В доме у лисьего озера

Беда отступила ненадолго. Благодаря прекрасной актёрской игре лисов, проверяющие согласились вернуться на следующий день, позволяя местному шумному сообществу решить внутренние проблемы. Чан очень тяжёлым голосом пояснял, что сейчас у круга нелёгкие времена, новичок, кумихо бесятся. Совсем не время для оценки их ритуальной успеваемости. Благо, главный проверяющий и сам не стремился влезать в отношения лисов. Картина, увиденная через стеклянную дверь, была более, чем говорящей: двое ребят в накале страстей то сходились, то расходились. Молодняк всегда был более похожим на людей, старшие лисы и их круги проще представить как недружный коллектив из снобов, непереваривающих друг друга и работающих совместно исключительно ради права быть человеком. Эта привилегия позволяла надменным лисам путешествовать по миру, устранять очаги возникновения кумихо и, конечно, контролировать более мелкие круги в угоду своему эгоцентризму. Чана в таких лисьих сливках общества не особо ждали. Можно сказать, что они скорее жили в ожидании его краха, полного провала, где круг совершит непоправимую ошибку. И, возможно, кто-то из них мог бы тогда очень дорого поплатиться. Лино, сидящему на диване в кабинете старшего, плевать сейчас на серьёзность и тяжесть их положения. Проверка вернётся к полудню и у них меньше суток, чтобы придумать, что им делать с медиумом. Как защитить его от тех, кто не щадит даже своих сородичей. Вцепившись себе в волосы, лис старается дышать ровно, контролировать чёртов пульс и то, насколько его выворачивает от собственного существования. Перед глазами было лицо Джисона, беззащитное перед жестокими словами. Беззащитное перед ним. — Ты не можешь ранить чьи-то чувства, когда тебе захочется, — немного строго звучит Чан откуда-то с подоконника. У старшего всегда была привычка не лезть в чужое личное пространство, особенно во время важных разговоров. Он даёт полную свободу действий, но Лино не помнит, чтобы когда-нибудь находиться на этом диване было настолько трудно. Прошло много времени с тех пор, как он в последний раз был в роли виновника. — Я не знал, что мне делать! — Для начала, думать перед тем, как говорить. Твои слова для него — важнее чьих-то ещё в Доме. — Чан, — Лино делает паузу, словно намекая на то, что они ходят на грани, — мы сейчас не о круге говорим, не делай вид, что и тут ты знаешь всё лучше. — У меня полная уверенность в том, что ты не прав. Джисон не заслужил того, что ты вложил в свои слова. Да, я не знаю, что было между вами до них, но они звучат плохо при любых обстоятельствах. Если уж ты привязываешься к кому-то, не пытайся порвать обоюдную связь из-за собственного эгоизма или трусости. Голос Чана не звучит слишком осуждающим, скорее немного сочувствующим Лино, который накосячил. Но в его словах было кое-что, имеющее эффект спускового крючка для и так взвинченного лиса. — Эгоизма? — почти сипит Лино, уставившись на Бана, как на лиса, ляпнувшего глупость похлеще его, — а я не имею права быть эгоистом? Не имею права быть нервным, особенно когда Ты имеешь к моей проблеме прямое отношение? Старший лис вздыхает, переводя взгляд с окна на почти закипающего Лино. Он будто бы должен обижаться на эти слова. — Если ты пытаешься выплеснуть свои эмоции, выводя меня на конфликт, то у тебя не выйдет. Я признаю свою ошибку, но это не то, что я могу исправить или контролировать. Никто бы не стал лишать тебя такого намеренно, ты знаешь, — Чан не перестаёт рассматривать Лино, который, как бы ни пытался, оставался для него тем, кто нуждается в подобных разговорах. Они помогали ему осмыслить те вещи, что сам он не мог принять или сформулировать, тот же Чан живёт человеком очень и очень долго. Знает, почему в груди больно, когда смотришь грустные фильмы, почему на крыше в рассвет так красиво ощущается, особенно в одиночестве. Почему разговоры — в сотни раз лучше даже крепкой, но молчаливой связи. Дыхание медленно приходит в норму. Лино больше не колотит, но теперь он особенно ярко осознаёт происходящее. Да, он грубо выразился на эмоциях, да, он совершенно точно привязался к кому-то. И да, он впервые благодарит дом за то, что за закрытой дверью не слышно никаких звуков из комнаты. Если бы он сейчас услышал Джисона, это сорвало бы его и так не самую устойчивую крышу. Его многовековое спокойствие и меланхолия сейчас превращались в несочетающийся микс эмоций, которые он ни в жизнь не хотел бы учиться принимать. Мир становится сложным и тягостным, когда тебе нужно понимать в нём что-то, кроме базовых законов выживания. — Тогда и ты знай, что если бы я утром успел дать ему словесный ответ, то есть два конца. Оба, знаешь ли, не очень. В первом я в итоге встречаю свою Пару и это необратимо разбивает Джисону сердце. Он не заслуживает того, чтобы мучиться из-за моей природы. А есть более реальный исход, для всех вокруг мирный и спокойный. Я признаю, что да, я хочу эти узы. Именно с ним. Лис откидывает со лба волосы и смотрит в потолок, стараясь на выдохе совладать с эмоциями, разъедающими внутренности горечью и огнём. — До конца Его жизни. Мы увидимся ещё раз пять или шесть. Больше просто невозможно, люди живут страшно мало. И после того, как он однажды не придёт, я буду умолять тебя стереть мне память. Потому что второй чёртов раз переживать потерю для меня невозможно. Не кажется, что второй вариант ровно такой же эгоистичный, как и первый? Как и любой вариант из возможных? Я испорчу абсолютно все концовки этой истории, Чан. Для всех будет проще, если он решит, что я сволочь, уйдёт и продолжит жить без нас. А я продолжу тонуть в своём болоте уныния, не затаскивая никого внутрь. — Знаешь, почему-то мне кажется, что ты напуган тем, что жизнь вдруг дарит тебе такой подарок. Гладит не против шерсти, а ты шипишь и доказываешь, что