Чайная симфония

После той ночи, когда тени в комнате Фёдора плясали под шепот искушения, Гончаров словно растворился в себе. Его поместили в небольшую, но светлую комнату на втором этаже, где он проводил дни в почти полной неподвижности. Усталость и опустошение накрыли его с головой, вылившись в глубокую, затяжную депрессию. Он отказывался есть. Чашки с остывшим, нетронутым чаем, что появлялись на прикроватном столике, так и оставались стоять, пока их не убирал кто-то из слуг. Единственное, на что хватало сил, — это умыться, помыть голову, чувствуя, как струи воды хоть на мгновение смывают липкое ощущение отчаяния. Быть чистым, в остальном же — полное безразличие. Достоевский, обычно сосредоточенный на своих делах и таинственной «организации», которую он называл «Крысы мертвого дома», был непривычно взволнован. Большая часть «Крыс» состояла из людей, которые лишь посещали собрания в другом месте, но в этом доме с Фёдором работало всего двое-трое человек, не считая прислуги. Иван не был частью их мира, не вникал в их дела и сейчас тем более не хотел ничего знать. Его собственное существование казалось слишком тяжелым грузом. Достоевский заходил к нему часто. Садился на край кровати, брал его руку, пытаясь расшевелить, вывести из оцепенения. — Иван, ты должен поесть. Ты совсем ослабел, — его голос звучал мягче, чем обычно, в нём проскальзывала настоящая тревога. — Ты же любишь пирог с вишней? Приготовить? Иван лишь слабо качал головой, отворачиваясь к стене. Все попытки Фёдора были тщетны. Он приносил книги, пытался говорить о погоде, о планах, о чём угодно, лишь бы вызвать хоть какую-то реакцию. Но Гончаров оставался безучастным, словно его душа покинула тело, оставив лишь оболочку. Внизу, на кухне, без дела сидел безымянный слуга — тот самый, что обычно готовил Фёдору крепкий кофе. Его существование сейчас было незаметным, игнорируемым. Все внимание Босса было приковано к Ивану. Слуга был молод, с почти невесомыми шагами. Никто, кажется, не замечал его странности. Иногда, когда он стоял, опершись о столешницу, казалось, что за его спиной на короткое мгновение возникают полупрозрачные, мерцающие руки, словно сотканные из воздуха. Или же чашка, стоявшая на столе, вдруг поднималась и аккуратно опускалась на поднос, не касаясь его пальцев, будто по невидимому движению мысли, но только в радиусе его тела, на уровне локтя. Иван, даже в своей апатии, однажды мимоходом заметил это. Увидел, как кружка с чаем плавно "всплыла" над столом, прежде чем оказалась в руке слуги. Он нахмурился, но не спросил. Ему было не до этого, да и любопытство его лежало совсем в другой плоскости. Он всё еще порой задумывался о Фёдоре, о том, что было в его глазах, когда он смотрел на Ивана, о том, что за сила двигала им. Это казалось более важным, и притягательным одновременно. А слуга, способный, как видно, подать еду или чай, даже не касаясь её, оставался бездействовать. Как-то утром, когда Фёдор вошел в комнату Ивана с очередной чашкой чая и тарелкой свежих блинчиков, блондин впервые за долгое время заговорил, его голос звучал хрипловато от долгого молчания, но с отчетливым оттенком любопытства. — У вас работает парень… тот, что обычно чай приносит, — начал Иван, кивая в сторону двери. — Что у него за способность? Фёдор, который уже собирался сесть на край кровати, замер, удивляясь внезапному вопросу. Он улыбнулся, впервые за эти дни видя в глазах Ивана хоть какой-то проблеск интереса, кроме апатии. — Незримая Хватка, — спокойно объяснил Достоевский. Он поставил поднос на прикроватный столик. — Его зовут Ярослав. Он был воришкой. Странность в том, что его дополнительные руки, те, что появляются из воздуха, едва-едва видны только эсперам. Обычные люди их вовсе не замечают. Представляешь, какой талант для нечистого на руку человека? Иван медленно сел, выпрямляясь на кровати. Возможно, это было от скуки, возможно, от подсознательного страха