Чайная симфония

Иван открыл глаза, и первое, что он почувствовал это пустота. Не обычная утренняя тишина, когда дом только просыпается, а глухая, давящая, какой она бывает после беды. Он лежал на широкой кровати, рядом пустая подушка, смятая простыня. Фёдора не было. Иван помнил, как они уснули вместе прошлой ночью он пришёл к нему после всего, что случилось. Сам Иван метался в бреду горячий лоб, сухие губы. Он помнил прошлую ночь урывками. Иван сел, потёр лицо ладонями. Голова гудела. Нужно было встать. Он вышел из спальни, спустился по скрипучей лестнице на первый этаж. Пятен крови нет. Только из кухни доносились звуки шипение масла на сковороде, звон посуды. Иван вошёл и увидел Ярослава. Тот стоял у печи, в расстегнутой рубахе, с закатанными рукавами, и переворачивал лопаткой куски хлеба, обжаренные в яйце. Пахло едой. Но сам Ярослав выглядел так, будто не спал неделю: глаза красные, взгляд отсутствующий. Он даже не поднял головы, когда Иван переступил порог. Иван кашлянул. Ярослав не отозвался. — Где господин Фёдор? — спросил Иван; голос прозвучал сипло, с хрипотцой. Ярослав наконец повернулся. Посмотрел на Ивана с таким выражением, будто тот спросил какую-то нелепость. — На похоронах, наверное, — ответил он, и в голосе звенел сарказм, горький, как полынь. — Я не знаю. Что ты хочешь? Иван помолчал, глядя на него. Сел за деревянный стол, покрытый вытертой клеёнкой. Ладони сами легли на столешницу он уставился вниз, на свои руки, на трещины в дереве. Ему хотелось так много сказать. Всё, что накопилось за эту ночь, за эти дни. Всё, что он видел, что чувствовал. Хотелось, чтобы кто-то просто его выслушал и не осудил. Он думал, что Фёдор его союзник. Единственный, кто поймёт. Но той ночью Фёдор просто показал себя не с самой лучшей стороны , а наутро ушёл, не сказав ни слова. Иван сжал пальцы в кулак, глядя на столешницу, и ничего не ответил Ярославу. — Завтракать будешь? — голос Ярослава прозвучал сухо, почти безразлично. Он уже закончил возиться у печи. Снял сковороду, сбросил поджаренные ломти хлеба на тарелку, вытер руки о холщовое полотенце. — Если да, то приготовь чай. Я, как ты, не умею. Иван кивнул, не поднимая глаз. Поднялся из-за стола, подошёл к плите, где стоял закопчённый чайник. Руки двигались механически: заварка, кипяток, крышка. Но внутри всё было сжато в тугой узел. Той ночью именно Ярослав выносил тело той женщины. Иван видел его силуэт в темноте сгорбленный, тащивший что-то тяжёлое к телеге. Пятна на рубахе. Сколько раз ему уже приходилось так делать? Сколько таких трупов Ярослав убрал за Фёдора? И кто такой на самом деле этот Фёдор, если люди вокруг него исчезают, а он сам просыпается поутру с чистыми руками? Иван так и не смог заговорить. Слова застревали в горле, как кость. Ярослав сел напротив, снял очки, протёр стёкла краем рубахи. И вдруг бросил, не глядя на Ивана: — Ты расстроил Хозяина. Иван замер с заварником в руках. — Я не должен был тебе это говорить, но..— Ярослав надел очки обратно, и его глаза за стёклами казались усталыми и колючими. — Просто знай. — И что с того? — голос Ивана дрогнул. Ярослав усмехнулся, горько, без веселья. Взял кружку, налил себе чай. — Любопытной Варваре... — он замолчал, отхлебнул глоток. — А сам дальше знаешь. Иван поставил чайник на стол, сел напротив. Пальцы теребили край скатерти. Он чувствовал себя так, будто бредёт в тумане, каждый шаг наугад, и каждый раз под ногами оказывается пропасть. — И? — тихо спросил он, глядя на Ярослава в упор. — Что ты хочешь этим сказать? В голове всё путалось. Фразы Ярослава цеплялись одна за другую, как звенья ржавой цепи, не складываясь в ясную картину. Зачем он говорит это? Предупреждает? Угрожает? Или жалеет? Ярослав вздохнул, посмотрел на него поверх кружки, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на жалость. — Дурак ты. — он поставил кружку на стол. — Ты нравишься Хозяину. И будет обидно, если ты разобьёшь ему сердце, знаешь ли. Иван замер. Эти слова задели что-то внутри то самое, что он прятал глубоко, о чём боялся думать. Фёдор. Его руки. Его голос в темноте. Поцелуи, от которых перехватывало дыхание. Близость, которая казалась невозможной, но была реальной. Ярослав посмотрел на него долгим взглядом, снял очки снова, протёр их и тихо, почти шёпотом, добавил: — Знаешь, Ваня... Все мы к нему попадали в поисках помощи. А тебя он забрал к себе сам. Ну, ты задумайся. Он поднялся, взял свою кружку и вышел из кухни, оставив Ивана сидеть за столом в полной тишине. Чай остывал. Мысли разбегались, как тараканы от света.