она сейчас тебя ударит. Может, ты не помнишь свою Пару, потому что именно так и нужно для неё. Может, и Джисона жизнь тебе отправила, чтобы ты сперва научился чему-то. Есть существенная разница между лисом, который существует, и лисом, который нашёл для себя смысл жить. Это не только связь, это у тебя в голове должно быть, иначе ты не будешь готов, даже если ждёшь с рождения. — Появление Феликса дало тебе какой-то смысл? — До его прихода время было тянущимся и утомительным. Жить было странно и я не знал, где моё место в мире. Сейчас я знаю, что защищаю и считаю каждый день, в котором могу его видеть. Разве ты не делаешь то же самое? Не цепляешься за каждую секунду, которая нам отдана? Лино хочет что-то ответить, что-то невероятно протестующее, но Чан его прерывает. — Делаешь. Даже если не признаешься самому себе. Между огромной пустой коробкой и маленькой, но ценной шкатулкой, ты не выберешь пустоту. А теперь хватит доказывать мне то, что ты должен объяснять Джисону. Не я хочу выслушать твои аргументы, сколько бы справедливыми они не были. — Никто не говорит после такого! — Я от тебя не прошу ничего сверхъестественного, вроде прощения меня или принятия уз. Просто извинись и скажи, что не вкладывал тот смысл в свои слова, который Джисона расстроил. Он и так пережил многовато для своего возраста, не стоит разбивать сердце ещё из-за лисов. — И что мне делать, если он простит? Что делать, если Не простит? Почему я вообще должен думать о таком, где те времена, когда моей главной заботой было поймать зайца или избавиться от репейника на шее?! — В этом и разница, Лино, — Чан понимающе улыбается, прекрасно зная эти чувства, хоть он и переживал их страшно давно, — ты выбираешь быть человеком, потому что так ты контролируешь свою жизнь, а не природа контролирует тебя. Твоя Пара — это природа. А Джисон сейчас — твой собственный, независимый выбор. Человеческий. Погрузившись в молчание, они оба вздыхают. Лино сложно даётся осознание своей человечности, а Чану тяжело от мысли, что он может помочь только словесно. Это уже стало их проблемой однажды, Бан никогда не умел контролировать свою способность, а младший лис очень неудачно спровоцировал её действие. Никто в Доме и не подозревал, что в пробеле памяти Лино виноват не только он сам, сорвавшийся с катушек в одно лето. Это было, своего рода, издевательство судьбы. Ведь Чан встретил Феликса, несмотря ни на что. А Лино такого шанса, кажется, лишил навсегда. — Ты ведь уже решил, что делать с Джисоном, чтобы старики до него не добрались? — немного обречённо спрашивает лис, закончив мыслительную мясорубку. Решение нужно было принять слишком быстро, в идеале он бы размышлял ещё несколько дней, чтобы быть уверенным, что не действует на эмоциях. Но он действует именно на эмоциях, которые он, вообще-то, раньше не слушал. — Решил, но всё равно спрошу, что могут предложить остальные. Что-то мне подсказывает, что прошлое лето ещё было очень лёгким, — с этими словами Чан спрыгивает с подоконника, посчитав их разговор оконченным. У каждого в голове было своё видение ситуации, и только действиями можно изменить настоящее.

🌿🌿🌿

Говорить без истерики Джисон смог далеко не сразу. Поспешивший за ним Феликс словно чувстовал, что слова в ближайшее время будут лишними и просто позволил другу обнять себя, слушая беззвучный плач. Боль от чужих слов ощущалась вполне реальной, Хан чувствовал, как кровоточит почти раскрытое другому человеку сердце, как ноет рана, которую даже он увидеть не в силах. Первая влюблённость в его голове случилась как будто бы давно, он был уверен, что это чувство горечи от отказа для него не ново, но теперь это казалось песчинкой рядом с тем, что он испытал буквально двадцать минут назад. Дурацкие бабочки в животе ему не знакомы, период слепого обожания просто не успел случиться, рядом с Лино он волновался, но это не было страхом или желанием быть замеченным, Джисон просто понял, что эта связь не похожа ни на симпатию к кому-то красивому, ни на интерес к иному виду. Это был Лино, от которого внутри всё теплело, мягко радовалось, интересовалось и это было Как возвращение Домой. Именно так, как всегда было ему нужно, а он даже не подозревал, насколько подобное ощущение безопасности в другом человеке было ему необходимо. Но нужно оказалось одному. Джисон даже не сразу осознал, что значат чужие слова, его мысли занимало только то, что его Так ещё никто не целовал, да даже не хотел ничего такого с ним. Пока дверь кладовки не открылась, всё произошедшее ощущалось вполне закономерным, неловким, кривым, но в духе их странного дуэта. "Сработало" Да, план помог. А Джисон ломается в руках Феликса, едва не рассыпаясь от чувства отверженности. Для него это было неожиданно, слишком резко и нелогично. Губы до сих пор горели, на нём был свитер лиса, вся кожа пропахла проклятыми фиалками, которые издевательски окутали Джисона, напоминая о том, как его отшили. Ёнбок крепко захлопнул дверь перед тем, как они осели прямо на полу, Хана развезло как желе на тарелке, всё, на что его хватало после первой волны слёз — это сползти на пол. Свет из верхнего окна слабо освещает комнату, в полутьме едва видны чужие веснушки, но тёплые ладони, гладящие лоб Джисона, чувствуются прикосновениями к печи. Это было чересчур для него. Джисон пережил много потрясений, уже считая те своей рутиной, в конце концов, жизнь пока что не была к нему расположена до появления в Доме. Ему думалось, что уже не существует вещей, которые действительно смогут его ранить, ведь те же насмешки и страх сверстников или пренебрежение окружающих для него всё та же рутинная реальность. Это почти панцирь из равнодушия и принятия собственной ненормальности. Не так страшно остаться одному, пугая людей, не так страшно умереть, ежедневно заглядывая в безжизненные