Изменённые принципы

      В звенящей тишине ночной комнаты, утопающей в бархатной темноте и тяжелых бордовых тенях, раздавался мерный, пульсирующий звук.

Бзз. Бзз.

На низком прикроватном столике, рядом с кипой бумаг по экономике предприятий, лежал старый телефон. Тот самый, токийский. Каору предлагал его уничтожить, но Ада не позволила. Этот потертый пластиковый прямоугольник был ее единственной, мучительной нитью, связывающей мир живых и мир, который она для себя похоронила. Ада сидела на полу, прислонившись спиной к прохладной стене и подтянув колени к груди. Ее красные глаза, пустые и бездонно-уставшие, неотрывно смотрели на загорающийся экран. Она не тянула к нему руки. Она знала: если коснется пластика, если почувствует его дрожание под пальцами — сломается. Вскочит, бросится на вокзал и первым же утренним синкансэном умчится обратно в Токио. Экран вспыхнул в очередной раз, высвечивая имя: Милая Эмма. Текст сообщения легко читался в предпросмотре.

«Сегодня в Сибуе был фестиваль, Ада. Я купила ту заколку с бабочкой, на которую мы смотрели в декабре. Помнишь? Но мне некому ее показать. Дракен всё время занят, а Майки... Майки больше не замечает ничего вокруг. Я так по тебе скучаю. Иногда мне кажется, что я слышу твои шаги на лестнице. Без тебя в этом доме слишком холодно».

      Ада судорожно выдохнула, до боли впиваясь короткими ногтями в собственные предплечья. Эмма. Ее милая, светлая Эмма, которую она оставила тонуть в этом вязком горе. Следом пришло короткое уведомление от Грозный Кенни. Дракен писал крайне редко. За все эти бесконечные месяцы от него пришло едва ли пять сообщений. Он не был человеком слов, и его тексты казались сухими, тяжелыми камнями, падающими на дно колодца:

«Байк Шиничиро в порядке. Я слежу за ним» или «Спи спокойно».

Но настоящей изощренной пыткой были сообщения от другого человека. Баджи Кейске. Он писал каждый день. Иногда по несколько раз. Баджи, спасенный от тюрьмы усилиями клана Уэно, хоть сам он об этом и не подозревал, оказался навечно заперт в камере собственного разрушительного чувства вины. Экран снова загорелся, высвечивая длинную простыню текста. Ада слегка подалась вперед, вчитываясь в светящиеся буквы, не смея прикоснуться к устройству даже кончиком пальца.

«Я снова ходил к гаражу сегодня. Стоял там как идиот. Если бы я только не поддался на уговоры Казуторы... Если бы мы не пошли туда той ночью, ты была бы жива. Шин был бы здоров. Я ненавижу себя, Ада. Я бы отдал всё, лишь бы вернуться в то 13 августа и сломать себе ноги до того, как выйду из дома. Майки... он сорвался окончательно. Вчера мы схлестнулись с ребятами из Роппонги. Он избивал их лидера до тех пор, пока на том не осталось живого места, даже когда тот уже давно потерял сознание. У него пустые глаза, Ада. Он стал чудовищем, а я ничего не могу с этим сделать. Прости меня. Пожалуйста, прости».

      Одинокая горячая слеза скатилась по бледной щеке Ады, разбившись о ткань пижамы. «Это не твоя вина, Кейске. Не твоя,» — беззвучно, одними губами прошептала она. Она зажмурилась, отворачиваясь от телефона. Экран погас, милосердно погружая комнату обратно во мрак. Она не ответит. Не сейчас. Пока отец жив и жаждет вернуть контроль над Каору, пока в Токио небезопасно — Ада Уэно должна оставаться в своей могиле. Это неподъемная цена, которую она платит за их будущее.

