Чайная симфония

Спустя два дня, проведенные в укрытии, где каждый день походил на предыдущий в своей тяжелой рутине, Фёдор Михайлович предложил Ивану прогуляться. Сам барин, с легкостью уладив дела, которые казались Гончарову неразрешимыми, взял его с собой на городской рынок. Иван, крепостной, который никогда не покидал пределов поместья, был ошеломлен. Рынок встретил их хаосом звуков и запахов. Воздух был плотным от смеси сырой земли, свежеиспеченного хлеба, пряностей, немытых тел и стойкого аромата навоза, доносящегося от скотных рядов. Сотни голосов сливались в единый гул: крики торговцев, зазывающих покупателей к своим телегам, скрип колес, мычание коров, кудахтанье кур, смех и брань. Глаза Ивана разбегались: вот ряды с яркими тканями, что казались ему сошедшими с небес, там горы свежих овощей и фруктов, которых он отродясь не видывал, а дальше ремесленники, стучащие молотками по металлу. Он остановился у прилавка с лакомствами, где нанизанные на палочки сахарные петушки блестели янтарным светом, рядом лежали медовые пряники, украшенные незамысловатыми узорами, и разноцветные леденцы, о которых Иван даже не подозревал. Фёдор, заметив его взгляд, купил ему одного петушка. И вот, пробираясь сквозь толпу, они увидели богатых купцов, надменно выхаживающих среди своих товаров, и их крепостных слуг, застывших в почтительном ожидании. Вдруг один из слуг, неловко задев локтем груду свежих огурцов, тут же получил оглушительный крик от торговца: «Не трогай, отродье! Руки прочь от моего товара, окаянный!» Иван вздрогнул, его взгляд приковался к несчастному, съежившемуся парню, на лице которого застыл ужас. Он так засмотрелся, что не заметил, как Фёдор Михайлович мягко приобнял его за плечо. Гончаров, одетый в добротный суконный кафтан и высокие сапоги, которые барин дал ему для этой поездки, ощутил эту контрастную защиту. К нему, в отличие от того бедолаги, относились с удивительной учтивостью и даже уважением. После, Фёдор завёл его в лавку портного. — Ярослав все ворчит, что ты его туфельки носил. Выбирай себе что душе угодно, — сказал барин, и Иван, не веря своим глазам, выбирал себе добротную одежду и новые, мягкие сапоги, которые уже не нужно будет возвращать. После шумного рынка Фёдор повёл Ивана в лавку, где торговали лекарствами. Запах сушеных трав, мёда, спиртовых настоек и чего-то едкого, аптечного, наполнил воздух. Иван с любопытством осматривал колбы и пузырьки на полках. Он знал, что у барина есть некий недуг, что-то с кровью, но толком никогда не понимал, что это за болезнь. Помнил лишь, как иногда барин приказывал подавать ему много красных овощей, свеклу, морковь и пить молоко. Фёдор долго беседовал с аптекарем, тот что-то записывал в толстую книгу, отмерял порошки и наливал жидкости в маленькие бутылочки. Помимо своих обычных лекарств, барин взял ещё большой флакон с отваром – для синяков, травм и ушибов. Иван, наблюдая за этим, ощутил острый укол в груди: его никогда не лечили после порки. Синяки сходили сами, раны гноились, пока не затягивались грубыми шрамами, а боль была частью его бытия, которую нужно было просто терпеть. Эта простая забота о собственном теле, которую проявлял Фёдор, была для Ивана чем-то совершенно новым. Следующая лавка оказалась царством блеска и роскоши. Украшения, кольца, серьги, подвески, переливались на