лица. "Страшно" вдруг облачается в не-человека, которому почти отдали всё, что есть. "Страшно" — это небрежность после откровения, от такого в воспоминаниях потом невидимая кровь из ран становится видимыми слезами. — А о чём вы говорили утром? — еле слышно спрашивает Феликс, слушая дрожащие мысли Джисона. Тот уже не может говорить так свободно, столкнувшись с последствиями собственной искренности. Будто теперь всегда, когда он попробует раскрыться, будет этот страх, что его собственными руками уничтожат. — Личная тема для нас обоих, Ликс, — устало бормочет медиум, закрывая глаза и пытаясь сосредоточиться на ладонях у себя на лбу, а не на гневно бьющем в грудную клетку сердце. — Мы в одном кругу с тобой, можешь довериться, я ведь знаю цену связи с кем-то. — Я предложил создать узы, — почти беззвучно говорит Джисон, жмурясь ещё крепче и видя под закрытыми веками метку на шейных позвонках. Ладони на висках останавливаются и школьник не хочет видеть чужое выражение после этих слов. — Ну и лиса ты выбрал для этого... Джисон сглатывает ком в горле, но не может. — Ликс, а я не выбирал— — Тише-тише, — руки мягко гладят по волосам, потому что ещё немного и Джисона снова разорвёт, Феликс не хочет, чтобы тот мучался, поэтому все свои силы направляет на успокоение, чтобы хоть на какую-то часть заменить того, кто со своей ролью не справился, — я хочу думать, что он сам раскаивается в сказанном. Он обычно весьма уравновешенный, но есть темы и вещи, которые его...выводят из этого равновесия. И Лино начинает творить невесть что. — Это я его из равновесия вывел? Проще как-то не стало, он поступил жестоко. — Никто не спорит с этим, — согласно кивает лис, — надеюсь, Чан ему там мозги вправляет. Кстати, забавный факт, они при знакомстве подрались. — Они что? — Лино был более психованный, когда Чан его нашёл. Ну, и обстоятельства такие были, он вообще не в себе был, Чан его привел в чувство, сделал членом круга, но поначалу Лино вообще в восторге не был. Мы с Чанбином в первый совместный завтрак были уверены, что он кого-нибудь своей вилкой заколет. Потом он привык к нам и оттаял, но мы стараемся не слишком часто говорить о том времени. — Вот и верь вам. Я не видел его...психованным. Обычный Лино, его не так легко вывести на яркие эмоции. — Ты знаешь его настоящее имя? — вдруг спрашивает Ликс, поглаживая чуть более спокойного медиума по вискам. Разговор плавно преходит в какое-то новое русло, в котором они до этого не то, чтобы общались. — Нет, конечно. А ты? Парнишка отрицательно мотает головой. — Только Чан его знает, так как именно он придумал нынешнее имя. Но я бы советовал быть осторожным с этой информацией. Имя, конечно, ещё нужно уметь использовать и мы стараемся бороться с эффектом от приказа, но само его звучание для лиса та ещё нервная встряска. Джисон удручённо вздыхает. — Я бы так его обматерил с этим именем. — Когда-нибудь отыграешься, — коротко смеётся Феликс, очевидно, имеющий опыт использования чужих имён. Не будь Джисон хорошо воспитан, обязательно бы спросил, какое же имя у Чана и сколько раз Феликс его им называл, — стопроцентно, что Лино отправят к тебе извиняться сегодня. Можешь попробовать спросить, но лучше закрой дверь, чтобы мы не услышали. Круг кругом, а такие вещи нехорошо услышать случайно, именем делятся только намеренно. Лисьи имена хуже проклятия, вот, что мысленно для себя выводит Джисон в качестве местного правила. Говорить кому попало нельзя, а то воспользуются, нарушишь правило — накажут, а если наругают адресно, то и вообще неизвестно, как лис себя почувствует. Почти как делиться личными аккаунтами в соц сетях, в которых ты надобавлял себе всякого некультурного кринжа. — А вам разве не любопытно? Вас он знает сколько лет, а меня только этим летом встретил, с чего бы ему вообще раскрывать своё имя человеческому балласту? — Да я всё равно не привыкну звать его по-другому. А с тобой он сблизился сильнее, чем с кем-то ещё в своей жизни, если ты попросишь, он всё сделает. Лино совсем не бесчувственный, просто ему нужно страшно много времени для перемен.

🌿🌿🌿

После стука в дверь Джисона ребята сначала уверенно думают, что это Лино пришёл признавать свой значительный косяк, но на лестнице топчется только уставший Чан, зовущий всех членов круга вниз на совет. Слово "совет" звучит крайне официально, сразу понятно, что дело серьёзное, но даже при всей этой ситуации Хан сначала проводит некоторое время в ванной, умывая порядком опухшее лицо и несколько остервенело натирая мылом шею в попытках избавиться от фиалкового шлейфа. Мыло лисы держат только без запаха. Ну, кто бы сомневался. Феликс предлагает даже переодеться, благородно предоставляя свой шкаф в качестве утешения, но Хан отказывается, ссылаясь на то, что не хочет, чтобы их ждали. Ли пожимает плечами и не настаивает, а Джисон ругает себя за слабость и то, что отдать чужой свитер у него рука просто не поднимается. Ещё хуже оказывается видеть понурого Лино за общим столом, который даже никаких комментариев не давал, снеков не ел и вообще сидел тише воды, ниже травы. Подобное смирение приправляется очевидно чужой футболкой, наспех натянутой на молчаливого лиса. Остальные ребята поднимают взгляды от стола, стоит Феликсу и Джисону спуститься с лестницы. Разговор ни у кого не шёл. — Не буду тянуть: у нас проблема, — без вступления начинает Чан, перебирая собственные кудри сквозь пальцы и обводя взглядом всех присутствующих. Джисон кусает губы, понимая первоисточник проблемы. — Мы выдержим, не впервые они пытаются нас зажать в угол, — уверенно говорит Чанбин, даже позой выражая собственное желание бороться до конца. Он видел начало этого круга, он же надеется конца его не увидеть никогда. Даже если это их "наказание". Но Чан качает головой, отчего Лино вдруг напрягается ещё сильнее