***

      На следующее утро академия «Сэйрё» встретила Аду совершенно иной атмосферой. Если раньше ее воспринимали как заносчивую, раздражающую чужачку, то теперь в воздухе висела густая, почти осязаемая смесь животного страха и благоговения. Когда она шла по коридору к своему шкафчику, ученики буквально вжимались в стены, расступаясь, как воды перед Моисеем. Эмико Сато не появилась на первых двух уроках, сославшись на внезапную «мигрень», а ее вчерашние цепные псы прихрамывали и старательно прятали глаза, рассматривая носки своих ботинок. Школьная иерархия, выстраиваемая годами, была разбита вдребезги за пять минут во дворе школы. Аду это совершенно не волновало. Ее лицо оставалось непроницаемой фарфоровой маской. Она открыла шкафчик, чтобы достать учебник истории, когда над ухом раздался бодрый, абсолютно не вписывающийся в мрачную атмосферу голос:       — Доброе утро, гроза задир и повелительница хуков справа! Ада медленно повернула голову. Рен Такеда стоял, вальяжно прислонившись к соседнему ряду шкафчиков. Его форменный галстук, как всегда, был безнадежно ослаблен, а в зубах он нагло крутил мятную жвачку. В его глазах не было ни капли страха — только чистый, незамутненный восторг.       — Такеда, — ровно произнесла она, забирая учебник и с металлическим лязгом закрывая дверцу.       — У тебя нет других дел, кроме как придумывать мне нелепые титулы?       — О, у меня полно дел! — он оттолкнулся от шкафчиков и пошел следом за ней, полностью игнорируя то, как другие ученики в шоке перешептывались, видя его рядом с «Демоном Уэно».       — Например, выяснить, где ты так научилась бить с разворота. Серьезно, тот парень летел до самых кустов гортензии, собирая лицом ветки. Это было чистым искусством! Ада ускорила шаг, направляясь к лестнице.       — Это была самооборона. Не более. Но Рен не собирался отставать. Весь день он вел себя так, словно его приклеили к ней суперклеем. Он садился рядом в столовой, игнорируя убийственные взгляды старшеклассников. Он увязался за ней в библиотеку, где шепотом, но с избытком эмоций комментировал скучные заголовки книг по макроэкономике, которые она просматривала. В нем кипела жизнь. Он был шумным, нелогичным, иногда невыносимо раздражающим, но... совершенно искренним в своем желании пробиться сквозь ее железобетонную броню.       Во время большой перемены Ада вышла на крышу школы — единственное место, где можно было скрыться от удушливой духоты академических коридоров. Ветер играл ее длинными черными волосами. Она стояла у сетчатого ограждения, глядя на панораму старого Киото. Скрип тяжелой металлической двери возвестил о том, что ее уединение окончено.       — Знаешь, я тут подумал, — Рен подошел ближе, вставая рядом и облокачиваясь на сетку. В руках он держал два пакетика с клубничным молоком, один из которых бесцеремонно впихнул ей в ладони.       — В этой школе все такие напыщенные. Пьют свой органический маття, обсуждают акции отцов... А я вот смотрю на тебя и понимаю: ты тоже играешь в эту недотрогу-аристократку, но внутри-то ты — уличный боец. Тебе здесь так же скучно, как и мне. Ада посмотрела на розовую картонную коробочку в своих руках. Затем перевела тяжелый взгляд на Рена.       — Такеда. Зачем ты это делаешь? Вчера я покалечила двоих человек. Со мной опасно дружить.       — Да брось, — он фыркнул, протыкая фольгу своего пакетика пластиковой трубочкой.       — Я вырос в квартале, где драки за последнюю порцию лапши в круглосуточном — обычное дело. Меня не пугает твоя фамилия, Уэно. А еще... — он вдруг состроил абсолютно нелепую, гипертрофированно-суровую физиономию, выпятив челюсть и сведя брови так, чтобы спародировать вчерашнего верзилу из свиты Эмико.       — "Слышь, принцесса, ты бы попридержала..." БАМ! И он летит прямо в гортензии! Боже, я буду вспоминать это на смертном одре! Он изобразил свободной рукой траекторию полета парня, едва не разлив молоко, и звонко, запрокинув голову, рассмеялся. Ада смотрела на это дурачество. Она отчаянно пыталась удержать привычный холод на лице, заставляла себя сжать губы в тонкую линию, но лед дал трещину. Абсурдность ситуации, его глупое лицо и этот искренний, заразительный смех сделали свое дело. Уголки ее губ дрогнули. Едва заметно, на какую-то долю секунды, но губы изогнулись в слабой, усталой, но настоящей улыбке. Рен замер, широко распахнув глаза. Его смех оборвался.       — Ого, — выдохнул он, ткнув в нее пальцем.       — Ты улыбнулась! Я видел это! Ледяная статуя дала трещину! Это абсолютная победа! Мне должны выдать золотую медаль от директора! Ада тут же отвернулась, возвращая лицу прежнюю строгость, но было непозволительно поздно.       — Тебе показалось, — сухо ответила она, делая глоток приторно-сладкого клубничного молока. Она смотрела на профиль смеющегося Такеды, которого буквально распирала гордость от его маленькой победы. Бледное осеннее солнце играло в его растрепанных волосах. И вдруг реальность перед глазами Ады поплыла. Высокий парень в школьной форме сменился невысоким подростком в безразмерной белой футболке. Растрепанные темные волосы стали золотисто-светлыми, короткими.       «Ну же, Ада-чан! Улыбнись! Если ты не улыбнешься, я съем весь твой тайяки! И Кен-чина заставлю!» В ушах пронзительно зазвенел звонкий, требовательный, ребяческий голос. Голос мальчика, который с разбегу запрыгивал ей на спину, который вис на ее руке, который делал самые идиотские вещи на свете, лишь бы вытащить ее из пучины депрессии. Манджиро. Ада моргнула, и наваждение болезненно рассеялось. Перед ней снова стоял Рен Такеда, который что-то увлеченно вещал про новый клуб боевых искусств, который они могли бы организовать вдвоем, чтобы распугивать заучек. Она смотрела на него, а сердце сжималось в стальные тиски до физической тошноты. Такеда был живым, теплым, очаровательно-надоедливым — таким же, каким когда-то был Майки, прежде чем тьма поглотила его с концами. Прежде чем она оставила его один на один с этим проклятым «черным импульсом». Ада сжала коробочку с молоком так сильно, что картон жалобно смялся. Она позволила себе эту секундную слабость, этот крошечный момент человеческого тепла, но тут же с лязгом захлопнула дверь души обратно. Ей нельзя расслабляться. Если она хочет, чтобы мальчик с золотыми волосами снова научился так искренне смеяться — она должна стать непреодолимо сильной.       — Хватит болтать, Такеда, — ее голос снова стал ровным, прохладным, как вода в горном ручье.       — Звонок через три минуты. Не заставляй меня идти на урок с опоздавшим и позориться. Она развернулась и пошла к двери, оставив Рена довольно улыбаться ей вслед. Он не знал, какие кровоточащие призраки стояли за ее спиной в этот момент, но Ада знала одно: она вернется в Токио. Чего бы ей это ни стоило.

