреча со следствием — чистая победа. Б. под нашей опекой. Не отвлекайся на мелких сошек, Ада. Учись быть королевой». Она прикрыла глаза и сделала медленный, глубокий вдох. В этой вылизанной школе, среди насквозь фальшивых улыбок и шелковых галстуков, она закладывала фундамент собственной крепости. Она больше никогда не позволит себе быть слабой, истекающей кровью жертвой. Каждое слово, каждый взгляд теперь — часть многоходовой шахматной партии. Она вспомнила, как Манджиро, щурясь на солнце, уверенно заявил, что создаст новую эру для хулиганов.       «А я,» — подумала Ада, сжимая перьевую ручку так, что побелели костяшки, — «создам эру, в которой ни одна мразь больше не посмеет коснуться тех, кого я люблю. Даже если для этого мне придется стать самым страшным чудовищем в этом городе». Сентябрь вступил в свои права, и Ада Уэно была готова к этой войне. Она больше не пряталась от своей проклятой фамилии — она перековывала ее в клинок.

***

      Октябрь окрасил Киото в насыщенные багровые и золотые тона, но для Ады эти теплые цвета служили лишь размытым фоном для ее собственной, выверенной монохромной реальности. Элитная академия «Сэйрё» с ее вековыми, незыблемыми традициями оказалась идеальной декорацией. Готическая архитектура старого западного кампуса — высокие стрельчатые окна, потемневшие дубовые панели и гулкие сводчатые коридоры — дышала густой эстетикой Dark Academia. Этот мрачный, академически строгий стиль как нельзя лучше резонировал с ее внутренним льдом. Она словно растворилась в тенях этого места. Большую часть перемен и свободных часов она проводила в старом архиве библиотеки. Здесь пахло сухой книжной пылью, старым пергаментом и благородным деревом. Ада сидела за массивным столом в самом темном углу, надежно скрытая от посторонних глаз лабиринтом высоких стеллажей. На ней была неизменная закрытая форма, длинные рукава которой надежно скрывали бледные шрамы на предплечьях. На указательном пальце слабо, холодно поблескивало тяжелое серебряное кольцо — единственное украшение, которое она себе позволяла. Она жадно поглощала трактаты по макроэкономике и политическим стратегиям, делая аккуратные, каллиграфические пометки на полях. Каору выгрызал власть на улицах, а она должна была стать его совершенным аналитическим центром. Тихий скрип отодвигаемого стула варварски нарушил ее уединение. Ада даже не дрогнула, лишь чуть сильнее сжала ручку. Во всей академии только один человек обладал достаточным уровнем наглости, или инстинкта самосохранения с отрицательным значением, чтобы нарушать личное пространство «Ледяной принцессы».       — Ты вообще моргаешь, Уэно? — раздался насмешливый, хрипловатый голос Рена Такеды. Он небрежно швырнул свой рюкзак на стол и развалился на стуле напротив, закинув ногу на ногу.       — Я пялюсь на тебя уже минут пятнадцать. Ты перевернула четыре страницы, но ни разу не изменила выражения лица. Ты робот? Ада медленно, с достоинством закрыла книгу, заложив страницу черным шелковым ляссе. Ее взгляд, холодный и острый как скальпель, встретился с его насмешливыми глазами.       — Наблюдать за людьми исподтишка, Такеда — признак вопиющего дурного тона. Или фатального недостатка личной жизни, — ровно парировала она. Рен усмехнулся, подавшись вперед. В отличие от остальных «золотых мальчиков», он плевал на дресс-код: пиджак отсутствовал, рукава рубашки закатаны до локтей, открывая жилистые предплечья, а галстук болтался где-то на уровне груди. В нем отчетливо пульсировала дикая, непокорная уличная эстетика.       — Эмико Сато сегодня устроила грандиозную истерику в чайном клубе. Видишь ли, ты опять высокомерно проигнорировала ее «почтительное» приглашение. Она собирает вокруг себя старшеклассников, — Рен внезапно посерьезнел, понизив голос до доверительного полушепота.       — Эмико — ядовитая змея, Уэно. Ее отец держит за горло половину строительного бизнеса региона. Она привыкла ломать через колено тех, кто отказывается перед ней пресмыкаться. Ада чуть склонила голову набок. Тонкая, хищная усмешка тронула ее губы.       — Пусть собирает. Змеи представляют угрозу только тогда, когда ты не знаешь, из какой травы они ужалят. А она слишком громко шипит, привлекая внимание, — Ада плавно поднялась, аккуратно задвинув тяжелый стул.       — Благодарю за сводку новостей, Такеда. Но я умею отрезать змеям головы. Она развернулась, чтобы уйти, но следующие слова Рена заставили ее замереть на месте.       — Вчера ночью в южном порту была жестокая резня, — тихо бросил он ей в спину.       — Мои ребята с улиц шепнули, что боевики твоего брата взяли под контроль доки. Очень грязно взяли. Киото начинает до дрожи бояться фамилию Уэно, Ада. Смотри, как бы этот звериный страх не заставил их загнать вас в угол. Ада медленно обернулась. На долю секунды ее безупречная фарфоровая маска дала трещину, обнажая ту изломанную девочку, что выжила в кровавой бойне.       — Животный страх — это единственный диалект, который местная падаль способна понять, — выплюнула она ледяным тоном и растворилась в полумраке библиотечных аллей.       Глубокий вечер в поместье Уэно был традиционно тих. Каору сидел на краю кровати в комнате Ады, которая с каждым днем всё больше преображалась под ее вкусы. Девушка безжалостно вычистила из интерьера традиционные светлые, жизнерадостные тона, приказав повесить тяжелые, светонепроницаемые шторы цвета запекшейся крови, сменить мебель на резной темный дуб и бросить на пол ковры со сложным готическим орнаментом. Это место стало ее идеальным убежищем в эстетике нео-викторианского мрака. Каору выглядел смертельно измотанным, под глазами залегли глубокие тени, но его взгляд горел лихорадочным триумфом. Он небрежно бросил на низкий столик тонкую кожаную папку.       — Токио, — сухо констатировал он, с шипением вскрывая банку колы. — Наши юристы отработали каждый иен. Ада мгновенно подобралась, словно перед броском. Она села на татами, скрестив ноги, и потянулась к черной папке. Кончики пальцев предательски дрожали.       — Баджи? — выдохнула она, боясь поверить.       — Чист, как слеза младенца, — кивнул Каору, делая жадный глоток.       — Абсолютно. Железобетонное алиби подтверждено, показания свидетелей идеально сфабрикованы. Полиция официально постановила, что он рисковал жизнью, пытаясь предотвратить трагедию. Казутора взял всю вину на себя. Его отправят в колонию для несовершеннолетних на долгий срок, но Баджи свободен. Никаких записей в криминальном деле. Ада закрыла лицо руками, шумно, с надрывом выдыхая скопившийся в легких ужас. Одна смертоносная линия канона, одна чудовищная, бессмысленная несправедливость была стерта в порошок ее волей и деньгами брата. Кейске не станет зеком. Он будет жить.       — Но есть и обратная сторона медали, Ада. И она тебе категорически не понравится, — тон Каору резко потяжелел, в нем зазвучало неприкрытое сочувствие. Она резко опустила руки. В груди снова образовался ледяной, пульсирующий ком. Каору достал из папки несколько зернистых фотографий, сделанных скрытой камерой издалека, и разложил их на черном дереве столика.       — Тосва меняется. И мутирует она во что-то по-настоящему жуткое. Ада опустила потемневший взгляд на снимки. На них были запечатлены сцены массовых уличных побоищ. Жестоких, кровавых, не знающих чести. Но ее взгляд, как магнитом, выцепил знакомую миниатюрную фигуру в самом эпицентре этого первобытного хаоса. Майки. Он стоял над истерзанным, бессознательным противником. Но это был не тот сияющий Непобедимый Майки, который дрался ради защиты идеалов и друзей. Его лицо на мутном снимке было искажено пугающей, абсолютно мертвой пустотой. Глаза — черные, стеклянные провалы без намека на свет. Вокруг него в неестественных позах валялись избитые до полусмерти люди, а Дракен на заднем плане с отчаянным, искаженным лицом пытался оттащить кого-то из своих же, словно пытаясь физически сдержать этого монстра.       — Он сорвался, Ада, — тихо, но веско сказал Каору.       — Мои осведомители докладывают, что Манджиро Сано стал абсолютно неуправляемым. После... после последнего прощания с твоим телом и новости о коме Шиничиро, он словно выжег в себе всё человеческое. Тосва подминает под себя Сибую с невероятной, звериной жестокостью. Он ломает кости без разбора. Дракен и Баджи из кожи вон лезут, чтобы его контролировать, но этот «черный импульс» сжирает его психику изнутри. Слеза, горячая, обжигающая кожу, скатилась по щеке Ады, с тихим стуком разбившись прямо о лицо Майки на глянцевой бумаге. Она невесомо коснулась дрожащим пальцем его изображения.       «Он — это солнце, которое ни при каких обстоятельствах не должно погаснуть» — так она писала в том прощальном, пропитанном кровью письме. Но ее солнце захлебнулось во тьме.       — Я должна... я обязана дать ему знать, — забормотала она в нарастающей панике, вскидывая на брата безумный, умоляющий взгляд.       — Каору, если он узнает, что я жива, он очнется! Я напишу ему письмо, я позвоню с левого номера...       — Нет! — Каору резким, злым движением перехватил ее запястье. Его хватка была болезненной, стальной, а взгляд — непреклонным.       — Даже не смей думать об этом.       — Но он же сходит с ума от горя! Он уничтожит себя! — в полном отчаянии закричала она, тщетно пытаясь вырвать руку.       — Ада, приди в себя и слушай меня! — Каору рывком притянул ее ближе, заставляя смотреть себе прямо в глаза.       — Если ты сейчас хоть как-то проявишься в Токио, отец узнает об этом до захода солнца. Он поймет, что ребята из Тосвы — наша единственная слабость. И он ударит по Тосве всей мощью клана, просто чтобы преподать нам урок! Ты хочешь, чтобы якудза открыли сезон охоты на Манджиро и твоих друзей?! Ты хочешь увидеть их расчлененными в мусорных баках?! Ада замерла, парализованная этой страшной картиной. Воздух со свистом покинул ее легкие. Осознание чудовищной, железобетонной правоты брата ударило ее под дых.       — Пока этот старый ублюдок жив и держит нити правления в своих руках, ты для всего мира должна оставаться в могиле, — голос Каору чуть смягчился, он разжал хватку и нежно провел костяшками пальцев по ее мокрой щеке.       — Я знаю, как тебя рвет на части. Мне тоже тошно видеть, во что превращается Токио. Но мы обязаны довести переворот здесь до конца. Я уже почти отрезал отца от кислорода. Дай мне ещё два года. Всего два года, Ада. И мы станем абсолютной властью. А до тех пор... Тосва должна выживать сама. Ада медленно, как в трансе, кивнула, сглатывая злые, горькие, как полынь, слезы. Она дрожащими руками сгребла фотографии в стопку и отложила их лицом вниз.       — Два года, — твердо, с металлом в голосе повторила она, и ее глаза опасно, нехорошо блеснули.       — Хорошо. Значит, мы вырвем этот город из его рук быстрее.