прежнего. Джисон старается не замечать этого, но даже Хёнджин рядом со старшим бросает испуганный взгляд. — Не в нас дело. Джисону опасно оставаться тут. — Думаешь, они взбесятся, что у нас восьмой — человек? — Я устал уже, — вклинивается Йенни, звуча твёрдо при всей своей невинной внешности, — мы почти всегда ищем кого-то на замену, пора бы уже найти стабильность. Покажем им Джисона, он же имеет право быть с нами. — К сожалению, дело уже не в том, что Джисон имеет право. Конечно, имеет. Каждый из нас знает, чего ему стоит нахождение здесь, но каждый и должен понимать, что среди лисов людей не было. Это вызовет вопросы. Опасаюсь, что старшие решат взять его с собой для изучения или посчитают небезопасным такое сотрудничество. Нарушение порядков почти равно нарушению правил в их глазах, а Джисона по завершению обряда надо вернуть домой, а не старшим лисам. При упоминании правил и возвращения медиума общий пыл как-то сбавляется. Будь у лисов звериные уши, они бы грустно опустили их, но сейчас могли только горько уставиться в разные стороны, стараясь не показывать, насколько в тупике целый круг из-за одной единственной проверки. — Простите, что так всё усложняю, — почти шёпотом извиняется Хан, сам не понимая, куда себя девать. Он не знает, что ему позволено в этом мире духов и монстров, чем он полезен и что вообще теряют лисы, отдавая члена круга старшим. Очевидно, неприязнь к древним духам больше, чем тяжесть наказания за отступничество. Лино сжимает ладонь в кулак под столом. — Не извиняйся, — Чан кладёт руку на мальчишеское плечо и легонько треплет его, поддерживая, — мы рады тебе, а круг это не только защита озера. Если хоть один из нас пострадает, это уже идёт против всего, что мы пытались тут создать несколько веков. — Тогда давайте сделаем ненастоящий обряд для них, из семи лисов, а Джисона спрячем? — Рискованно. Джисон не выдержит в одиночку в лесу, озеро слишком сильно на него влияет. — А если...— теперь уже говорит сам Джисон, вдруг подумав о том, с чего всё началось, — прятаться в лагере? Весь круг удивлённо замирает, совершенно позабыв про то, что Хана вытащили не из случайного места. Лагерь, полный других детей. И кого-то ещё. — Это небезопасно, — парирует Лино, резко, не позволяя даже продолжить эту мысль, — мы не знаем, ушли ли кумихо в след за вами по дороге сюда или остались там. Добить решает Феликс. — Я пойду с ним. Старшие не знают, что мы с Чаном помирились, моё отсутствие не будет выглядеть странно. И это не помешает фальшивому обряду. — И я.... — Нет, Чанбин, — Чан, выслушавший Феликса до конца, не показывает, что слова Ли отзываются внутри буйным протестом, зато обрывает Чанбина на начале фразы, — Ликс сможет защитить Джисона или послать нам сигнал тревоги. Ты будешь нужен здесь. — Похоже, всё решено, — пустым голосом замечает Лино, ни разу не радуясь найденному решению. Чан смотрит на него так тяжело, что в какой-то момент Джисон начинает понимать, почему именно Чана младшие лисы всерьёз опасаются в гневе.

🌿🌿🌿

Вещи Джисон собирает в каком-то состоянии нестояния. Почти все вызвались помочь, но Хан не понимает, с чем тут помогать, когда его пожитки состоят из рюкзака с аниме-значками, планшета и пары толстовок со штанами, которые он не успел утопить в озере. Чужое участие и желание быть рядом приятно зудят внутри осознанием привязанности. Они знакомы так мало, а уже будто провели вместе много лет, будто всегда Джисон занимался с Чанбином, делал штуки с Хёнджином, помогал по дому и смеялся с шуток про оборотней. Впервые попал в незавершённый пазл последней правильной деталью. Каждый здесь ощущал это. Чан провёл с ним больше всего времени перед сном, они долго говорили о важности безопасности и том, что Джисон не должен чувствовать себя обязанным, они все делают это, потому что хотят. Да, изначально это был вопрос круга, но даже если их создали, чтобы наказать тех, кто обращался без разрешения, то Чан и остальные постарались сделать всё, чтобы их круг не стал собранием незнакомцев. Неважно, лис ты или человек, все важны в одинаковой степени, все считаются равными и достойными поддержки и защиты. Джисон впервые видит не молодого, кудрявого парня с ямочками на щеках и забавным смехом. Перед Джисоном было существо, более мудрое, чем любой человек и более древнее, чем история, вспоминаемая самим Ханом. Чан выглядел не сильно старше остальных. Но его глаза выдавали в нем старика, знающего и сладость приобретения и горечь утраты. В этом была и сила, и проклятие древних, в этом было его право зваться лидером Дома у лисьего озера. И к этой мудрости хотелось приблизиться. Лёжа в непривычно пустой кровати, Джисон напряжённо всматривается в небо за окном, не понимая, как ему уснуть в волнении. На рассвете он с Феликсом покинет Дом, обвешанный каким-то скрывающими запах мешочками с растениями, им нужно будет успеть добраться до лагеря, прежде чем кумихо почувствуют, что кто-то покинул территорию Дома. Будет ли это страшно? Наверное, ведь страха смерти у Джисона так и не прибавилось, а вот за жизнь друга он переживал. Даже чувствовал ответственность за сохранность Феликса перед Чаном. Осторожный стук в дверь заставляет его вздрогнуть, несмотря на уверения, что он бесстрашен после всех своих призраков. То ли отсутствие потустороннего перед глазами делает его расслабленней, то ли в жизни что-то перевернулось, заставляя бояться исчезнуть, но сердце от неожиданности почти сжимается в испуганный комок, звучащий грохотом по всему чердаку. Опустив голые ноги на деревянный, неприятно холодный пол, Хан гневно сверлит дверь взглядом, прекрасно зная, кто там за ней. Созрел, наконец. Лино стоит в тёмном коридоре и мнётся, пряча руки за спину. Он, кажется, нервничает, смотрит на запертую дверь чердака и, к сожалению, не слышит, спит ли уже Джисон. Собственное нервозное состояние злит, это как чувствовать себя уязвимее обычного, но тут, как сказал Чан, стоит выбирать, кем он хочет быть. Лисом, который не понимает людей и понимать не желает. Или тем, кто принимает решения независимо. — Я надеюсь, что ты слышишь меня, — начинает лис, стараясь звучать ровно и спокойно. Раз это монолог, то ему стоит быть убедительным, правда, говорить в тёмное дерево немного сложнее, чем на эмоциях Чану. Джисон прекрасно слышал, как тяжело вдохнул лис перед тем, как заговорить. — Хочу лишь сказать, что ты достоин лучшего. Не того, что тебе могу дать я. Тишина. — Но я всё равно должен извиниться за свои слова. Сначала я хотел извиниться за то, что поцеловал тебя без разрешения и в спешке, но потом...