***

Фёдора не было долго. Иван потерял счёт времени. Он бродил по дому, как неприкаянный. из комнаты в комнату, по коридорам, останавливался у окон, смотрел на пустой двор. Пытался найти себе занятие, но руки не слушались, мысли разбегались. Пару раз он пересекался с Ярославом в коридоре, тот проходил мимо с каменным лицом, не глядя в глаза, и они расходились молча, даже не кивнув друг другу. Служанок не было видно. Дом стоял пустой, будто вымерший. Кажется, все они куда-то ушли, то ли по делам, то ли прятались от этой гнетущей тишины. Иван остался один на один с самим собой и мыслями, которые грызли его изнутри. А потом вернулся Фёдор. Иван услышал, как хлопнула входная дверь, и поднял голову. Он сидел на лавке в углу большой горницы, делая вид, что рассматривает книгу, которую держал в руках, но на самом деле не видел ни строчки. Сердце забилось чаще. Ярослав откуда ни возьмись выскочил в прихожую, как пружина. Подбежал к Фёдору, едва не сбивая его с ног. Иван видел, как тот остановился в дверях, уставший, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, в пыльной одежде. Фёдор молча подошёл к Ярославу. Взял его лицо в ладони сжал щёки мальчишки, приподнял, рассматривая, будто проверяя, цел ли. Пару секунд смотрел в глаза, изучая каждую черту, каждую тень усталости на лице. А потом сунул ему в руки мешок. Тяжёлый, набитый до краёв, звякнуло монетами. Ярослав принял его, и лицо его преобразилось. Усталость исчезла, глаза загорелись. Он прижал мешок к груди, поклонился почти до земли. — Спасибо, Хозяин... Спасибо... Фёдор не ответил. Легко коснулся его плеча жест одновременно и благословляющий, и отпускающий. И, не обернувшись, прошёл мимо. Мимо Ивана. Не взглянул. Не остановился. Даже не замедлил шага. Прошёл через горницу к лестнице и скрылся наверху, оставив после себя только запах пыли и усталости. Иван замер с книгой в руках. В груди что-то оборвалось. Он смотрел на пустой дверной проём, куда только что исчез Фёдор, и чувствовал, как холод разливается по телу. Ярослав меж тем уже собрался. Скинул старую одежду, переоделся в чистое наскоро, но с видимым удовольствием. Спрятал мешок с деньгами под полой куртки, подхватил шапку и направился к выходу, насвистывая что-то весёлое. — Гулять? — спросил Иван тихо. Ярослав обернулся у двери, усмехнулся уголком губ. — Заработал, значит, можно! — ответил он и вышел, хлопнув дверью. В доме стало тихо. Только где-то наверху скрипнула половица под ногами Фёдора. Иван остался один. Он отложил книгу, провёл рукой по лицу и долго смотрел в пустоту перед собой.