бархатных подушках, отражая тусклый свет свечей. Золото и серебро, самоцветы всех цветов радуги,рубины, изумруды, аметисты. Лежали в изобилии, словно сокровища из неведомых сказок. Иван никогда не видел столько красоты в одном месте. Его мир состоял из серого сукна, деревянных ложек и железных цепей, а здесь... Здесь сверкало целое состояние. Фёдор, явно наслаждаясь изумлением Ивана, склонился над одной из витрин. Он поднял изящный кулон на тонкой цепочке, в центре которого сиял глубокий, красивый сапфир. — Как тебе? — спросил Фёдор, поднося кулон ближе к Ивану, чтобы тот мог рассмотреть камень. — Прям как твои глаза. Иван осторожно взглянул на барина, затем снова на кулон. Камень действительно мерцал тем же синим оттенком, что и его собственные глаза,цветом, которого он никогда прежде не замечал. — Очень красиво, Господин... — выдохнул Иван, чувствуя, как его сердце слегка сжимается от неожиданной похвалы. Фёдор мягко улыбнулся, его взгляд задержался на лице крепостного. — Хочешь? — Ой что вы, это же так дорого! — вырвалось у Ивана, он отшатнулся, словно горячий уголь обжёг его. Такая ценность, такой блеск и всё это для него, крепостного? Это казалось совершенно немыслимым. — Значит беру, — Фёдор лишь улыбнулся, не обращая внимания на его смущение. Он отдал мешок монет купцу, и тот, привычно улыбнувшись, проговорил: «Порадуйте супругу, сударь». Фёдор только кивнул в ответ, даже не потрудившись поправить его, и повернулся к Ивану, держа в руках коробочку с кулоном. Они дошли до своей кареты, которая ждала их у края рыночной площади. Когда они уселись, Фёдор вытащил кулон из бархатной коробочки и, взяв его в руки, притянул к шее Ивана. Гончаров замер, лишь смотрел на него широко раскрытыми глазами, не смея пошевелиться. — Подними волосы, я тебе помогу, — сказал Достоевский. Гончаров послушался, неловко подняв рукой свои спутанные волосы. Хозяин ловко расстегнул тонкую цепочку и застегнул её на шее Ивана. Холодный металл коснулся кожи, а сапфир лёг на грудь, такой прекрасный. — Тебе так идет, — проговорил Фёдор, отстраняясь и оценивающе глядя на него. Иван почувствовал, как по его лицу разливается жар. Он поблагодарил, слова выходили неловко, но от всего сердца. Такая забота, такой подарок... Он не находил себе места, не зная, как реагировать на такое внимание, которое ему никогда не оказывали, да и не могли оказать. Карета тронулась, медленно выруливая из рыночного гула. Иван прижимал руку к кулону, ощущая его прохладу сквозь ткань кафтана. Он жадно рассматривал город за окном: красивые люди, одетые в шелка и бархат, степенно прогуливались по улицам; высокие, величественные храмы устремлялись в небо, их золотые купола блестели на солнце. Каменные строения, мощёные улицы, невиданные повозки. Всё это было захватывающим зрелищем. Фёдор, казалось, видел его восхищение. Он смотрел вместе с Иваном, указывая на те или иные здания, рассказывая истории о библиотеках, о статуях на площадях, о великих людях, которые когда-то жили здесь. Фёдор так много знал, его слова лились легко и увлекательно, рисуя в воображении Ивана картины прошлого и настоящего. — Вы такой умный, господин, — вырвалось у Ивана, искренне пораженного эрудицией барина. — Спасибо, — Фёдор повернулся к нему, на его губах играла лёгкая, довольная улыбка. Ему явно понравилось это услышать.