— лис хмурится и делает усилие, — извини. Я не знаю, что это было. Я не из той категории, что не интересуется чужими желаниями, хотя и звучит это сейчас фальшиво. Мои слова там были скорее для того, чтобы убедить себя, что это не было чем-то особенным. — Не было? — голос медиума приглушённый, но различимый. И он звучит возмущённо, — Я посчитал это ответом на свой вопрос, а потом ты говоришь так, будто это действительно не было ничем, кроме тупого способа спрятаться! — Я не давал ответа на твой вопрос. — Тогда как я должен был это понимать? Лино закрывает глаза и мысленно считает до трёх, внутри будто разливают горечь, мешающую трезво мыслить, ему не хочется говорить о произошедшем, ему не хочется думать о том, что стоит за его собственными словами. Что его действия оставляют следы на других, это накладывает больше ответственности, которую он так старательно избегал годами. — Я не знаю. Правда. Так не должно было быть. — Ты пришёл извиниться или окончательно растоптать мои чувства?...— Джисон прижимается к дверному косяку щекой, вздыхая и чувствуя в себе порыв послать лиса к чёрту, а потом лечь спать до рассвета, — похоже, нам стоит закончить здесь, пока ты снова не сказал что-то эдакое. — Я эгоист, — торопливо выпаливает Лино, действительно испугавшись, что Хан решит завершить разговор так. Лис сам не осознает, что его рука уже вцепилась в дверную ручку, настолько велико нежелание уходить. Это как две борьбы одного сердца. — Приятно познакомиться, а я Джисон, — язвительно доносится из-за двери. — Нет, послушай! Я...буквально, думал о том, что допускаю такую мысль. Что чёртово "да" я бы ответил тебе утром, если бы всё было так просто. Ты готов стерпеть то, что ты физически не можешь долго находиться у озера. Я готов ждать восемь лет, чтобы провести с тобой три коротких месяца, хорошо, хорошо! Но, Джисон, это ведь не конец. Представь— Лис делает вдох. Он звучит неровно, словно сейчас...заплачет. —...ведь однажды я буду ждать тебя тут, а ты не придёшь. Ты хочешь прожить свою жизнь, завися от семи оборотней, которых увидишь ещё раз пять-шесть? Пусть так. Но разве не слишком жестоко заставлять потом нас коротать целую вечность, ища себе успокоение после твоего ухода? — Ты ведь можешь найти свою Пару, чем не желанное спасение? — уже тише отвечает парнишка, кажется, понемногу понимая чужую сторону, но вместе с тем и ощущая, что все аргументы звучат как оправдание. Лино не падает с головой в то, что чувствует, старается быть практичным по отношению к своей кошмарно длинной жизни. — Как видишь, её я уже успел забыть, едва встретив, — лис, не зная, что Джисон сделал то же самое, прислоняется к дереву лбом, уже совершенно забив на ровное дыхание или спокойный голос, — может, ты не знал, но это работает в обе стороны. И, даже если у меня есть проблема с памятью, он или она должен был найти меня. Хотя бы попытаться. Но первое, что я помню за последние несколько веков — это то, как меня нашёл Чан, и, поверь, я был в ужасном состоянии. Страшно думать о том, что случилось до того, как я попал сюда. Вновь повисшая тишина встаёт поперёк горла. Джисона едва слышно, но, кажется, он снова готов заплакать. Одни взрослые учат быть сильными и не показывать свои слабости, другие требуют, чтобы ты переживал свои эмоции сию же минуту. Хан не слишком привык много эмоционировать помимо нервозности, но сейчас...Лино было одновременно и жаль, и вместе с тем от его слов становилось только тяжелее на душе. — Разве я виноват в том, что я человек? Что живу так мало и не соответствую твоему забытому идеалу? — Я виноват. В том, что ты сейчас плачешь за дверью, а я пытаюсь тебе объяснить, какого рода страхи меня мучают. — Ты не ответил на мой вопрос. — Джисон, пожалуйста— Дверь распахивается так неожиданно, что Лино чуть не влетает в комнату, потеряв опору. Джисон на пороге выглядит раздражённым, помятым и немного красным от слёз. — Нечестно! Ты можешь спорить со мной, используя имя, а я с тобой не могу! — Это тебя сейчас волнует? — ошарашенно спрашивает лис, придерживаясь за дверной косяк и впервые за вечер рассматривая Джисона так близко. Виднеющиеся розоватые пятнышки на его шее заставляют то и дело отводить взгляд от ощущения неловкости, но всё равно потом возвращаться к ним и воспоминанию о произошедшем. — Да. Я поверю, что ты ответил бы "да", если дашь обругать себя по имени. — Да кто вообще говорит своё имя для этого?! — глаза Лино стремительно увеличиваются, пропорционально степени удивления от происходящего. Джисон, словно сорвавшись с цепи самоконтроля, добивает контрольным в голову. — Хорошо, спокойной ночи, я закрываю дверь, возвращаюсь утром в лагерь и мы больше никогда не мешаем друг другу жить. Сделаем вид, что мы незнакомцы, этого ведь ты хочешь? — парнишка действительно начинает закрывать дверь, но, к счастью, он не единственный тут, кто довёл нервы до состояния взрыва. — У тебя чёртов талант заставлять меня переживать абсолютно человеческие эмоции! — почти со злостью восклицает лис, резко оказываясь в комнате и захлопывая за