стать абсолютно бесполезным, но что-то в нём встрепенулось. Он посмотрел на Фёдора с легкой иронией, но без прежней озлобленности. — Вы так добры, — проговорил он, с долей горькой усмешки. — Приютили. Фёдор пожал плечами, его взгляд скользнул по бледным щекам Ивана. Он был доволен, что диалог вообще начался. — Ярослав, ммм… он как-то смог украсть у меня одну очень важную вещь, — Фёдор слегка усмехнулся воспоминанию. — После уже, он сам напросился. Бездомным тяжело выживать в этом городе. Да и способность что надо для определенных задач. Пригодился. Иван задумчиво кивнул головой. Кажется, тема способностей зацепила его. Он чуть наклонил голову, словно обдумывая услышанное, и впервые за долгое время его глаза не были совершенно пустыми. Возможно, он представлял себе эти невидимые руки, ловко хватающие предметы, или думал о том, каково это — обладать такой силой. Но о своей собственной способности, дремлющей где-то внутри, Иван по-прежнему не заговаривал. И Фёдор, как будто читая его мысли, тоже не произносил ни слова о своей. Фёдор, видя, как в Иване проснулся хоть какой-то интерес, решил подтолкнуть его дальше. Он подался вперед, его взгляд был проницательным, но мягким. — У тебя тоже интересная способность, Иван, — тихо произнес он, словно делясь секретом. — Надо её развивать. В природе есть четыре стихии. Вода, земля, огонь и воздух. Стихийные эсперы очень сильны. Если будешь развивать её… Иван резко перебил его, его голос звучал глухо, а плечи поникли. Он не дал Фёдору договорить. — Я статуи умею красивые делать… — пробормотал он, избегая взгляда Фёдора. — И сервизы... Дома делал… вот. С этими словами Гончаров опять опустил голову, словно стыдясь своих слов или не желая слышать то, что говорил Фёдор. Он снова погрузился в себя, отмахиваясь от любой мысли о какой-то «способности», которая не была бы связана с его прошлым. Фёдор мягко улыбнулся, его взгляд задержался на поникшей голове Ивана. — Тебе правда говорили, что ты один такой? Глупенький… — произнес он с легкой нежностью в голосе и потрепал Ивана по волосам, словно утешая ребенка. Гончаров смутился, но не отстранился. Он робко кивнул головой. — Ну да… — прошептал он, едва слышно. Фёдор продолжил поглаживать его волосы, и Иван, не сопротивляясь, чуток поддался, позволяя себе опуститься в объятия Достоевского. Ощущая тепло чужого тела и мягкие прикосновения, он вдруг вспомнил их поцелуй в саду, и его щеки мгновенно покрылись ярким румянцем, распространившимся до самых ушей. Он прижался к Фёдору, пытаясь скрыть свое смущение.

***

Достоевский внутренне торжествовал. Вот он, Иван. С характером, со своими привычками и даже с легким высокомерием, которое Фёдор всегда находил в нем очаровательным, хоть и немного наивным. Он не подает признаки жизни – он возвращается к себе, и это, по мнению Фёдора, было лишь началом его "воспитания". Он наблюдал, как Гончаров, сменивший свою изорванную одежду на выбранные Фёдором красивые вещи — рубашку с рюшами, элегантный жилет и брюки, а на ногах Ярославовы сапоги, что были в пору, — с деловым видом засучивал рукава. Синий бант, державший его волосы в низком хвосте, слегка покачивался в такт его движениям. Иван взялся за приготовление чая, но вскоре его недовольство стало очевидным. — Это же… это невозможно, Господин Фёдор, — произнес он, оглядывая скромный сервиз с таким видом, будто ему подсунули нечто из отбросов. — Какой ужас! И заварка… Боже мой, это даже не чай, это пыль какая-то! Из «такого» я готовить не буду, уж извольте. Фёдор лишь усмехнулся. — Хорошо, хорошо, Иван. Купите все необходимое, — приказал он своим слугам, это было самым простым делом. В его словах звучала непоколебимая уверенность, хотя Иван прекрасно понимал, что в их нынешнем положении раздобыть «все необходимое» могло оказаться весьма проблематичным. Но Фёдор, казалось, не беспокоился об этом ни секунды. Не дожидаясь ответа или действий по поводу