Отречённый от клана

Music: Pasha Music - Mafia

Чонгук не сразу понимает, что Ким перешёл к активным действиям. Тэхён слишком часто идёт первым на контакт, несмотря на холодные ответы и откровенное игнорирование, осваивается в доме Чона, свободно разгуливает по нему, что нервирует упёртого хозяина: вваливается на одну из тренировок Гука, после снова и снова оказываясь в спортзале именно в это время, чем бесит ещё больше хозяина. Все рабочие вопросы Тэхён теперь предпочитает решать не по телефону, а заявляясь прямиком в кабинет большого начальника, даже если тот утверждает, что занят. Откорректированные и утверждённые планы развития секторов, которые все предоставили в срок, дают дополнительную возможность мучать Чона бесконечными вопросами и личным присутствием. Спустя две недели столь назойливой коммуникации Чонгук искренне раздумывает о том, чтобы прекратить этот цирк. Усугубляет положение отсутствие отдыха, секса и настойчивые напоминания со стороны сводного брата о том, что он вообще существует и находится слишком близко в географическом плане. Наставник не выходит на связь, и Гук терпеливо ждёт ответы о том, почему ему в няньки отправили Исина. Груз работы, бремя ожиданий, которые возлагают на него как на нового Дона и представителя клана Красного дракона, чрезмерная активность Тэхёна и недосыпы из-за вернувшихся кошмаров — граната, чеку с которой срывают длинные, музыкальные пальцы… — Какого чёрта ты делаешь? — Чон возвращается с тренировки и застывает в проёме собственной спальни. Открывая дверь, он даже не мог подумать, что его ждёт хоть что-то подобное. На его кровати лежит Ким Тэхён. Совершенно обнажённый, нахально уверенный в своих действиях и до безумия сексуальный. Его пальцы, мечта любого фетишиста, плавно скользят по собственному возбуждению. Он не спешит, совершая простые движения, превращая их в искусство. — Присоединишься? — вопросом на вопрос отвечает Тэхён, слизывая с губ желание, которое столь открыто читается в его потемневшем взгляде. — Я не приглашал тебя сюда, — рычит Гук. Кулаки сжимаются сами собой, чтобы удержаться на месте. Злость клокочет, растекается по венам лавой, и он не уверен, что не сорвётся. — Поэтому я всё взял в свои руки, — нагло улыбается Ким. Двойной смысл этого ответа выбивает воздух из груди. Взгляд чёрных омутов невольно скользит к тем самым рукам, что держат… — Блять, — рычит Чонгук. — Тэхён, выйди из моей комнаты. — Нет, — спокойно отвечает Ким. Что-то перемыкает в сознании. Чон даже слышит этот звук отключившегося рубильника, этой чеки, выдернутой из давно зажатой в руке гранаты. — Ты забыл, может, боль, которую я причинил тебе в прошлый раз? — в его голосе столько угрозы, что любой здравомыслящий человек уже молил бы о прощении и старался незаметно исчезнуть. Плавной походкой дикого хищника он двигается к собственной кровати, к добыче, что покорно желает быть пойманной. — Моему телу, — безрассудно поправляет Тэ. — Ты причинил боль моему телу. Всё зажило. — Надо освежить? — вздёрнутая вверх бровь вопросом, который пропитан сарказмом. — Знаешь, что меня так сильно завело? — вместо ответа на провокации переводит тему Ким. — То, как я тренируюсь? — принимает условия игры Чонгук. Он тянет вверх пропитанную потом футболку. Мускулы перекатываются под золотистой кожей, притягивая взгляд. Татуировки, которыми расписано тело, приходят в движение. — Это, безусловно, завораживающее и действительно возбуждающее зрелище, но сегодня спонсор моего каменного стояка — воспоминания о том, как ты целуешься, — Тэхён лижет губы, раскидывает шире бёдра, демонстрируя, соблазняя. — Всё стало гораздо серьёзнее и нестерпимее, когда я вспомнил, как ты прижимал меня к стене, как… Договорить ему не дают. Чон дёргает его за лодыжку, тянет на себя и врезается губами в сочащуюся головку. Не ожидая подобного, Тэ срывается на стон, откидывает голову назад, цепляется пальцами за смятые простыни, чтобы удержать тело на месте, ведь оно хочет воспарить к небесам. То, что вытворяет с ним Гук — не сравнится ни с чем, что он испытывал до. Возможно, дело даже не в том, как искусно ему причиняют удовольствие, а в том, кто это делает и