собой дверь собственноручно. — Ты дверь закрыл, чтобы никто не слышал, как ты мне гадости говоришь? — скептично интересуется медиум, разглядывая тяжело дышащего от напряжения Лино. Они сверлят друг друга глазами, словно надеясь на то, что один из них даст слабину. Оба в курсе, что в этой комнате все достаточно упрямы, чтобы не уступать без собственного желания, их борьба идёт абсолютно наравне. Белый флаг поднимает Лино, закрывая глаза и вздыхая. Джисон ждёт гневной тирады, оправданий, слов о том, что Хан ничего не понимает в лисьей природе. Что он ведёт себя по-детски глупо, эгоистично, такого лису совершенно не надо. Когда дух перед ним вдруг меняется в лице и звучит пугающе тихо, юноша уже не уверен в том, что эта победа того стоила. — Я сказал тебе своё имя утром. Замолкает даже скрип пола под босыми ногами Джисона. — Что? — Я доверил тебе своё имя, не называя его напрямую. Загадкой, знаешь, чтобы даже если кто и услышал, то не понял. Не придал значения, — Лино старается не смотреть Джисону в глаза, не звучит зло или обвиняюще. Скорлупа дала трещину, а показывать правду для лиса — откровение, почти равное имени. — Ты о скороговорке? Подожди... Лино не ждёт. Бьёт признанием без предупреждения. — Я был готов на всё, как только ты правильно его произнёс. В последний раз я слышал его так давно, что почти забыл сам, но от тебя...никогда это не ощущалось так. Судорожные попытки вспомнить скороговорку читаются на лице Джисона по сведённым к переносице бровям и беззвучно шепчащим губам, на которые лис уставился, ожидая логичного завершения этого разговора. Хан чувствует, как гудит сердце где-то в ушах, как оно паникует. Он не был готов, что Лино сломался быстрее его, что шаги навстречу были сделаны так незаметно, что должно быть обидно, что Джисон не понял. — Хо...хоминх...О, боги. Минхо, — вот оно. Имя, которое лис берёг больше жизни. От этого звука лис дёргается и кусает губы, не справляясь со своими чувствами. Руки на автомате скрещиваются на груди, будто защищая от того, что мог сделать человек. — Давай, начинай. — А? — школьник уже совсем перестаёт понимать, куда движется их диалог. Минхо уже больше походит на себя, закатывая глаза на чужую недалёкость, просто ему повезло, что никто не знает, какой низкой температуры его руки сейчас. — Ты же хотел обругать меня по имени? Ах, точно. — У меня есть план похуже. И я даже извиняться не буду, слышал? Не успевает лис сделать вопросительное лицо, как Джисон жмурится, очевидно, собираясь сделать нечто совсем страшное. — Обними меня, Минхо, — громким шёпотом, самой правильной интонацией. Комнату оглушает лисье сердце. Минхо вдыхает и в ту же секунду стискивает Хана в объятиях, Джисон в ответ льнёт и обнимает его, с небольшой каплей удовлетворения чувствуя вздрогнувшую под ладонями спину, прижимается щечкой к чужому теплу. Это не то же, что в кладовке. Это... — Видишь, я совершенно не оправдываю твоих ожиданий. Ты всегда уверен в худшем варианте, ждёшь от меня какого-то подвоха и обмана. Но я изначально пришёл к тебе, чтобы спасти, а не ранить, — парень, наконец, даёт себе волю и жмётся поближе к шее. Как же он любит запах фиалок. Именно этот, знакомый, свой, тот, которым пахнет свитер на нём, тот, которым наполнена кухня и каждый кухонный прибор. Тот, которым пахнут вязанные лисьей рукой вещи, — я не буду использовать твоё имя против тебя. Оно очень много для тебя значит. — Да, — дрожащим, сдающимся в чужие руки голосом отвечает дух, радуясь, что они в комнате одни и только одному Джисону позволено видеть его таким раскрытым, если не сказать уничтоженным. — Минхо, — с улыбкой шепчет медиум, а у лиса лёд идёт длинной, уродливой трещиной, — Минхо. М и н х о. Он сжимает Джисона и прячет лицо где-то в районе чужой розоватой шеи. Внутри загораются огоньки с каждой бережно произнесённой буквой, Ханни виртуозно играет на струнах чужой души, своим музыкальным талантом достав до самой сути лисьего духа. Как первый зелёный лист из-под снега. Первое столкновение ноябрьских снежинок. Благодаря Джисону лисье имя обрело смысл. Наверное, это было слишком много для одного Лино. Слишком тепло, слишком живо, слишком наполненно тем, что бьётся в груди и заставляет улыбаться, а уши краснеть. Да. Миллион раз "да" он бы ответил ему после всего, что лису удалось почувствовать за всё это время. Не вспомнить ни одного лета, когда он был бы настолько близок к людям, настолько эмоционален, чтобы сжимать кого-то в своих руках и чувствовать чистейший восторг. Знакомых слов не хватало, чтобы сказать Джисону, что он сделал. — Я приду в следующее лето так рано, как только смогу. — Ты больше не боишься своей одинокой вечности? — Наверное, я спятил. Или прозрел, как посмотреть. Но теперь у меня ощущение, что ты...что ты ценнее той вечности, которую я всегда считал идеалом. Она будет пустой и одинокой без человека, который перевернул наш Дом с ног на голову. Джисон так старается не расклеиться ещё больше, чем есть. Он не лис, но от ощущений внутри хочется то ли сжать парня крепче в объятиях, то ли закричать, то ли оттолкнуть и отдышаться, потому что будоражит до мурашек и искр на затылке. Лино смотрит так пронзительно, едва наклоняя голову и улыбаясь, без насмешки, без показного пренебрежения. Это та же искренность, с которой Джисон рассказывал о своих страхах и том, что они могли бы создать узы. Но ведь...это не может длиться так долго? — Ты думаешь, что мы увидимся в следующий раз только через восемь лет? Почему? Неужели ты снова не веришь тому, что я вернусь сразу, как смогу? Лино качает головой. В его взгляде уже почти не сожаление — смирение. — Я знаю это. Мы не успеем сделать ритуал без Феликса в такой короткий срок. И, вероятно, они снова как-нибудь накажут всех. Наш круг сейчас — подбитая птица для хищника, лёгкая добыча, которую осталось только прикончить. Поэтому я хочу, чтобы, в случае чего, ты...