***

Наверху послышались шаги. Тяжёлые, медленные. Фёдор ходил по дому,будто проверял, всё ли на своих местах. Скрипнула дверь в его спальню, затем звук воды, он умывался, долго, шумно, фыркал. Потом шаги направились в кухню, звякнула посуда, Фёдор что-то перекусывал на ходу, не садясь за стол. И всё это время он не звал Ивана. Не окликнул его. Не спросил, где он, что делает, как себя чувствует. Будто Гончарова в доме вообще не существовало. Иван сидел в горнице сначала на лавке, потом перебрался к окну, потом снова встал и начал ходить взад-вперёд, как зверь в клетке. Он кусал губы, сжимал и разжимал пальцы. В голове крутилось одно и то же: "Ну почему? Почему он молчит? Почему прошёл мимо, даже не взглянул?" Он ныл. Ныл про себя, как маленький мальчик, которого обидели и не заметили. Глупо, унизительно, но он ничего не мог с собой поделать. В груди саднило то ли от обиды, то ли от непонимания, то ли от того, что Фёдор был так близко и так далеко одновременно. Иван сам не заметил, как оказался на втором этаже. Просто ноги принесли. Он шёл по коридору, глядя под ноги, и вдруг поднял голову, Фёдор стоял прямо перед ним. Вышел из своей комнаты и остановился, преграждая путь. Иван замер, прижавшись спиной к стене. Фёдор не сделал ни шагу в его сторону, но расстояние между ними сократилось до того, что стало тесно. Он стоял напротив, чуть склонив голову, и смотрел на Ивана сверху вниз. — Ты меня боишься? — голос Фёдора прозвучал низко и хрипло, с усталостью, которая въелась в каждое слово. Он поднял руку и провёл пальцами по щеке Ивана, легко, едва касаясь. На вопрос Иван не ответил. Только опустил голову, пряча взгляд. А потом шагнул вперёд и обнял Фёдора. — Я не знаю... — прошептал он куда-то в плечо Фёдору. Голос дрожал. — М-м... Фёдор замер на мгновение. А потом его руки сомкнулись вокруг Ивана в ответ. Но объятие было странным, не успокаивающим, не братским. Фёдор прижимал его к себе слишком сильно, почти до боли. Одна рука гладила волосы на затылке, другая скользила по спине, медленно, вниз, всё ниже, к пояснице, останавливаясь, поглаживая, снова опускаясь. Он не скрывал своего желания. Иван чувствовал это каждой клеткой тел, как напряжены мышцы Фёдора, как тяжело и часто он дышит, как его пальцы сжимаются на ткани рубахи. — Хочешь поговорить? — голос Фёдора сел, стал глубже, хриплее. Иван прижался лбом к его груди, вдыхая родной запах..пыли, пота, табака, чего-то тёплого и древесного. — Да... может быть... — Иван сам не узнавал свой голос. — Я хочу лучше узнать вас. И в ответ его руки сами обвились вокруг Фёдора, притягивая его ещё ближе. Это заводило Фёдора ещё больше, он выдохнул сквозь зубы, шумно, сдавленно. Больше они не говорили. Фёдор взял его за руку и потянул за собой — в свои покои. Иван шёл, не сопротивляясь, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Дверь захлопнулась за ними. Фёдор усадил его на кровать, сам сел рядом, но не успел Иван перевести дух, как Фёдор накинулся на него. Целовал жадно, глубоко, кусая губы, не давая вздохнуть. Руки рвали пуговицы на рубахе Ивана, нетерпеливо, грубо, с тихим рычанием. Он стонал Ивану в губы, в шею, в ключицы, и в этих звуках было столько боли, столько голода, столько всего, что он копил в себе дни, недели, может, месяцы. Ему так надоело держать себя в руках. Он готов был разорвать Ивана ещё той ночью,и только чудо удержало его тогда. Но сейчас чуда не случилось. Ноги Ивана уже были раздвинуты. Пальцы Фёдора, смоченные слюной, аккуратно скользнули ниже, и Иван вздрогнул, прикусив губу. Он чувствовал, как его касаются бережно, но с уверенностью человека, который знает, чего хочет. Фёдор навис над ним, заглянул в глаза, и в его голосе звучала та самая хрипотца, от которой у Ивана