***

      Декабрь обрушился на Киото колючими ветрами и первыми плотными снегопадами, превратив изогнутые крыши старинных храмов в безупречно белые полотна. Но внутри стен академии «Сэйрё» атмосфера для Ады кардинально изменилась. Ледяная принцесса клана Уэно, чьего взгляда боялась вся школа, обзавелась личной, невероятно шумной и катастрофически приставучей тенью. Рен Такеда не просто пробил брешь в ее броне — он снес ворота с петель и уютно расположился внутри ее личного пространства. Они стали неразлучны. В коридорах элитной академии теперь постоянно можно было наблюдать странную картину: идеально прямая, холодная и строгая Ада, идущая быстрым, чеканным шагом, и Рен, который плелся рядом, размахивая руками и в лицах рассказывая очередную абсурдную историю. Они обедали вместе на крыше, делили парту на сдвоенных уроках, а после занятий всё чаще выходили в город. Тонированный лимузин клана Уэно послушно и незаметно крался в квартале позади, пока Ада и Рен бродили по узким улочкам старого Киото. Рен покупал им горячий такояки, смешно обжигая язык, кривлялся перед неоновыми витринами магазинов и делал всё возможное, чтобы высечь из нее искру эмоций.       — Эй, Уэно, смотри! — Рен натянул на голову дурацкую вязаную шапку с гигантскими помпонами на местной ярмарке, потешно скосив глаза к переносице.       — Я теперь похож на того громилу из старших классов, которому ты чуть не сломала ногу! Только я мягче и пушистее! Признай, я неотразим! Ада остановилась, глядя на это уличное представление. Она до боли сжала губы, стараясь сохранить суровое выражение лица, но предательский смешок всё-таки прорвал оборону. Она тихо, искренне хихикнула, прикрыв рот ладонью, затянутой в черную кожаную перчатку. Шагнув к нему, она несильно, но ощутимо хлопнула его по затылку.       — Ну ты и придурок, Такеда, — в ее голосе не было привычного льда, лишь теплая, снисходительная насмешка.       — Ауч! — он радостно потер ушибленное место, сияя, как начищенный пятак.       — Зато я заставил тебя смеяться! Очередная безоговорочная победа в копилку великого Рена! Эти моменты стали для нее кислородной маской. Такеда согревал ее заледеневшую душу, не давая окончательно превратиться в безжалостного «Демона Уэно». Он возвращал ее в ту реальность, где она была просто тринадцатилетней девочкой, а не вершителем криминальных судеб. Но когда Ада возвращалась в поместье, снимала школьную форму и переступала порог своей темной, выдержанной в тяжелых бордовых тонах комнаты, маска спадала, обнажая израненное лицо. Наедине с собой она снова становилась призраком. В этот вечер всё было как обычно. Она бросила сумку на кресло, подошла к окну и прислонилась горячим лбом к спасительно холодному стеклу. Внезапно тягучую тишину разрезал короткий, резкий вибросигнал. Ада замерла. Сердце пропустило болезненный удар. Она подошла к прикроватной тумбочке и взяла в руки старый токийский телефон. На экране светилось имя: Грозный Кенни. Дракен писал редко, и каждое его сообщение было вестником либо надежды, либо катастрофы. Дрожащими пальцами она открыла текст.

«Все налаживается, Ада. Майки стал спокойнее, он в разуме. Мы все держимся. Ради Тосвы. Ради тебя».