***

Когда карета остановилась у парадного крыльца усадьбы, их уже ждал Ярослав. Он, не дожидаясь распоряжений, с готовностью бросился помогать лакеям разбирать покупки. Иван тоже подключился, стаскивая мешки и коробки. Среди прочего он отделил свою новую одежду аккуратные, крепкие кафтаны и брюки, которые теперь принадлежали ему. — Красивый кулон, у кого украл? — Голос Ярослава раздался прямо над ухом Ивана, когда тот складывал свои обновки. Опять этот насмешливый тон, который так действовал на нервы. — Господин подарил. Я не вор, — отрезал Гончаров, не оборачиваясь, чувствуя, как внутри всё напрягается от несправедливого обвинения. — Зануда, — бросил Ярослав, отходя. Иван наконец оставил подкрадули Ярика в углу и с облегчением обул свои новенькие, мягкие сапоги, которые купили на рынке. Через некоторое время Фёдор попросил чаю. Иван мигом метнулся на кухню, заварил душистый травяной сбор, помня о предпочтениях барина, и подал его в гостиную. Фёдор уже сидел в своём кресле у камина, углубившись в какую-то книгу. Иван поставил поднос на столик, сел на низкую скамеечку неподалеку и, взяв в руки сапфировый кулон, невольно стал играться с ним. Камень легко отрывался от груди, плавно покачиваясь в воздухе под невидимым воздействием. — Твоя способность оказывается может управлять любой породой камней, — подметил Фёдор, откладывая книгу и задумчиво глядя на парящий кулон. Он протянул руку и мягко погладил Гончарова по щеке, его прикосновение было тёплым и приятным? — Мм… я не знаю. Ну фарфор, мрамор… обычная земля, — Иван слегка смутился от прикосновения и своего неуклюжего объяснения. — Надо бы тебе тренироваться, — Фёдор отпил чай. — Можем в горы поехать. Хочешь? — Если вы считаете это так важным… я не знаю, правда, — Гончаров опустил глаза, теребя край кафтана. Он совершенно не умел что-то решать сам, и эта внезапная перспектива пугала и вызывала неловкость. — Надо, надо, — Фёдор уверенно кивнул. — Вы тоже тренируетесь? — осмелился спросить Иван, подняв на него взгляд. — Можно и так сказать, — Фёдор пожал плечами, не углубляясь в подробности, и ещё отпил чаю. — Какой приятный вкус… Гончаров улыбнулся, наблюдая за ним, и задумался. Может, у Фёдора тоже какая-то опасная способность, которую он не мог показать здесь, в усадьбе, и поэтому ему некуда было с ней деться, кроме как в горы.

***

Глубокой ночью тишину усадьбы разорвал отчаянный стук в парадную дверь. Гончаров, встревоженный необычным шумом, подошёл к окну и осторожно выглянул наружу. Под светом факелов, которые держали далеко на подъездной дорожке неясные силуэты, он разглядел женскую фигуру. Знакомое лицо, хотя и искажённое ужасом. Это была та самая женщина, которую он видел на собрании «Крыс Мёртвого Дома». Ярослав, быстро появившийся в холле, не спешил впускать её. Его хмурое лицо выражало явное неодобрение. Ивану было нестерпимо любопытно. Не в силах удержаться, он бесшумно выскользнул из своей комнаты, спустился на пару ступенек вниз по скрипучей лестнице и присел на одну из них, прячась в полумраке и напряжённо прислушиваясь. Через несколько мгновений Фёдор вышел в гостиную. Его голос был спокоен, почти безразличен. — Господин, недуг-то какой! — Голос женщины донёсся до Ивана, полный отчаяния и мольбы. Она, должно быть, упала на колени у ног Фёдора, потому что её следующие слова прозвучали, словно она кланялась в самый пол: — Они… они хотят сжечь меня как ведьму! Иван знал, что женщина обладала способностью видеть будущее, правда, лишь на ближайшие часы. Она была малоизвестной гадалкой, но её последнее предсказание – несчастье и разорение одному из купцов сбылось с пугающей точностью. И теперь этот купец, в сопровождении разъярённой толпы с факелами и вилами, пришёл за ней. — Храни вас Господь, мои дети в опасности! Они убили моего мужа! Я прошу милость! Что нам делать!? — Её мольбы были душераздирающими. — Грехи твои так