с какой жаждой; как изголодавшийся, как тот, кто долго ждал и не мог себе позволить. О причинах, по которым он потерял свою сдержанность, Чонгук подумает после. А пока он втягивает глубоко, смачно возбуждение мужчины, что сорвал все предохранители провокациями. Его рецепторы вкуса передают сигнал мозгу о том, что прямо сейчас, на языке, он ощущает вкус Ким Тэхёна. Его мозг, каким бы он ни был умным, никак не может удалить этого Ким Тэхёна из сердца. Это вирус, с которым не справляется вся система. Это баг, глюк, Судьба. Пожизненная карма, горечь которой разрывает все чувства в клочья, а тупая надежда заставляет отключить доводы, логику, рассудок, память, где этот человек отказался, предал, не искал. Не мечтал. Не мечтал, как это делал Чонгук, ненавидя себя за это. Нежная кожа и проступающие венки исследуются тщательно, с дотошностью маньяка. Кончик языка прощупывает каждый миллиметр, ласкает, нежит. Обильная слюна и теплота рта обволакивают член полностью, что кружит голову, делая её пьяной без алкоголя. Жадно втягивая в себя воздух, издавая пошлый хлюпающий звук, Чон утыкается носом в гладко выбритый лобок и вдыхает запах. Запах кожи, запах тела, запах человека — это ключи, по которым можно понять, твой ли это человек. И Чонгука кроет от осознания, насколько этот человек его. Он прикрывает глаза и сглатывает несколько раз, горлом сжимая головку члена, плотно удерживаемого во рту. Тэхён под ним выгибается дугой и кончает, громко выстанывая своё запретное желание: — Гу-у-ук-и, — протяжно, высоко, дрожа всем телом. Вкус Кима, как и запах — свой. Его не хочется сплюнуть или запить алкоголем. Отстраняясь, Чонгук смотрит сверху вниз, рассматривает. Его взгляд скользит от небыстро спадающего возбуждения, вдоль косых мышц, по всему содрогающемуся послеоргазменными волнами телу, цепляется за влажные от слюны губы, ярко горящие, как маяк, и впивается в расплывшийся мёд. Глаза Тэхёна громче слов кричат о переполняющих чувствах. Без чувств секс становится физическим упражнением, удовлетворением похоти, тренажёром для снятия напряжения. Но когда чувства есть, пусть и неозвученные, они разливаются, рвутся наружу, их становится больше, и половой акт превращается в искусство любви. Любая развратность — откровенность, которую не могут позволить себе многие, вечно скрываясь за масками. И всё становится таким очевидным, когда мозг не успевает вернуть защитные стены, а глаза выдают тайны. Пугаясь откровения, Гук ястребом падает вниз, врезаясь губами в приоткрытый рот. Язык, что секунды назад танцевал вокруг члена, теперь проникает глубоко, напористо, имитируя собственные желания, которыми переполнен Чон. Те самые пальцы, что стали последней точкой сдержанности, взлетают вверх, зарываются в волосы целующего, сжимают, словно пытаясь притянуть ближе, чтобы ни миллиметра расстояния. Эти пальцы хотят сжать до боли, не отпускать. Желательно никогда. Они хотят разгладить каждую частичку золотистой кожи, прощупать, насладиться, создать множество разных маршрутов, которые подарят удовольствие обладателю совершенного тела, где спрятана любимая родная душа. Мышцы Чонгука бугрятся, он держит вес своего тела, склонившись над Кимом. Вся плоть тянется магнитом вниз — быть ближе к человеку под ним, что цепляется так требовательно, так голодно. Это притяжение невозможно остановить разумом, доводами логики, и Чон накрывает собой, забираясь полностью на кровать, давит всем весом, словно хочет заполнить всё пространство, и показать: его так много, что места больше нет никому. Его бёдра плотно обхватывают Тэхёна по бокам, сжимают в тисках, а губы забирают весь кислород себе, вынуждая задыхаться. Он — клетка. Но тогда почему в этот момент Тэ чувствует себя так свободно, как никогда? Не скрывая своего желания, своей жажды, Ким чувственно ласкает ещё влажное после тренировки тело. Его губы горят от покусываний и поцелуев, но он хочет, чтобы это не заканчивалось. Под Чонгуком тепло и спокойно. Будто в коконе, в доме, где всё родное и безопасное. Своё. Ему нравится эта тяжесть крепкого сильного тела, что давит сверху, вжимая в матрас. Нравится громкий стук сердца Гука, выбивающего вибрацию