Воздух со свистом покинул ее легкие. Она перечитала эти три короткие строчки один раз, второй, третий. Буквы расплывались из-за подступивших непрошеных слез. Майки в разуме. Черный импульс отступил. Ее жертва, ее смерть, ее исчезновение — всё это не было напрасным. Дракен вытащил его. Тосва выстояла. Ада прижала телефон к груди и издала тихий, надломленный вздох абсолютного облегчения. Она посмотрела на свое бледное отражение в темном стекле окна и печально улыбнулась. Отчаянная тяжесть вины, которая дробила ее позвоночник последние полгода, наконец-то дала слабину. Она медленно повернулась и подошла к высокому ростовому зеркалу в массивной резной раме. Оттуда на нее смотрела девочка с длинными, тяжелыми черными волосами, спадающими ниже лопаток. Волосами, подобающими покорной принцессе клана якудза.       — Время кардинальных изменений, — прошептала Ада в пустоту комнаты. Она выдвинула верхний ящик комода и достала тяжелые, до звона острые парикмахерские ножницы — Каору забыл их здесь на прошлой неделе. Ада встала перед зеркалом, собрала густую массу волос в один тугой хвост у самого основания шеи. Никаких сомнений. Никаких сожалений. Лезвия с тихим, влажным металлическим хрустом сомкнулись. Тяжелая прядь мертвым грузом упала на паркет. Следующий час она методично и безжалостно отсекала свое прошлое. Когда она закончила, на полу лежал черный шелковый ковер из ее волос, а из зеркала на нее смотрел совершенно другой человек. Это была короткая, дерзкая, филигранно выполненная стрижка — удлиненный пикси-боб. Волосы обрамляли ее лицо острыми, рваными прядями. Спереди спадала длинная челка-шторка, разделенная надвое и достигающая линии подбородка. Глубокий чёрный цвет теперь играл мягкими бликами, подчеркивая архитектуру новой укладки и открывая тонкую линию шеи. Но этого было мало. Довершая образ, Ада достала из шкатулки набор медицинских игл и украшений. Она давно привыкла терпеть физическую боль. Стоя перед зеркалом, она методично и хладнокровно модифицировала себя. На левом ухе, в верхней части хряща, заблестели два тонких серебристых кольца, а вдоль края мочки выстроился строгий ряд из трех небольших серебристых гвоздиков. На правом ухе она зеркально повторила процедуру, создав идеальную, холодную симметрию. Серебро опасно и вызывающе контрастировало с ее бледной кожей и черными прядями. Ада отложила инструменты и провела рукой по коротким, текстурным волосам. Она чуть склонила голову набок, рассматривая результат. Новая прическа делала ее черты лица более хищными, взрослыми и заостренными. Сломанная девочка, которая погибла 13 августа, навсегда осталась в прошлом. Та, что стояла сейчас перед зеркалом, была готова в нужный момент поставить Токио на колени. Она усмехнулась, и в ее глазах блеснул знакомый, опасный огонек. В голове всплыл образ из ее прошлой, "до-реинкарнационной" жизни. Персонаж из культовой вселенной выживания, шпионка в красном платье, чье имя она теперь носила.       — Ада Вонг, — тихо произнесла она, глядя хищнице в глаза. Имя идентичное. Характер, выкованный в аду. А теперь ещё и прическа под стать.       — Идеально.