знал, что я сейчас чувствую. И думаю. Мне стоит почаще говорить о своих мыслях, чтобы меня начали понимать. — Наш круг не так слаб, не говори так. — Никто не обещал, что правда будет приятной. — Я же хотел ещё столько тебе рассказать, — теперь трескается Джисон, сжимая в ладонях футболку лиса и глядя на него со слёзным отчаянием. Лино успокаивающе гладит его по плечам и голове, пока медиум судорожно шепчет, что хотел бы заранее отпраздновать все будущие праздники, которые они не могут провести вместе со всеми. Придумает, как они могли бы отмечать Рождество, день рождения Джисона, лисий день рождения, день влюблённых, Новый год, даже день кошек. Парнишка даже расскажет, куда хочет поступить после школы, на кого он выучится и каким человеком придёт к Лино в следующий раз. — У нас будет три месяца на это. Буду ждать сильнее, чем когда-либо, — Лино утыкается носом в волосы Джисона и прячет свою улыбку. Чужие слова будто заново зажигают его зарытое сердце, бьют безболезненно и заставляют чувствовать непреодолимое желание то ли сжать Хана в объятиях сильнее прежнего, то ли поцеловать его, то ли закружить по комнате, чтобы пол скрипел и Дом гудел с удивлением. — Дождись нового меня. Чтобы я успел стать хорошим человеком и ты мог бы гордиться, что у нас есть эти узы. Я могу даже приезжать сюда на праздники сам, а ты бы приходил лисом и слушал про всё, что у меня успело произойти? А какую еду ты ешь лисом? Мне стоит привозить консервы? Как вообще попасть к озеру зимой? За торопливой, сбивающейся речью Джисона, Лино умудряется перетащить того на кровать и закутать в одеяло. Никакие монстры и никакие правила не заставили бы его оставить сейчас этого человека, который даже в полусне умудрялся болтать и заваливать вопросами. Тяжёлый день и пролитые слёзы быстро сваливают Хана, а лис остаётся рядом. Минхо не спит всю ночь, наблюдая за сном медиума и силясь запомнить каждую его черту, которую он будет воспроизводить в памяти. Взлохмаченные тёмные волосы, полным беспорядком раскиданные по подушке. Овальное лицо, милейшая родинка на щеке. Лис мягко улыбается, но не трогает её, не желая будить Джисона. Он был рад, что сегодня традиция не была нарушена и Хану не пришлось страдать от кошмаров в свой последний день в Доме. Этот потерявший память лис позволил себе перебороть вечность. Выбрать самостоятельно, а не довериться судьбе — прекрасно до фантомно дёргающегося хвоста. В конце концов, ни одна чужая роза не будет так хороша, как та, что ты вырастил сам.

🌿🌿🌿

Прощание выдаётся сентиментальным и немного долгим из-за слёз и разговоров. Джисон быстро собрал вещи, Феликс же захватил только половину того, что мог бы, ссылаясь на то, что они обязательно вернутся в скором времени. Эта ложь немного отравляет настроение, Чан молчит, не соглашаясь с этим, но и не отрицая. Их подвешенное состояние сейчас нельзя было назвать приятным, а уход Джисона будто и вовсе лишал лисов части рвения. — Возвращайся скорее. Мне будет тебя не хватать, мелкий, — сипит Чанбин, скрывая то, насколько он расстроен. Джисон обещает хорошо заботиться о себе и прийти хотя бы более загорелым, чем есть. Хёнджин говорит, что они ещё придумают что-нибудь вместе, Чонин шутит, что Джисону ещё не удалось поработать в саду и никуда он не денется. Обняв каждого лиса, Джисон останавливается перед Лино. — Одевайся тепло. Осень будет холодной. И ешь нормально, не могу смотреть на твои ребра, — лис протягивает странный свёрток, немного полосатый, тёмного оттенка. Джисон дрожащими руками принимает вязанный свитер, который, кажется, сделали специально для него. — Переходи на чай, — докапывается парнишка в ответ с улыбкой. Свитер бережно укладывается в рюкзак с аниме-значками под шелестящий смех лиса. Где-то в стороне Феликс тихо прощался с Чаном и что-то ему говорил, никто из лисов не подслушивал и даже наоборот, они старались не поворачиваться в сторону ребят, даруя тем уединение. Хан не сразу понял, почему, пока Ли не притянул к себе за руки Чана, целуя так, как целуют только перед долгой разлукой. Стараясь не думать о таких неловких вещах(и о том, что примерно так же они с Лино выглядели в кладовке), Джисон идёт за Феликсом в лес, то и дело оборачиваясь на машущих руками лисов. Чонин кричал им пожелания хорошей дороги, а Сынмин фотографировал всё, что только успевал поймать. Часть сердца Джисон оставляет в Доме у лисьего озера, печально мигающего бликами на окнах и стеклянной двери первого этажа. А с остатками сердца он быстрым шагом идёт по лесу, который шумел всё более оживлённо, пропадали молчаливые духи -шишки, но появлялись посторонние запахи цветов, воды, чего-то более живого, чем то пространство, что окружало озеро. Вместе с тем вернулись и опасности. Ликс вёл себя крайне осторожно, несмотря на то, что шли они быстро, не сбавляя скорости, их дорога была не из лёгких. Лис настрого запретил ломать ветви, попадающие в лицо и советовал не наступать на мягкий настил, чтобы там не осталось следов. Хан следует указаниям послушно, не жалуясь на быструю утомляемость и то, что Феликс даже человеком выносливее и быстрее его. Останавливаются они только тогда, когда Джисон резко чувствует тошноту. Ухватившись за ближайшее дерево, он распахивает глаза и бледнеет, едва сдерживая свой завтрак в себе. Феликс быстро замечает эту перемену, но не выглядит удивлённым, только в мгновение Ока оказывается рядом и подаёт бутылку воды, взятую ещё в Доме. — Прости, я... — Мы пришли, — безрадостно говорит лис, оглядываясь в сторону, куда они направлялись. Джисону сложно поверить в то, что такую реакцию вызвало просто приближение к лагерю, что тут могло произойти за их отсутствие? Они ведь увели кумихо в лес за собой? — Я не скучал, — тихо бормочет