откупятся, — голос Фёдора был холоден как лёд. Неразумная женщина должна была скрывать свои умения от глаз народа. Но она не послушалась. — Что мне с тобой делать? Ты меня не воспринимала всерьёз. Теперь-то? Внезапно раздался выстрел. Короткий, оглушающий звук, который заставил Ивана вздрогнуть. — Эти эсперы такие наивные, скажи? — Это был голос Достоевского. — Да, — ответил Ярослав, отходя от лужи крови. — Что делать? Ну, с ней? — Убей её детей, они должны знать о нас. И кинь на площадь, люди успокоятся как раз. А завтра пусть остальные придут на собрание, кинь весточку. — Я один должен всё это делать? Серьёзно?! Ну, Хозяин! — В голосе Ярослава прозвучала нотка недовольства. — Попроси девочек тебе помочь, не ной. Иван прижал ладони к своему рту, чтобы не вырвался ни единый звук. Его глаза расширились от ужаса. Всё тело заледенело. Детей? Убить? На площадь? Мысли метались в голове, как пойманные птицы. Ему захотелось закричать, но он не мог. Медленно, стараясь не издать ни малейшего шороха, Иван развернулся и, едва касаясь ступенек, начал бесшумно подниматься обратно в свою комнату. Он добрался до кровати, дрожащими руками откинул одеяло и нырнул под него, натягивая до самого подбородка, пытаясь спрятаться от мира, от услышанного, от себя самого. Он не мог осознать, что происходит. Как? Зачем?! Почему?! Холодный ужас пронзал его насквозь. Через некоторое время дверь скрипнула, и Иван услышал знакомые шаги. Достоевский. Он не смог притвориться спящим. Сердце колотилось в груди, как бешеное, а тело отказывалось расслабиться. — Ваня, ты же не спишь. Голос Фёдора был заглушенным, ласков, но он пронзил Ивана насквозь. Страх, до этого сковывавший его где-то глубоко внутри, теперь вырвался наружу, сжимая горло. «Что же тут происходит? Что это за место?» — Ваня, ты пойми, всё так сложно. Но тебе не грозит опасность, ты же хороший мальчик. Фёдор присел на край кровати, его движение было грациозным и бесшумным. Рука потянулась к бедру Гончарова, невесомо коснувшись ткани ночной рубашки. Затем он прилёг головой на его колени. Иван лишь тяжело дышал, каждый вдох давался с трудом, а с глаз бесшумно катилась слеза, моча подушку и ткань. Он молча слушал монолог, не в силах пошевелиться. — Грешные получили свою участь, я не в силах им помочь. — Фёдор одной рукой обнял Ивана, прижимаясь щекой к его ноге. — Но ты должен был спать, почему ты такой непослушный? Дар речи окончательно пропал у Ивана. Только всхлипы, едва слышные, и дрожание всего тела, которое он не мог контролировать. Руки были прижаты к груди, как будто он пытался защититься от невидимой угрозы. Фёдору это показалось очаровательным. Он слегка отстранился, затем уселся на кровать между его ног. Спокойно расправив их, он нагнулся к лицу Ивана, осторожно целуя в лоб. От Гончарова исходил дикий, животный страх, он чувствовал себя пойманным в ловушку. Ладони Фёдора скользнули по ногам Ивана, задевая ночнушку, их прикосновения были обжигающе холодными на его коже. Достоевский не скрывал, как сильно его это возбуждает. Он нагибался над ним, впитывая его запах. Игрался с длинными волосами. А Иван все молчит. Достоевский будто искал повод, облить грязь внутри себя по отношению к слуге. Федор склонился, его дыхание опаляло кожу Ивана. Он задержался у его руки, затем его взгляд скользнул ниже, к бедру. Напряжение между ними стало почти осязаемым, но Иван по-прежнему молчал, его молчание было громче любого крика. — Ты, ты так мил когда такой… — Фёдор без раздумий снял с того верхнюю одежду, обнажая бледную кожу и тонкие ключицы. Воздух в комнате загустел. Иван лишь слегка вздрогнул, но не сделал попытки сопротивляться, его взгляд был устремлен куда-то в пустоту, словно он уже давно покинул свое тело, оставив Федору лишь безмолвную оболочку для его игры. Достоевский провел пальцами по его плечу, чувствуя, как под его прикосновением напряглись мышцы. В этой