***

      Декабрь окончательно укрыл старый Киото плотным слоем снега. Белоснежные шапки мягко легли на изогнутые крыши пагод, а звуки шумного города утонули в морозной тишине. Вместе с этой зимой в жизнь Ады пришло нечто давно забытое — затишье. Глубокое, удивительно ровное затишье. Сообщение Дракена стало тем самым катализатором, который остановил ее внутреннее кровотечение. Осознание того, что Майки вернулся к свету, сняло с ее плеч бетонную плиту. Впервые с того рокового августа Ада проснулась без удушающего чувства тревоги. Демоны отступили в тень, позволив ей просто дышать. Утро началось с непривычного ритуала. Встав перед ростовым зеркалом, она больше не видела призрака. Оттуда на нее смотрела живая девушка с пронизывающим взглядом. Холодный свет зимнего солнца выхватывал из полумрака острые углы ее новой стрижки. Челка придавала лицу нуарную драматичность, а россыпь серебряных колец в ушах тускло поблескивала. Она надела привычную темно-синюю форму академии «Сэйрё», но теперь одежда сидела иначе. Исчезла застегнутая на все пуговицы скованность. Ада ослабила галстук на пару миллиметров, расстегнула верхнюю пуговицу блузки, оставив в образе легкую, тщательно выверенную небрежность. Сегодня она не пряталась.       Черный лимузин плавно остановился у кованых ворот академии. Двор был заполнен учениками, спешащими укрыться от колючего ветра в теплых коридорах. Ада вышла из машины. Морозный воздух непривычно, но приятно холодил открытую шею. Она неторопливо захлопнула дверь, и в этот момент привычный гул школьного двора начал стихать, будто кто-то повернул ручку громкости на минимум. Взгляды десятков подростков, словно по команде, устремились к ней. И если раньше в их глазах читался первобытный страх, то теперь к нему примешалось абсолютное, немое оцепенение. Новая прическа стерла остатки аристократичной покорности. Теперь перед ними стояла опасная, невероятно притягательная бунтарка с аурой героини мрачного триллера. Прямо у входа, прислонившись спиной к каменной колонне и пытаясь согреть покрасневшие руки дыханием, стоял Рен. Он поднял голову, собираясь выкрикнуть свое привычное приветствие, но слова застряли у него в горле. Рен замер. Его глаза округлились, а челюсть в буквальном смысле отвисла. Он уставился на Аду так, словно перед ним материализовалось языческое божество. Ада спокойно направилась к нему. Ее походка, лишенная былой скованности, приобрела кошачью, грациозную легкость. Подойдя вплотную к застывшему парню, она чуть склонила голову набок, и длинная прядь челки скользнула по ее скуле.       — Доброе утро, Такеда. Долго планируешь изображать ледяную скульптуру? — ее голос прозвучал низко, с едва заметной бархатной насмешкой. Рен шумно втянул носом морозный воздух, моргнул пару раз, словно сбрасывая наваждение, и вдруг выдал громкий, заливистый, абсолютно хулиганский свист, который эхом разнесся по притихшему двору.       — Святые угодники... — выдохнул он, очерчивая в воздухе невидимую рамку вокруг ее лица.       — Уэно, что ты с собой сделала?!       — Избавилась от лишнего груза на голове, — невозмутимо ответила она, хотя в уголках ее губ уже пряталась улыбка.       — Лишнего груза?! Да ты... ты... — Рен всплеснул руками, не находя подходящих слов, а затем подался вперед с невероятно довольным видом.       — Слушай, я не знаю, кто дал тебе эти ножницы, но эта прическа... Боже мой, Ада! Ты выглядишь как роковая красотка из криминального кино! Будто собираешься ограбить казино в Монако, разбить десяток сердец, а потом уехать в закат на угнанном спорткаре! Ада закатила глаза, но тихо, искренне рассмеялась. Звук ее смеха — редкий, чистый, лишенный привычного яда — заставил стоящих неподалеку учеников переглянуться в полном шоке.       — Закрой рот, Рен, а то снежинки на язык налипнут, — она шутливо пихнула его локтем в бок и направилась к дверям школы.       — Нет, я серьезно! — Такеда тут же отмер и побежал за ней следом, как верный, но очень шумный оруженосец.       — Тебе безумно идет! И эти проколы! Когда ты успела? Ты теперь выглядишь как босс якудза под прикрытием. Хотя постой... ты же и так...       — Еще одно слово, и я проверю на тебе тот хук справа, которым ты так восхищаешься, — бросила она через плечо, но тон был абсолютно миролюбивым.       — Молчу, о великая и прекрасная! — радостно возвестил он, ни на секунду не замолкая. Проход по школьным коридорам превратился в триумфальное шествие. Если до этого дня Аду старались избегать, то теперь от нее физически не могли оторвать взгляд. Парни густо краснели и отводили глаза, когда она проходила мимо, а девушки провожали завистливыми, оценивающими взглядами идеальную геометрию ее новой стрижки. Даже Эмико Сато, случайно столкнувшаяся с ними возле шкафчиков, просто молча вжалась в дверцу своего локера. Ада лишь скользнула по ней равнодушным, ничего не выражающим взглядом, даже не сбив шаг. Власть больше не нужно было доказывать кулаками — она читалась в каждом ее движении.       На большой перемене они с Реном привычно обосновались на крыше. Снегопад прекратился, оставив после себя кристально чистое, режущее глаза морозное небо. Ада стояла у сетки-рабицы, сжимая в озябших руках горячую баночку кофе из автомата. Рен стоял рядом, задумчиво покусывая трубочку от своего бананового молока. Он искоса поглядывал на нее.       — Ты изменилась, — вдруг тихо и на удивление серьезно сказал он, оставляя свои шутки.       — Не только прическа. Ты сегодня... не знаю. Дышишь по-другому. Будто кто-то, наконец, вытащил нож у тебя из спины. Ада сделала глоток обжигающего, горького кофе. Она посмотрела на раскинувшийся внизу заснеженный город. Впервые ей не хотелось строить стены. Такеда заслужил свою крупицу правды.       — Так и есть, — спокойно ответила она, подставляя лицо слабому зимнему солнцу.       — Люди, за которых я боялась... они наконец-то в безопасности. И я тоже. Рен улыбнулся — тепло, без привычной клоунады.       — Это здорово. Значит, теперь роковая девушка Уэно будет чаще улыбаться?       — Не наглей, Такеда, — Ада фыркнула, пряча порозовевшие от мороза щеки за высоким воротником кашемирового пальто.       Затишье было идеальным. Оно окутывало ее мягким коконом, позволяя зализывать старые раны. Ада знала, что перемирие с судьбой временно. Рано или поздно ей придется вернуться в Токио. Придется встретиться с Майки, с друзьями, со всеми тенями прошлого. Но сейчас, стоя на заснеженной крыше рядом с парнем, который заново научил ее смеяться, она была готова наслаждаться этим моментом мира. Она стала сильнее. Она стала другой. И Токио даже не представляет, кто именно к ним вернется.

