Ночь и день, свет и тень.

Проснулся я, ощутив, что кто-то настойчиво трясет меня за плечи. Меня никогда еще так противно не будили, так что я решил, что это точно уж не мама, и сразу открыл глаза. Передо мной оказалась улыбающаяся неизвестно чему мордашка Томаса. — Давай, восставай уже из мертвых. Выглядишь ты ужасно, честно. Я застонал и опять закрыл глаза, но Томас был невыносим. Мне казалось, что я чувствую его улыбку в тридцать два зуба даже с закрытыми глазами. Громко ойкнув, когда он снова затряс меня за плечи, я начал подниматься. — Эдвин, ты не поверишь, если я скажу, сколько сейчас времени. Я протяжно застонал, пробурчав что-то нечленораздельное. Судя по моему состоянию, сейчас очень раннее утро, настолько раннее, что утром его могут назвать только такие извращенцы, как Томас. — Говори, мне слишком плохо, чтобы угадывать. Томас выглядел чрезвычайно довольным. — Хорошо. Сейчас 11:30, с добрым утром. Мы проспали все на свете. Когда до меня дошел смысл его слов, мне стало худо. Еще хуже, чем было. Во-первых, я не ночевал дома, что уже плохо, но еще исправимо. Во-вторых, я проспал два первых урока, что, конечно, привычно для Томаса, но впервые для меня. И для моих родителей тоже, так что я готов был поспорить на что угодно, что меня уже ищет полиция. А кто ищет, тот всегда найдет. — Вижу, вижу, о чем ты думаешь, — сладко промурлыкал Томас, делая кофе нам обоим, — зря переживаешь, я звонил твоим родителям и предупредил их, что ты здесь и совершенно невинно дрыхнешь. Я не сказал, что на моем полу, не волнуйся. Второй раз за время нашего знакомства мне захотелось его прибить, но я только громко выдохнул и поплелся к своему кофе. — Так, я сейчас пойду прогуляюсь до магазина, куплю нам еды, а ты подожди меня здесь, — деловито сказал Томас, надевая куртку, — потом пойдем в парк. Если хочешь, пошли со мной. Напрочь забыв про школу, я быстро оделся и вышел следом за ним. Ветер холодным прикосновением дотронулся до лица, и я сразу почувствовал себя лучше. В ближайшем магазине за углом мы купили несколько бутылок воды, сока, немного энергетиков и совершенно невыносимое количество пирожков, шоколадок и всей той сладости, от которой Томас был просто без ума. Питаясь таким рационом, оставалось только гадать, как он еще не довел себя до гастрита. Впрочем, Томас заверил меня, что до гастрита он себя довел, только его это совершенно не волнует. Всю дорогу до парка он дико хохотал над моим выражением лица, которое окаменело сразу после того, как Томас выпил молочный коктейль сразу после соленого арахиса с огурцами. Я все ждал, что с ним сейчас что-то случится, но с ним ничего не случилось, кроме истерики. Либо на него так подействовало съеденное, либо я. Томас утверждал, что я. Честно говоря, его эмоции и частая смена настроения уже начали приводить меня в дикий восторг, я-то не отличался особой эмоциональностью ни сейчас, ни в детстве. Эмоции редко проступали на моем лице, Томас же был открытой книгой. Его лицо будто было лицом актера, на котором поочередно отпечатывался весь спектр доступных человеку эмоций. Когда он о чем-то думал, на лбу и в уголках его рта появлялись едва заметные морщинки. Ямочки у него были только с одной стороны лица, и это было очень заметно, когда он улыбался. Вы, наверное, думаете, что очень трудно высмотреть в едва знакомом человеке такие подробности. Это правда, если только этот человек не Томас. Я же говорю, все написано у него на физиономии. Народу в парке было немного, как и следовало ожидать. Все люди кроме нас были заняты, либо учебой, либо работой, и эта мысль очень меня порадовала. Все скамейки были мокрыми после вчерашнего дня, и поэтому мы сели на свои рюкзаки, освободив их от всех покупок. Освобождали их мы довольно долго. Покончив с этим занятием, Томас достал откуда-то букет мокрой зелени и потряс ее перед моим лицом. Холодные капли потекли по щекам, я стер их и засмеялся. Пахло дождем, но солнце светило ясно. Туч не было, погода определенно налаживалась. Неожиданно Томас сказал: — Расскажи о себе. Я растерялся, но ненадолго. — Сначала ты. Томас усмехнулся. Я не ожидал, что он согласится, но он сказал: — Хорошо. Слушай. Как ты уже знаешь, я сирота. Родителей никогда не видел и никогда не желал видеть. Другие дети хотели, но мне достаточно было того, что они бросили меня. И все. Я знал, что они есть, существуют где-то на свете, но их не существовало в моем сознании. Они никогда не были частью моей жизни. Другие дети росли угрюмыми и грустными, им хотелось домой, а в моем сознании не существовало дома. Как можно желать попасть в место, которого не существует? Воспитатели хвалили меня, со мной им было не в пример легче, чем с остальными. Я