ритмов по его собственной груди. Желание потереться, плавно качнув бёдрами о возбуждение Чона, растёт так же стремительно, как и гул в ушах от недостатка кислорода. Тэхён отдаётся желанию, несмотря на то, как крепко его сжимают, держится за могучие плечи, ощущая скольжение ткани спортивных шорт по голому телу, чувствуя недвусмысленный твёрдый бугор, по которому проезжается, вжимаясь всё плотнее. Чонгук отстраняется, хватает ртом воздух, дышит тяжело и не отпускает ни телом, ни взглядом. Быстрыми вдохами возвращая себе кислород, Ким, не отрывая взгляда, повторяет движения, распаляет кострище Дракона. В тёмных зрачках он видит цепи, которые сдерживают зверя, чтобы не вырвался. Одно это доказывает ему, что Гук не хочет причинять ему вреда. Улыбка понимания растягивает влажные губы, а тонкие длинные пальцы с особой нежностью ведут вдоль напряжённой скулы. — Я хочу тебя, Гук-и, — мягким шёпотом, тёплой патокой во взгляде. — Я — боль, — выходит слишком откровенно. Но разум давно выключен. Тэхён говорит не с Чонгуком, он говорит с его Душой. — Ты — жизнь. Моя жизнь, — не останавливая любовных движений всё тех же пальцев, виновных во всём происходящем сейчас. — Я не простил, — хрипло, сжимая губы в тонкую полоску. — Всему своё время. У меня хватит терпения. Я копил его десять лет, — поглаживая пульсирующую вену на шее. Тэхён хочет вобрать губами пульс. — Это ничего не изменит. Просто похоть. Просто снять напряжение, — губы кривятся, словно во рту мерзкий привкус. Привкус лжи. — Ты — любо… Договорить важное слово «любовь» Тэхён не успевает, его рот закрывают поцелуем. Глубоким, пошлым, мокрым от стекающей слюны. Если бы мог, Чонгук бы съел этого медового мужчину под ним. Он не хочет слышать никаких признаний, тем более в которые не готов верить. Увитые татуировками пальцы ложатся на подбородок, давят вниз, открывая чужой рот шире, чтобы углубить поцелуй до невозможности. Они скользят по шее вниз, смыкаются на несколько секунд вокруг, перекрывая кислород, будто Чон борется с желанием истребить свой вирус, убив, или отдать себя до конца на заражение. Утробный звук, схожий с рычанием, и скольжение ниже, царапая ключицы, не останавливаясь, пока не достигнута цель. Горошинка соска сжимается меж пальцев, перекатывается. Тэхён стонет, выгибается под горячим телом, просит больше свободы движений. Но его в ответ придавливают сильнее. Бёдра Чонгука начинают движение, он потирается пахом о возбуждающегося мужчину, будоражит, лаская его соски, замедляет поцелуй. В этой неспешности, в этом сдерживании звериных порывов — нечто особенное. Ким это чувствует, ловит момент, записывает на подкорке сознания в отдел важных, ценных воспоминаний, которые про ощущения, не про слова. Он доверчиво прижимается к телу любимого человека, млеет от его движений и боится открыть глаза. Вдруг сон? Губы Чонгука соскальзывают, оставляют влажный след на подбородке, присасываются к нежному местечку на шее. Тихий стон и мурашки на коже — прямое свидетельство того, как сильно Тэхёну нравится происходящее. Сдержанная нежность сменяется вырвавшейся жадностью, когда зубы Гука царапают, впиваются, оставляют след аккурат вокруг тёмного ореола. Язык бьёт по горошинке соска, а второй переходит в полное владение умелых пальцев. Влага от дорожки поцелуев стынет на коже, но каждый след — печёт. Тэ представляет, что на его теле остались рисунки губ Чона в каждом месте, где они его коснулись. Он бы пожизненно носил такую татуировку. В груди просыпается нечто примитивное, тёмное, заставляя похоть разрастаться по телу рисунком мурашек, а сознание бить мыслью о желании полного подчинения одному единственному человеку. Он хочет иметь на своём теле знак полной принадлежности, дать присягу на верность. Это заставляет его ёрзать на простынях, нетерпеливо кусать губы и чувствовать, как густые тягучие капли выделяются из уретры, а член наливаться готовностью. Словно чувствуя эти перемены, Гук выпускает изо рта изласканную горошинку соска и переводит горящий взгляд ниже по телу. Взор упирается в картинку сочащегося возбуждения, дёргающегося под его взглядом. Непроизвольно облизываясь, Чон ощущает, как во рту