***

      Декабрьский холод давно перестал пугать Аду, став ее безмолвным союзником. Но стены родового поместья Уэно по-прежнему давили, намертво пропитавшись запахом старых тайн и непрекращающейся паранойи. Если Ада нашла свой спасательный круг в лице шумного одноклассника, то ее брат продолжал стремительно тонуть. Каору работал на износ. Он сутками не выходил из своего кабинета, превратившись в бледную, одержимую тень. Когда Ада без стука распахнула тяжелые дубовые двери, он сидел за массивным столом, со всех сторон окруженный горами финансовых отчетов. Его аристократичное лицо казалось высеченным из мрамора, а под глазами залегли пугающе глубокие тени.       — Собирайся, — безапелляционно заявила Ада, останавливаясь посреди комнаты. На ней было теплое пальто, а короткие, рваные пряди волос слегка растрепались от сквозняка. Каору медленно поднял тяжелый взгляд, отрываясь от бумаг.       — Ада, я занят. Адвокаты из Осаки ждут звонка через полчаса, а вечером...       — А вечером ты будешь спать, — отрезала она, подходя вплотную и безжалостно захлопывая папку прямо перед его носом.       — Я отменила звонок. Ты не выходил на улицу две недели, Каору. Если ты умрешь от истощения прямо за этим столом, весь твой захват власти потеряет смысл. Вставай. Брат тяжело вздохнул, массируя переносицу. Он хотел возразить, но, посмотрев в ее тёмно-красные глаза, в которых впервые за долгие месяцы не было той мертвой пустоты, сдался. Он молча снял с вешалки строгий черный пиджак и накинул его поверх темной водолазки. Его волосы, обычно зализанные волосок к волоску, сейчас выглядели слегка растрепанными, придавая ему менее официальный и чуть более человечный вид.       Через двадцать минут они уже шли по оживленной торговой улице в центре Киото. Воздух был морозным, но уютным, густо пропитанным ароматами жареных каштанов и сладкой выпечки. Каору шел напряженно, по привычке сканируя толпу на наличие угроз, как вдруг его плеча коснулся метко брошенный снежок.       — Эге-гей! Ледяная принцесса и... оу. Из-за угла вырулил Рен Такеда. На нем была нелепая дутая куртка яркого горчичного цвета, а в руках он держал два бумажных стаканчика с горячим какао. Увидев высокого, смертоносно-мрачного мужчину в черном пиджаке, идущего рядом с Адой, Рен запнулся. Его энтузиазм на секунду испарился, уступив место здоровому инстинкту самосохранения.       — Каору, это Рен Такеда, — абсолютно спокойно представила Ада, забирая один стаканчик из рук застывшего парня.       — Мой... одноклассник. Рен, это Каору Уэно. Мой старший брат.       — Б-босс... то есть, господин Уэно! — Рен отвесил слегка нервный, дерганый поклон, едва не разлив оставшееся какао.       — Рад знакомству! Ада много о вас... молчала! Каору смерил подростка тяжелым, рентгеновским взглядом. В любой другой ситуации он бы уже велел невидимой охране оттеснить этого клоуна подальше, но Ада смотрела на Рена с такой мягкой, снисходительной искрой в глазах, что старший Уэно лишь коротко, сдержанно кивнул. Их прогулка продолжилась втроем. Поначалу атмосфера была натянутой как струна. Каору молчал, излучая ауру скрытой опасности, а Рен, непривычно притихший, семенил чуть поодаль. Но тишина была для Такеды сродни физической пытке. Спустя пятнадцать минут он не выдержал.       — Знаете, господин Уэно, — начал Рен, активно жестикулируя свободной рукой.       — Ваша сестра — это просто ходячее стихийное бедствие под прикрытием. На прошлой неделе мы были в зоопарке, и одна макака украла у нее брелок с рюкзака. Так она перелезла через ограждение, посмотрела на обезьяну таким взглядом, что та сама принесла ей брелок обратно и еще, клянусь здоровьем, поклонилась! Ада поперхнулась какао, бросив на Рена убийственный взгляд.       — Такеда, ты преувеличиваешь. Обезьяна просто испугалась резкого звука.       — Да она чуть завещание на тебя не переписала! — радостно парировал Рен.       — А потом, когда мы пошли в аркады, Ада с одного удара выбила высший балл на силомере. Автомат задымился и выдал нам тысячу билетиков! Мы обменяли их на гигантского плюшевого гуся, которого она заставила тащить охранника торгового центра! Каору остановился. Он посмотрел на Аду, которая раздраженно прятала нос в объемный шарф, пытаясь скрыть легкий румянец смущения, затем перевел взгляд на сияющего Рена. Вдруг плечи Каору мелко дрогнули. Он опустил голову, и из его груди вырвался звук, которого Ада не слышала с того самого проклятого августа. Сначала это был тихий, подавленный смешок, но уже через секунду непроницаемый старший брат запрокинул голову и искренне, раскатисто рассмеялся. Его смех был глубоким, очищающим, снимающим напряжение со всех вокруг. Лицо Каору, лишенное привычной маски расчетливого якудза, вдруг стало молодым и по-настоящему живым. Рен застыл с открытым ртом, а затем его глаза восторженно заблестели.       — Ого, старший Уэно рассмеялся!! — завопил он на всю улицу, совершенно забыв про субординацию и страх.       — Я умею веселить вашу семью! Примите меня личным шутом? Обещаю раз в день доводить клан до слез от смеха! Отсмеявшись, Каору элегантным жестом смахнул невидимую слезинку в уголке глаза и посмотрел на подростка уже совершенно иначе — без малейшего подозрения, с неожиданной, почти отцовской теплотой.       — У нас в клане не платят шутам, Такеда, — улыбнулся он.       — Но я готов лично финансировать твои обеды в школе, если ты продолжишь следить за тем, чтобы моя безумная сестра не отбирала имущество у макак. Рен просиял и, торопливо покопавшись в глубоком кармане своей дутой куртки, торжественно извлек оттуда старенький, потертый Полароид.       — Это нужно срочно задокументировать! Исторический момент! Сдавливаемся, семья Уэно! Он подбежал к ним вплотную, вытянул руку с камерой и, присев, взял ракурс немного снизу, чтобы кадр захватил и чернильное вечернее небо, и силуэты старинных зданий.       — Улыбочку! Яркая вспышка ослепительно разрезала уютный полумрак улицы. Камера натужно зажужжала, выплевывая квадратный снимок. Рен потряс его в морозном воздухе, пока картинка не начала проявляться. На фотокарточке не было безжалостных демонов теневого Киото. Там, в теплом, медовом свете уличных фонарей, были запечатлены трое живых людей. Каору в своем строгом черном пиджаке открыто и искренне улыбался, глядя прямо в объектив, а Ада шутливо, но бережно толкала смеющегося Рена локтем. Ада смотрела на эту фотографию, и внутри нее окончательно расцветало давно забытое тепло. Токио всё еще ждал своего часа, истекая кровью, но здесь и сейчас, на заснеженных улицах Киото, они с братом снова научились дышать.