чая, Иван, едва заварив что-то отдаленно напоминающее напиток, отставил его в сторону и переключился на уборку. Он осматривал помещение, морщась. — Да здесь же просто неприлично! Как можно жить в такой… такой грязи? — бормотал он себе под нос, уже вооружившись тряпкой, найденной непонятно где. Каждое пятнышко, каждая пылинка вызывали у него праведный гнев, и он с утробным ворчанием принялся наводить порядок. С горем пополам, после многочисленных нареканий Ивана, в доме наконец появились необходимые принадлежности: изысканный Пуэр, свежие, красивые чашки, благородный фарфор и прочие мелочи для изысканной чайной церемонии. То, что Иван приготовил ранее, он с демонстративным отвращением отправил в ведро с помоями, даже не взглянув на пролитое. Затем Гончаров с дотошной серьезностью приступил к приготовлению напитка, следуя собственной, отточенной технике. Сначала сосуд прогревался один раз, затем на второй раз заливался сам Пуэр, вымачивался, после чего первая заварка снова сливалась. Только потом он давал чаю настояться, а сам тем временем тщательно подбирал красивую тарелку со сладостями, выкладывая их так, чтобы каждый десерт был произведением искусства. Прислуга дома, словно завороженная, сидела в дверном проеме, наблюдая за каждым движением «Гостя». Фёдор же, рассевшись за столом, не скрывал своего хихиканья, которое вырывалось у него при каждом новом проявлении недовольства Ивана. В какой-то момент, Фёдор чуть наклонился, и его локоть случайно задел стоявший на краю стола чайник. Он, покачиваясь, стал неминуемо падать на каменный пол. Но прежде чем он успел достигнуть поверхности, произошло нечто невероятное: каменный пол, будто ожив, принял форму ладони, обхватил чайник и быстро вернул его на место. Иван, весь поглощенный процессом приготовления чая, даже не заметил, как невольно применил свою способность. Ни одна капля не пролилась. У всех, кто это видел, от прислуги до самого Фёдора, рты невольно приоткрылись от изумления. Гончаров же, ничуть не смутившись, или, скорее, ничего не заметив, продолжил свое дело. Однако, когда дело дошло до чашек, Ивану снова что-то не понравилось. — Эти формы… они совершенно не подходят, — пробормотал он, беря в руки одну из фарфоровых чашек. И, словно по мановению, в его руках тонкий фарфор податливо изогнулся, принимая более изящные и, по его мнению, совершенные очертания. Наконец, все было готово. Красиво сервированный стол, благоухающий чай, аккуратно выложенные сладости. Иван с едва заметной гордостью подал чашку Фёдору. Достоевский отпил глоток. Его глаза прикрылись, по губам скользнула блаженная улыбка, и он будто простонал в кулак. — Ах… Как же это хорошо, Иван… — выдохнул он, наслаждаясь каждым оттенком вкуса. Наконец, с легким вздохом, Иван смог расслабиться. Он отложил в сторону изящный чайник, бережно поставил его на подставку и с царственным видом опустился напротив Фёдора, за тем же, теперь уже идеально сервированным, столом. Не говоря ни слова, Гончаров налил еще три чашки чая, разливая ароматный напиток по фарфоровым изгибам. — Угощайтесь, — коротко бросил он в сторону дверного проема, где все еще столпилась прислуга. Фёдор, наслаждаясь каждым глотком, лишь кивнул в одобрение, его глаза лучились довольством. Трое из прислуги робко подошли, взяли чашки и осторожно отпили. На их лицах тут же расцвели улыбки. — Как…какой чай! Ничего вкуснее и не пробовали! — защебетали они, наперебой расхваливая мастерство Гончарова. Лишь Ярослав, по-прежнему стоявший у двери, насупился. Он взял предложенную ему чашку, поднес к носу, демонстративно понюхал, затем с едва заметным движением брезгливости вылил содержимое прямо в цветочный горшок, стоявший неподалеку. Ни слова не говоря, он развернулся и, шаркая своими массивными сапогами, покинул комнату. Обиделся. Было очевидно, что его задело не то, что Иван не приготовил чай, а то, что он вообще вмешался в хозяйственные дела.