скапливается слюна, а в груди разрастается шар первобытного желания обладать. Обладать всем этим гибким поджарым телом, подминать под себя снова и снова, доводить до оргазмов, слышать откровенные стоны и собственное человеческое имя исключительно его голосом, голосом своего, родного, нужного. Он не знает, что с ним происходит, не понимает, почему с другими, ни с кем — так. Разбираться в этом у него нет никакого желания. Все его желания концентрируются исключительно вокруг медового совершенства, изгибающегося в немой мольбе помочь справиться с возбуждением. — Я готовился, — голос Тэхёна тихий, но уверенный. Он быстро пробегает кончиком языка по губам, увлажняя их. Готовился. Суть этого слова, как и картинки, внезапными вспышками раскрашивающие сознание, заставляют Гука замереть. Расплывающаяся фантазия того, как Тэ разрабатывает себя, чистит, ради того, чтобы принять, отдаться ему, его зверю — ломает. Чонгук сильный молодой мужчина. Но в состоянии, когда внутри него пробуждается Дракон, его мощь возрастает в несколько раз. Для него нет ни малейшего труда поднять стройное тело Тэхёна, управлять им, точно тот ничего не весит. Щеку холодит прохлада подушки, в которую Ким упирается лицом. Он судорожно сжимает простыни в пальцах, когда Чон раздвигает властным движением его бёдра, приподнимая его таз выше. Осознание того, что он впервые в такой позе, вызывает дрожь. Для Тэхёна эта поза про открытость, доверие. — Не двигайся, — хриплым приказом. Чонгук встаёт, чтобы избавиться от одежды и взять смазку, что хранится в тумбочке у кровати. Он чувствует, как напряжено его тело от сдерживаемых звериных порывов. Он не даёт пелене похоти завладеть им, срывая последнюю цепь, чтобы не причинить снова боль. Да, его слова до этого говорили об обратном, что он был согласен повторить, раскрасить тяжёлыми метками тело. Но это не имело ничего общего с истинными желаниями. Матрас прогибается под мощным телом, и Ким чувствует, как пальцы Гука мнут его ягодицы, касаются половинок, раздвигая. Невольно прогибаясь, он жмёт простыни сильнее, когда Чон касается сжимающихся от предвкушения и страха мышц. Смазка холодит и ощущается липко. Колечко пропускает один тщательно смазанный палец, продвигающийся глубже неспешно, с осторожностью. Воспоминания о варварстве, которое учинил в прошлый раз, отдаётся в груди Чонгука острой вспышкой боли и гримасой отвращения на лице. Он сглатывает разочарование своим выбором и бережно обводит стеночки тугих мышц, оглаживая. Палец скользит обратно, почти выныривая, чтобы снова войти глубже. Несколько поступательных движений, и он добавляет второй. Чон гладит ягодицы мужчины, покорно склонившегося перед ним в откровенной позе, несдержанно целует, снова отстраняется, чтобы видеть, как разрабатывает, раскрывает Тэхёна для себя. Ощущения дискомфорта, неконтролируемый страх повторения прошлого опыта отпускают, когда Ким чувствует ту бережность, с которой Чонгук готовит его. Тело пробирает дрожь, когда он понимает, как сильно Чон сдерживает себя. — Больно? — останавливается тут же Гук. — Нет, нет, продолжай, пожалуйста, — Тэхён сам подаётся назад, медленно насаживается. Та лёгкость, с которой пальцы проникают, раскрывают колечко мышц, подтверждает, что Ким готовился. Чонгук сглатывает слюну предвкушения и сжимает собственное возбуждение, ведя ладонью сверху вниз и обратно. Вид проникающих в желанное тело пальцев, ощущение тугого комочка удовольствия под подушечками и высокий стон Тэ пускают импульсы по телу, раскрывают Дракону крылья и заставляют ускорить движения. Каждый раз, как пальцы Гука вдавливаются в простату, Тэ чувствует волны жара, растекающиеся по телу, ощущает, как разъезжаются коленки и прогибается спина без его воли. Он хочет раскрыть себя шире, хочет чувствовать Чона глубже и больше. Чонгук массирует комок нервных окончаний, крепче сжимая своё возбуждение и резко водя по нему рукой. — Чонгук, пожалуйста, — просит Тэ. Он полностью теряется в ощущениях, всей грудью ложится на кровать, сильнее оттопыривая ягодицы, аппетитно маячащие перед Чоном. Никогда ещё он не чувствовал себя настолько возбуждённым, не ощущал такого требовательного