всегда улыбался, никогда не жаловался, не любил конфликтов и всем всегда был доволен. Меня хотели усыновить несколько раз, но я отказывался. Дело не в том, что предполагаемые опекуны мне не нравились, просто мне было все равно. Я смотрел на них, но не видел. А потом пришли эти самые Фоксы. Честно, самые странные люди из всех, когда-либо пытавшихся усыновить меня. Они почти сразу сказали, что с большой долей вероятности смогут исполнить любое мое желание. Мне это показалось забавным. Забавным вызовом. Я стал вспоминать, чего обычно желают дети моего возраста, стал вспоминать разговоры сверстников. Мне хотелось, чтобы они удивились, чтобы им пришлось попотеть для осуществления моего желания, ведь их слова казались мне пустым фарсом. — А что, если вы не сможете выполнить моего желания? Мистер Фокс улыбнулся и сказал: — Тогда ты останешься здесь. А если сможем, то поедешь с нами. Ему как-то удалось раскусить, что я не хочу уезжать. Договор мне понравился. Мистер Фокс не был похож на остальных, мне стало любопытно, что будет дальше. — Хорошо. Слушайте. Я хочу тибетского мастифа. Щенка. Я знал, что эти собаки очень дорогие и большие, и поэтому ждал изменения выражения их лиц. Но они только улыбнулись, кивнули и ушли. И на следующий день вернулись с собакой. На этом моменте Томас умолк и внимательно посмотрел на меня. Я слушал затаив дыхание. — А что было дальше, Томми? Потом? Томас улыбнулся криво, одной стороной лица, только той, что с ямочкой. — Сам знаешь, что дальше. Забрали меня, вот что. — А собака? — А собаку увезли с собой. Она привязалась к мистеру Фоксу. Теперь, наверное, тоже с ним. Несколько минут мы молчали. Я тянул время, желая задать еще вопрос, но не знал, стоит ли это делать. Наконец я спросил: — А почему они не захотели оставить собаку тебе? На этот раз реакция Томаса была настолько выразительной, а усмешка настолько горькой, что я тут пожалел, что вообще открыл рот. Но ответ все же последовал: — Они захотели уехать. Не захотели взять меня с собой. Я сказал, что пусть в таком случае забирают свою псину вместо меня. Сказал, что, раз я не настолько богат и не могу заставить их остаться деньгами, пусть они думают, что взяли из детдома собаку. И что это ей они пообещали исполнять каждое ее желание. Вот. На это мне было нечего сказать. Мы молчали довольно долго. Целую вечность. Томас молчал выразительно, я же ошарашенно. Мне было трудно; я очень хотел помочь ему, но знал, что не могу. Эта мысль не давала мне заговорить. Я искал слова, но найти их не мог, и поэтому решил молчать. Наконец я сказал: — Ты все еще хочешь узнать что-то обо мне? Томас как будто очнулся и посмотрел на меня, улыбнувшись привычной уже улыбкой. — Конечно. Выкладывай, я весь само внимание. Он лег на скамейку, удобно устроившись головой на рюкзаке, и закрыл глаза. Я сказал ему, чтобы он не вздумал уснуть, и он преувеличенно бодро ответил, что не вздумает. Я начал рассказывать. — Я обычный парень, самый младший ребенок в семье и самое незаметное звено в ней. Младшие дети обычно любимчики, но к тому моменту, как я родился, мама израсходовала уже всякие силы на воспитание моих старших брата и сестры, чей характер оставлял желать лучшего, так что, если бы и я был таким, она бы, наверное, не вынесла. Но я рос тихим ребенком, все всегда делал как говорят взрослые, ничем не выделялся и не капризничал. Чем более я был послушным и тихим, тем меньше на меня обращали внимания. Я это отметил, но с собой поделать ничего не мог. Я просто такой человек, спокойный и рассудительный. Кто-то же должен быть таким. Я очень любил своих брата и сестру, но двенадцать лет, разделявшие нас, дали о себе знать сразу после моего рождения. Они никогда не относились ко мне иначе, кроме как к ребенку, всю мою жизнь, но, пока они не уехали, уделяли мне намного больше внимания, чем родители. За это я любил их больше всех, но, когда они уехали, мне было 8, и я тогда просто не знал еще слов, которые должен был сказать. Никто не потрудился объяснить мне, что случилось, ведь я был ребенком для них и вообще для всех. Как будто бы это отменяло или как-то смягчало тот факт, что я расстаюсь с теми, кого правда люблю. Все они были взрослыми, и я их не понял. И сейчас не понимаю. И никогда, наверное, не пойму. И никто никогда не объяснит мне, так как я ребенок. Вот и все. Томас ничего не сказал, но вдруг потянулся ко мне и обнял. Я понял, что должен был сделать то же самое, когда он рассказал мне свое, но эта мысль просто не пришла ко мне в голову. Я так давно не обнимал людей. — Ты жалеешь, что мы заговорили об этом? – спросил Томас, серьезно и внимательно глядя мне в глаза. — Нет, — ответил я, снова обнимая его, — ни капли.