парнишка, завидев вдалеке безголовую даму. Время у озера было прекрасно отсутствием призраков, а теперь, когда Джисон вернулся после долгого отсутствия, вся местная нечисть могла устроить вечеринку в его комнате. Они явно соскучились по вниманию, потому что всего одного взмаха ресниц достаточно, чтобы Джисону в ухо зашептали несуществующие губы, чтобы костлявые, мёртвые пальцы вцепились в юношеское плечо, не позволяя увернуться. Попался Вернулся Зря, зря, зря Пахнет смертью Призрак старательно липнет к пытающемуся отцепиться Джисону, он отмахивается и что-то говорит, забывает, что голоса мертвецов заглушаются только лекарствами, а все его умения игнорировать испарились с лёгкостью пара. Рявк Феликса едва не делает Джисона заикой. Дама-призрак тоже пугается, отлетает на расстояние, видимо, не ожидая, что лис подаст голос и защитит медиума. Лежащая на плече рука теперь принадлежит Ли, который смотрит на покойницу с недобрым прищуром. У Хана не сразу отпускает уши после ледяного дыхания, но, кажется, Феликс шепчет что-то ужасающее призрака. Она испаряется, больше не пытаясь донимать Джисона. — Мне стоит взять в медпункте запас лекарств. — Давай для начала проверим, как тут люди. Запах здесь очень... — Небезопасный, — подсказывает медиум, морщась. Они оба чувствуют странную атмосферу, словно место, когда-то полное детского смеха и песен, стало слишком тихим и пустым. Режим ЧС ещё не снят, но даже так тут было непривычно безлюдно, никаких патрулей, никаких детей, даже дымок из блока со столовой шёл так слабо, словно и не шёл вовсе. Только отсутствие запаха крови держало их от моментального побега обратно. Пока они двигались вдоль стен, Джисон замечает и ещё несколько странных деталей: на улице очень мало следов, они смешаны со слабыми остатками светящихся и воняющих отпечатков, страшно напоминающих те, из-за которых Хан полез в лес. Кумихо в лагере. — Оно никого не убило, пока нас не было, — подтверждает Феликс. От его ровного тона становится ещё более тошно. Понятно, что лисов не интересует судьба абсолютно каждого человека, они лишь зависимы от того, чтобы им не вредить, но Джисону с его синдромом спасателя натурально плохо от мысли, что тут кто-то мог пострадать, пока он весело проводил время с оборотнями. Он не должен нести эту ответственность на себе. Но он чувствует, что всё равно вдавлен в землю грузом чужих жизней. — Что ему мешало? — Тихо! Они замолкают и Джисон напрягает весь свой незвериный слух, чтобы услышать нечто подозрительное. Где-то внутри блоков слышатся приглушённые голоса. На секунду кажется, что среди них слышится плач, но всё быстро смолкает, Феликс от этого напрягается ещё больше. Раздавшиеся изнутри шаги безошибочно двигались к выходу, недалеко от них. Хан бледнеет, словно снова увидел призрака, а Феликс готовится драться не на жизнь, а на смерть, встаёт в какую-то стойку, делающую его на несколько сантиметров ниже, а потом... — Твою мать! — вопит Годжин, отскакивая от готового рвать Ликса. У вожатого такой перепуганный вид, что Джисон и сам пугается за компанию, вскрикивает почти синхронно, испугавшись, что они сейчас нападут не на того. Но рефлексы у Феликса так же хороши, как и инстинкты. Он удерживает себя от нападения и ошарашенно смотрит на едва не наделавшего в штаны Годжина. — Феликс?! — Годжин? — И Джисон с тобой! Слава всем, кому можно, — парень быстро переключается с шока на радость со слезами, стискивая Ли в крепких, отцовских объятьях. Лис всё ещё не до конца вдупляет происходящее, а у Джисона мгновенно становится на душе легче лёгкого. Это всего-навсего Годжин и, раз он не ранен, не выглядит мёртвым или сошедшим с ума, то, значит, в лагере всё не так плохо. Им сильно достаётся за самовольный побег из лагеря. Оказывается, режим ЧС стал только строже, а часть взрослых куда-то стала пропадать, дети с вожатыми не рискуют выходить на улицу и стараются запирать все двери, мол, по ночам слышны страшные звуки и крики. У Годжина пропали Феликс и ещё два человека с отряда, а у других он не спрашивал, знал лишь, что Джисон тоже исчез. Они думали, что уже не найдут тех, кто исчез, а тут такое счастье. Вожатый во время рассказа закрывает лицо и немного дрожит от эмоций, рассказ даётся ему нелегко. Хан сидит в окружении других ребят с танцевального и видит их напряжённые лица, они рассматривают то Феликса, сидящего рядом с Годжином, то Джисона, который уместился поближе к двери. Лиен, девочка, с которой они играли в снежный ком, вздрагивает от любого звука и в какой-то момент поворачивается к Джисону лицом. Хану становится жутко. Выражение у сокомандницы Феликса похоже на маску, она силится не плакать и её нижняя губа подрагивает, словно она сейчас впадёт в истерику. В её глазах Джисон видит не своё отражение — чистый ужас вперемешку с воплем о помощи. — Зачем вы вернулись? — одними губами произносит Лиен, после чего её плечи дёргаются от резкого хлопка по шумному ламинату. Эхо отскакивает от стен хореографической комнаты, все дети синхронно жмурятся, а Джисона пробирает до самых костей. До этого неуловимо противный, аромат гнили наполняет комнату целиком, лезет из окон и душит Хана, затмевая даже лисьи фиалки. Ни он, ни Феликс не успевают среагировать, потому что Годжин со скоростью охотящегося хищника подлетает к Лиен и откидывает её в сторону кучки инвентаря, отчего слабое тело сразу же становится безвольным и бессознательным. Хан хочет сбежать, но его выворачивает, как только он встаёт на ноги, запах кумихо разъедает глаза, лёгкие, отравляет воздух одним существованием. — Какой негостеприимный приём, — разочарованно вздыхает Годжин, поворачиваясь с прежней, тёплой улыбкой к застывшему Феликсу, детям с зажмуренными глазами и Джисону, которому в миг стало хуже, чем было, — нам так далеко до вашего круга, не правда ли?