податливости было что-то, что еще сильнее разжигало его. Гончаров медленно убрал руку хозяина со своего плеча. Это движение, легкое и почти незаметное, Федор воспринял как личное оскорбление. В его глазах вспыхнул опасный огонек. С резким движением он схватил подушку и прижал её к лицу слуги, не давая тому даже вздохнуть свободно. Иван замер, ощущая мягкое давление и нарастающее удушье, но не издал ни звука. Тем временем, Федор, усмехаясь чему-то своему, свободной рукой быстро коснулся кожи Ивана. Мгновение спустя он отнял подушку, и тяжелый, звонкий удар пришелся по лицу слуги. — Не дерзи мне, — произнес Достоевский низким, угрожающим голосом, его дыхание было тяжелым, а глаза горели непонятным три триумфом. Щека Ивана покраснела, но он лишь молча смотрел на хозяина, в его взгляде читалось что-то, что Достоевский, казалось, тщетно пытался разгадать. Федор без лишних слов перевернул Гончарова на живот. Его руки обхватили талию слуги с такой силой, что, казалось, кости могли хрустнуть. Иван сжался, но по-прежнему не издал ни звука. Затем последовал резкий шлепок по ягодице. — Послушные мальчики должны спать. Почему же ты начинаешь ослушиваться? Я не хочу тебя наказывать, — прошептал Федор, прижимая голову к его спине, его голос был странно мягким после удара. — Я тебя прощу? Хочешь? В ответ – лишь удушливое молчание Ивана. — Опять ты не говоришь мне, что ты хочешь, — тон Федора стал раздраженным. Неужели этот человек был настолько лишен воли? — Так трагично, из тебя это ну никак не вытащить? Федор подождал, пока Иван не откашлялся и не сделал судорожный вдох. — Ты так и не сказал мне спасибо. Так бы и сгнил там. Федор тяжело поднялся с него, а затем, с неожиданной обыденностью, лег рядом. Он положил подушку под голову, укрылся одеялом до пояса и уставился в потолок, словно ничего и не произошло. Гончаров, чье тело все еще дрожало от пережитого, медленно перевернулся на спину, заняв прежнее положение. Комната погрузилась в тишину, прерываемую лишь их дыханием. И тогда, почти неслышно, словно выдох, прозвучало: — Я просто ребенок... Федор медленно перевернулся на спину, и Иван тут же, словно магнит, прижался к нему боком. Его голова уютно устроилась на плече Федора, а тело полностью прильпнуло к нему, ища тепла и защиты. Рука Федора обняла Ивана за талию, нежно притягивая ближе, пока их ноги не переплелись под мягким одеялом, создавая единое целое. Федор поднял другую руку и большим пальцем мягко погладил Ивана по губам, проводя по их изгибу, словно очерчивая их форму. Это движение было почти невесомым, но в нем читалась такая нежность, что она могла бы растопить лёд. Иван тихонько выдохнул, чуть подавшись навстречу этому прикосновению, и так, в этой тихой близости, они погрузились в сон. Слова Федора о неблагодарности, сказанные, казалось бы, в запале, на самом деле глубоко засели в Иване, отзываясь тупой болью где-то под сердцем. Он не мог понять, почему так болезненно воспринял их, но ощущение собственной неправоты, пусть и не всегда осознанной, преследовало его. Сейчас, прижимаясь к Федору, он чувствовал себя особенно уязвимым, словно каждый его нерв обнажился под нежной ладонью. Федор, в свою очередь, чувствовал эту невысказанную тяжесть. Он погладил большим пальцем губы Ивана, проводя по ним с такой ласковой осторожностью, что Иван вздрогнул, едва слышно выдохнув. Это прикосновение было целительным бальзамом, отпускающим невидимые узлы напряжения. Федор не понимал до конца, что происходило между ними, но ощущал, что в этот момент Иван был его, полностью доверившийся и притихший. Достоевский и сам не понимает, почему, но ему нравится, как Иван лежит на Федоре. В этом положении была какая-то первобытная искренность, чистота, которой так не хватало в их запутанных отношениях. Иван, прижавшись еще теснее, уткнулся лицом в шею Федора, и едва слышно, почти шепотом, выдохнул в его кожу: — Прости меня…