***

      Время в Киото текло по иным законам, нежели в Токио. Оно не неслось бешеным неоновым потоком, сбивающим с ног, а тянулось густой, тяжелой смолой, застывая в вековых садах и узких, как лабиринты, переулках.

Прошло два года.

      Целых два года с того момента, как Ада отрезала свое прошлое вместе с тяжелыми прядями волос. Это время стало для клана Уэно эпохой беспрецедентного, пугающе-стабильного спокойствия. Каору действовал с хирургической, холодной точностью. Он не устраивал кровавых разборок на улицах, предпочитая душить конкурентов и методично отрезать отца от влияния в тишине закрытых, обитых кожей кабинетов. Его внешний вид стал идеальным отражением его методов: всегда безупречно выбритое лицо без единого намека на небрежность, и неизменный, идеально скроенный по фигуре черный костюм, сидевший на его плечах как современный самурайский доспех. Но это ледяное, выверенное спокойствие регулярно разрушалось одним шумным элементом. Рен Такеда стал неотъемлемой частью их жизни. Каору, который изначально терпел подростка лишь ради душевного равновесия сестры, неожиданно для самого себя втянулся в эту странную динамику. Они всё чаще выбирались втроем в город. Рен таскал сурового наследника империи якудза по уличным фестивалям, заставлял есть приторно-сладкую вату, пачкая пальцы, и рассказывал такие нелепые байки, что Каору, напрочь забывая о своем статусе, искренне и громко смеялся. Такеда постоянно щелкал своим стареньким Полароидом. В комнате Ады над массивным рабочим столом теперь висела целая гирлянда этих маленьких квадратных снимков: вспышка, выхватывающая из вечернего мрака смеющегося Каору; сама Ада, закатывающая глаза, пока Рен натягивает ей на голову дурацкую маску лисы; размытые неоновые вывески на заднем фоне. Это были мирные, почти нормальные годы. Но под этой безмятежной поверхностью Ада Уэно ковала из себя совершенное оружие.       Помещение додзё на окраине поместья густо пахло старым деревом, воском и потом. Ада нанесла хлесткий, молниеносный удар ногой с разворота, и тяжелая боксерская груша с жалобным скрипом отлетела на толстых цепях. Девушка остановилась, тяжело, размеренно дыша. Мелкие капли пота блестели на ее бледной коже в полумраке зала. За эти два года она изменилась до неузнаваемости. Время, изнурительные, ломающие кости тренировки и естественное взросление взяли свое. Угловатый, травмированный подросток исчез, уступив место молодой девушке с поразительной, хищной грацией. Ада сильно вытянулась, став статной и высокой. Ее фигура, затянутая в облегающий черный спортивный топ и легинсы, приобрела смертоносную, почти скульптурную эстетику. Она была похожа на сжатую пружину, на оживший арт из жестокого нуарного комикса: длинные, сильные ноги позволяли ей наносить сокрушительные удары с невероятной дистанции, а каждое движение было наполнено пугающей, выверенной легкостью. Неизменной осталась лишь прическа. Волосы цвета воронова крыла были по-прежнему идеально уложены в удлиненный пикси-боб. Ада лишь методично подрезала рваные концы, сохраняя строгую архитектуру: длинная челка-шторка, скрывающая эмоции и обрамляющая острые скулы, и изящная открытая шея. Серебряные кольца в хеликсе уха холодно блестели в тусклом свете тренировочных ламп. Она взяла грубое махровое полотенце, стирая пот с лица. Тело было готово. Она чувствовала каждую мышцу, каждую связку, каждый сустав. Она стала быстрее, сильнее, смертоноснее. Но ее душа каждую ночь упрямо возвращалась в свой персональный ад.       Глубокая ночь. Комната Ады освещалась лишь холодным, мертвенно-синим светом экрана старого токийского телефона. Ада сидела на широком подоконнике, подтянув к груди длинные ноги, укутанная в черный шелковый халат. За окном мирным сном спал древний Киото, а в ее руках тихо пульсировала кровоточащая боль Токио. Сообщения продолжали приходить. Время не вылечило тех, кто остался по ту сторону ее смерти. Эмма писала ей как в личный дневник. Она рассказывала о своих оценках, о том, как поругалась с дедушкой, о том, что Дракен, наконец, подарил ей плюшевого медведя, но каждый раз неизбежно добавляла:

«Я так хотела позвонить тебе и похвастаться, Ада. Я до сих пор иногда набираю твой номер. Я знаю, что абонент недоступен, но мне кажется, что эти глухие гудки звучат так, будто ты просто не хочешь брать трубку».

Баджи, чей срок давности по делу об ограблении уже давно истек, всё еще захлебывался в океане вины. Его сообщения были редкими, но каждое било наотмашь:

«Сегодня я был у вашего особняка. Трава заросла. Я принес на крыльцо те конфеты, которые ты любила».

Ада читала их, кусая губы до солоноватого привкуса крови, чтобы не завыть в голос. Она проводила кончиками пальцев по потрескавшемуся стеклу экрана, словно эта иллюзия могла позволить ей дотронуться до друзей. Но самым страшным было не то, что ей писали. Самым страшным, самым невыносимым был тот, кто молчал. Манджиро Сано. За все эти годы, за все долгие 730 дней агонии, от него пришло ровно одно сообщение. Одно-единственное. Она в сотый раз открыла переписку с ним. Экран высветил дату: 13 августа 2004 года. Ровно год с момента ее «смерти». Сообщение состояло из двух коротких строк, от которых веяло могильным холодом.

«Мне холодно, Ада. Я скоро всё закончу. И тогда я приду за тобой».

И всё. Был ли это бред окончательно сломленного разума? Обещание покончить с собой? Или предупреждение о том, что "черный импульс" полностью, безвозвратно поглотил его, и он готов уничтожить весь мир, чтобы встретиться с ней в небытии? С того самого проклятого дня значок его статуса навсегда погас. Он больше ни разу не заходил в сеть. Майки стал абсолютным призраком, растворившимся во мраке криминального дна Токио. Ада смотрела на эти две строчки, и ледяная дрожь, от которой не спасал шелк халата, пробирала ее до самых костей. Спокойствие этих двух лет было лишь красивой, хрупкой иллюзией. Тяжелая дубовая дверь в комнату тихо скрипнула. Ада мгновенно заблокировала телефон, пряча его в складках одежды, и резко повернула голову. На пороге стоял Каору. На нем всё еще был его неизменный черный костюм, но галстук был небрежно ослаблен. Он выглядел смертельно уставшим, но в его глазах горел мрачный, триумфальный огонь. Каору неслышно подошел к подоконнику и посмотрел на сестру. Он видел, как она повзрослела. Он видел, каким опасным, идеальным клинком она стала. И он прекрасно знал, почему она снова не спит.       — Отец подписал документы об отречении три часа назад, — тихо, но твердо произнес Каору, и в тишине комнаты эти слова прозвучали как выстрел.       — Совет клана признал меня полноправным главой. Мы победили, Ада. Воздух в комнате словно наэлектризовался перед грозой. Ада медленно спустила босые ноги на пол и выпрямилась во весь свой немалый рост, поравнявшись с плечом брата. Ее глаза, полные холодной решимости, встретились с его взглядом.       — Значит, время пришло, — ее голос был ровным, глубоким, лишенным малейшей дрожи. Каору коротко, веско кивнул.       — Собирай вещи. Завтра мы возвращаемся в Токио. Ада отвернулась к столу, где среди разложенных конспектов лежал старый Полароид Такеды. Она посмотрела на фотографию, где они втроем беззаботно смеялись под падающим снегом. Киото и этот нелепый, чудесный мальчишка научили ее жить заново. Осколки ее души были собраны воедино. Но теперь она должна была вернуться в эпицентр катастрофы. Вернуться, чтобы вырвать из лап тьмы того, кого она там оставила. И горе тем, кто встанет у нее на пути.