***

Обида Ярослава, столь откровенная и демонстративная, не могла ускользнуть от внимательного взора Достоевского. Вечером того же дня Фёдор нанес Ярославу визит, держа в руках фотография некого объекта, который, судя по всему, требовал особого отношения. — Вот, — произнес Фёдор, протягивая фотографию а на ней адресс где находится Ярославу. — Завтра утром это должно быть на моем столе. Ярослав, пятнадцатилетний юноша, вымахавший в рост, с короткими светлыми волосами и круглыми очками, которые он тут же демонстративно снял, покачал головой. — Своего Ивана посылайте, да, — пробурчал он, закатывая глаза, словно капризный ребенок. В ответ на эту дерзость раздался отчетливый шлепок. Фёдор, не изменившись в лице, повторил, его голос звучал холодно и бескомпромиссно: — Утром жду на столе, либо выкину обратно на помойку. С этими словами Фёдор удалился, оставив Ярослава потирать щеку и вслух возмущаться. Тем временем Иван, казалось, полностью пришел в себя. Он с увлечением болтал с двумя девушками из прислуги, которые работали вместе с Ярославом. Разговор шел оживленно, и даже Фёдор стал предметом их обсуждения. Достоевский, заглянув в гостиную, с удовольствием отметил, что Иван обрел живость и непринужденность в общении, это его радовало. Как только Фёдор вошел, девушки поспешно, но с улыбками, пожелали им спокойной ночи и оставили их наедине. Фёдор подошел к Гончарову, который с легким румянцем на щеках повернулся к нему. Достоевский обнял его, крепко прижав к себе, радуясь этому возвращению Ивана к привычному себе. Иван хотел было что-то сказать, но его слова утонули в поцелуе, в который его нежно, но настойчиво затянули. Иван отстранился, его взгляд был немного смущенным, но твердым. — Я… я, пожалуй, буду спать один, Господин, — тихо произнес он, явно не желая торопить события, позволяя своим чувствам улечься, а не вспыхнуть ярким, но мимолетным пламенем. Фёдор, хотя и выглядел разочарованным, не стал настаивать. Он лишь кивнул, его взгляд был полон нежности. Краткий, прощальный поцелуй, легкое прикосновение губ, и Фёдор оставил его. Как только дверь за Достоевским бесшумно закрылась, улыбка, так недавно игравшая на губах Ивана, медленно исчезла, уступая место задумчивости. Он прошел к окну и вгляделся в темный двор, где лишь редкие огоньки освещали ночь. В груди зарождалось тяжелое предчувствие. Иван прекрасно понимал, что для Фёдора это могло быть лишь мимолетной, временной страстью, вспышкой эмоций, вызванной, возможно, их недавней ссорой и его собственным поведением. А что потом? — эта мысль тяжелым камнем легла на сердце. Что останется, когда эта временная страсть угаснет? Пустота? Разочарование? Он не хотел быть очередным увлечением, не хотел, чтобы его сердце было разбито. Страх перед неизвестностью и возможной болью омрачал ту радость, которую он испытал мгновения назад. Достоевский вернулся к себе в кабинет. Утро еще не наступило, но, к его удивлению, и, возможно, удовольствию, нужный предмет уже лежал на столе. Он удовлетворенно хмыкнул, достал пару золотых монет и, заметив Ярослава, который стоял чуть поодаль, ожидая реакции, кинул их ему. — Молодчина, Ярик, — произнес Фёдор, в его голосе прозвучало непривычное одобрение. Ярослав, поймав монеты, смерил его взглядом, полным прежнего вызова. — Да. Хорошо… — Он процедил это сквозь зубы, с той же демонстративной, едва сдерживаемой саркастической интонацией, что и прежде, словно испытывая терпение Фёдора. Было ясно, что урок со шлепком не отбил у юноши привычки дерзить, хотя он и понимал, что вновь мог получить по губам за свою дерзость. Фёдор лишь приподнял бровь, но промолчал, позволяя юноше удалиться. Возможно, он оценил эту упрямую смелость, а может, просто решил, что сегодняшнего воспитания с Ярославом достаточно.