***

      Ноябрь принес с собой первые, колючие заморозки, выкрасившие листья кленов в цвет запекшейся крови. Конфликт в академии «Сэйрё», который гноился неделями, наконец, достиг точки невозврата. Эмико Сато физически не могла переварить тот факт, что какая-то новенькая не только в открытую плюет на выстроенную ею иерархию, но и привлекает внимание Рена Такеды — парня, которого Эмико давно и безуспешно пыталась затащить в свою свиту. Оскорбленное, уязвленное самолюбие королевы требовало показательной, жестокой казни. Это произошло после уроков, когда Ада намеренно задержалась в школьном саду, неспешно направляясь к кованым воротам, где ее должен был ждать тонированный лимузин. Дорогу ей плотной стеной преградили. Трое рослых, раскачанных парней из выпускного класса. Они были одеты в идеальную форму, но их повадки выдавали дешевых уличных быков. А чуть позади них, победно скрестив руки на груди, возвышалась Эмико в окружении своей хихикающей свиты.       — Уэно-сан, — манерно протянула Эмико, ее голос сочился концентрированным, сладким ядом.       — Кажется, ты слегка заблудилась. Лимузин может и подождать. Нам нужно серьезно обсудить твое вызывающее поведение. Ты слишком высоко задрала нос для девчонки, которую просто по-тихому сослали из Токио за ненадобностью. Ада остановилась. Она медленно, с легкой долей скуки оглядела троих парней. Крупные, самоуверенные, тяжелые. Наверняка гордость спортивных секций. Но их стойки были полны критических, смехотворных дыр.       — Сато-сан, — голос Ады прозвучал обманчиво тихо, как шелест бритвенно-острого лезвия, мягко вынимаемого из ножен.       — Ты читаешь слишком много плохой манги, если искренне веришь, что эта дешевая постановка заставит меня дрожать. Убери своих цепных псов, пока они не стали инвалидами. Один из парней, с массивной квадратной челюстью, грубо, раскатисто расхохотался и быковато шагнул вперед, протягивая толстую руку, чтобы больно схватить Аду за плечо.       — Слышь, принцесса, ты бы прикрыла свой... Он не договорил. Ада не стала отступать ни на миллиметр. В ту же микросекунду, когда его сарделькообразные пальцы должны были вцепиться в дорогую ткань её формы, она текучим, змеиным движением ушла с линии атаки влево. Движение было выверенным, идеальным — результат сотен кровавых часов, проведенных в додзё Каору. Она жестко перехватила его вытянутую руку, провернула кисть на излом с тошнотворным, сухим хрустом и, используя его же огромную инерцию, нанесла сокрушительный, пробивающий удар ребром ладони прямо под коленную чашечку. Парень по-звериному взвыл от простреливающей боли и тяжелым кулем рухнул на мерзлую землю. Второй с рычанием бросился на нее сбоку, целясь кулаком в лицо. Ада мгновенно сгруппировалась. Идеальная боковая стойка. Ее нога взмыла в воздух хлестким кнутом, и тяжелый ботинок школьной обуви с ужасающей силой врезался точно в челюсть нападавшего. Звук глухого удара эхом разнесся по затихшему саду. Второй парень мешком отлетел в кусты, потеряв сознание еще в полете. Третий застыл столбом, в ужасе подняв руки, словно сдаваясь. Вся былая спесь слетела с него за секунду, лицо приобрело пепельный оттенок. Ада стояла посреди гравийной дорожки, даже не сбив ровного дыхания. Ее темно-синяя, строгая юбка не помялась, длинные рукава блузки по-прежнему надежно скрывали шрамы, а черные волосы идеальной, глянцевой волной легли на спину. Она медленно, по-хищному подняла взгляд на Эмико. Королева школы была белее гипсовой статуи. Ее свита с сдавленным визгом попятилась назад, спотыкаясь друг о друга. Ада сделала один медленный, грациозный шаг вперед. Эмико вжалась спиной в шершавый ствол старого дерева, трясясь от первобытного, липкого страха.       — Заруби это себе на носу, Эмико, — голос Ады был абсолютно ледяным, лишенным даже намека на жалость. Она остановилась в шаге от съежившейся девушки, давя на нее своим мертвым взглядом.       — Моя фамилия — Уэно. В следующий раз, когда решишь поиграть во власть, убедись, что перед тобой тот, кто играет по твоим жалким правилам. А теперь растворись. Она брезгливо отвернулась и спокойно, с идеальной осанкой направилась к воротам, оставив позади себя стонущих на земле парней и навсегда разрушенную иерархию академии «Сэйрё». Из глубокой тени старого дуба за этой сценой неотрывно наблюдал Рен Такеда. Он стоял, прислонившись к коре, и на его лице блуждала восхищенная, немного безумная ухмылка.       — Ну и дела, — тихо, с уважением присвистнул он. — А ледяная принцесса оказалась настоящим, мать его, демоном. Когда Ада села на прохладное кожаное сиденье черного лимузина, ее лицо вновь стало идеальной, непроницаемой фарфоровой маской. Но внутри нее бушевал контролируемый пожар. Она опустила взгляд на свои тонкие, затянутые в ткань руки, на которых не появилось ни единой царапины. Она училась быть хищником высшего порядка. Ради Каору. Ради выживания. И ради того, чтобы однажды снести двери в Токио и вытащить Манджиро Сано из той черной бездны, в которую сама же его и толкнула.