желания отдаться. Слизывая жар собственного дыхания и внутреннего огня с губ, Чон с хлюпающим звуком вынимает пальцы, приставляя на их место головку. Она упирается в пульсирующую дырочку. Звук открывающегося тюбика и холод смазки, льющейся по члену и вдоль колечка мышц, готовых принять желаемое. Каждая мышца тела напрягается, сдерживая резкость. Гук входит медленно, голодно смотрит на расходящиеся в сторону стеночки, рассматривает, как погружается его член, заполняя собой Тэхёна. Узость и тепло будоражат сильно, но меньше, чем осознание, что Ким отдаётся ему добровольно, что сейчас всё иначе и обоюдно желанно. Руки Чонгука скользят по округлым ягодицам, сжимая, сминая, поднимаются выше, соединяясь на талии. Едва заметное движение, и Тэхён насаживается сам. Не спешит, распрямляет руки, поднимается с кровати, запрокидывает голову назад. Его веки закрыты, под ними — визуальные размышления о том, как красиво сейчас выглядит Чон. Сосредоточенный, со стекающей капелькой пота вдоль виска, с бугрящимися желанием под кожей и прорисованными от напряжения кубиками пресса. Он представляет себе, как член любимого мужчины плавно погружается, раскрывает его для себя. Чувство заполненности и плавные толчки постепенно приносят желание двигаться в такт, поднять руки выше, зацепиться за изголовье кровати, сильнее прогнуться в пояснице. Взгляд гуляет по изящному гибкому телу, что красиво ломается под ним острыми углами лопаток, но плавными красивыми линиями мышц. Чонгук наклоняется, прижимаясь губами сначала к заострённым следам уничтоженных крыльев, после — вдоль позвоночника, смещаясь то влево, то вправо, не останавливаясь. Губы перемещаются обратно вверх, к шее. Поцелуй на загривке. Чон тянет носом запах. Свой. Какой же Тэхён свой. Это чувство растекается лавой под кожей, Дракон взмывает вверх, а Чонгук перехватывает своего человека поперёк тела и жмёт к себе. Мелкие, быстрые толчки, ладонь, сжимающая длинную шею и слабый укус. Без боли. Не сдержался. Бессвязный шёпот, хнычущие желанием стоны и вой удовольствия смешиваются в один звук из уст Тэхёна. Он хочет кричать, материться, говорить о любви, читать стихи, которые любил раньше, грубить и нежничать одновременно. Всех ощущений так много, что, составляя дичайший коктейль, они сводят с ума. Ким добровольно ныряет в эти неизведанные тёмные глубины. Пальцы Чонгука спускаются к его соскам, жмут, крутят, совершают идеальный танец, чётко меняя ритм движений под стать тем, что ниже. Их бёдра соединяются громкими шлепками, а угол проникновения вспарывает ощущениями. Мышцы тела ноют от неудобства, но удовольствие, разрастающееся от каждого меткого массирования размягченного комочка нервов, вынуждает продолжать, гнуться сильнее, захлёбываться. Кончиком языка Гук ведёт вдоль полуукуса. Тэхён срывается от этой нежности. Белёсая струя удовольствия выстреливает, обильным густым потоком пачкает постельное бельё, разбрызгивается по телу. Тэхёна мелко трясёт, а губы бессвязно повторяют любимое имя. Когда с них срывается «люблю», горячая ладонь накрывает рот, Чонгук ускоряет собственные движения, интенсивно вколачиваясь в размякшую от сильного оргазма плоть, и едва успевает выйти, заливая собой всё ещё прижатое к его груди тело. Чон тяжело дышит. Тэ даже не понимает, дышит ли он. Крепкие руки, обвитые вокруг его талии, не дают упасть. Голова запрокинута назад — покоится на плече любимого. Глаза закрыты. Чонгук скользит взглядом по дрожащим ресницам, по приоткрытым губам. Веки распахиваются и утягивают Гука вместе с его Драконом в медовый омут, топящий в нежности и слове, которому не доверяет молодой Дон. Чон даёт себе несколько секунд насладиться этим взглядом, прежде чем подтолкнуть Тэ на подушки и улечься рядом. Он крепко прижимает его к себе, утыкается лбом в его плечи и вздыхает. В груди чувствуется лёгкость. Слабая улыбка озаряет грозное обычно лицо. Чонгук не хочет думать обо всём этом. Он хочет дышать запахом своего человека и слушать его успокаивающееся дыхание. Сам того не замечая, он засыпает, измождённый бессонными ночами, нервными днями и вырывающимися чувствами, что пробивают его броню. В объятиях остаётся свой.