подкашивались колени: — Мой мальчик, надеюсь, ты не против? Он не ждал ответа. Не нуждался в нём. Пальцы вошли внутрь, сначала один, потом два, медленно, осторожно, проверял, насколько Иван готов его принять. И, судя по тому, как легко поддавалось тело, было очевидно: Ивана уже использовали когда-то. Не раз. Может быть, не раз и не два. Мышцы помнили, расслаблялись без сопротивления, и это было тошнотворно привычно, когда чужое тело знает, что от него хотят, ещё до того, как разум успевает осознать. Поцелуи. Жаркие, глубокие, с привкусом крови и соли. Фёдор целовал его шею, ключицы, грудь, оставляя влажные дорожки. Иван дрожал всем телом, каждой клеткой. Возбуждение путалось с тошнотой, желание с ужасом. Его пальцы вцепились в простыни, дыхание сбилось, и внутри, где-то глубоко, заскреблась паника. Он не хотел этого. Но он так привык не думать о себе. Голова откинулась назад, глаза зажмурились, и Иван заставил себя молчать — как тогда, как всегда. Он знал эту роль: расслабься, прими, не сопротивляйся, это будет быстрее. Тело само знало, что делать, даже когда душа кричала. Но боли не было. Фёдор двигался медленно, ритмично, находя угол, от которого Иван выгибался и закусывал губу до крови. Он знал, что делал. Он умел давать удовольствие даже в этом, даже так, даже когда Иван готов был провалиться сквозь землю. И от этого было ещё паршивее. Член Фёдора вбивался в тело Гончарова глубоко, ритмично, с настойчивостью человека, который знает, чего хочет и как это взять. Каждый толчок отдавался в позвоночнике Ивана сладкой дрожью, растекался горячей волной по животу, сжимался внизу живота тугой пружиной. Удивительно, но Ивану впервые в жизни нравился процесс секса. Он не думал о том, когда это закончится. Не считал минуты. Не прятал лицо в подушку, чтобы не видеть. Вместо этого его пальцы вцепились в плечи Фёдора, ноги обхватили его талию, и он сам подавался навстречу, рвано, жадно, ловя каждое движение. Из горла вырывались тихие, сдавленные стоны, которых Иван раньше сам от себя не слышал. Фёдор смотрел на него и не мог оторваться. Эстетическое удовольствие захлестнуло его с головой. Тело Гончарова под ним было обнажено, белая кожа, почти фарфоровая, на которой контрастно выделялись старые шрамы на спине. Следы прошлой жизни, отметины того, через что этот мальчик прошёл. Они тянулись вдоль лопаток, пересекали поясницу, и Фёдор провёл по ним пальцами, ощущая подушечками неровную, зажившую ткань. Белая кожа. Сладкий голос, срывающийся на всхлипы. Дрожащие бёдра. Иван изгибался под ним, как струна, отдаваясь полностью, без остатка, и это было прекрасно, той особенной, болезненной красотой, от которой у Фёдора перехватывало дыхание. Он наклонился и поцеловал Ивана в уголок губ. Фёдор лег на спину, и Иван послушно перекинул ногу, садясь сверху. Член Фёдора вошёл в него глубже, до самого предела, и Иван выдохнул, запрокинув голову. Он чувствовал, как наполняется, как горячая плоть заполняет его изнутри, и от этой полноты кружилась голова. Темп ускорился. Фёдор держал Ивана за талию, крепко, пальцы впивались в бока, наверняка оставляя синяки. Он толкался вверх, резко, сильно, входя всё глубже, и Иван стонал громче, уже не сдерживаясь, не стесняясь, отдаваясь каждому движению. Вторая ладонь Фёдора скользнула вниз и обхватила его член,горячо, влажно, в такт толчкам, и Иван задрожал всем телом, почти теряя сознание от переизбытка ощущений. Но вдруг Фёдор остановился. Замер, приподнялся на локтях. Дыхание тяжёлое, но голос дрогнул той особенной дрожью, которую Иван слышал у него только в самые редкие моменты. — Обещай мне, — прошептал Фёдор ему на ухо, обжигая дыханием. — Что будешь послушнее. Пожалуйста... Иван вздрогнул. В груди что-то сжалось до бол, то ли от этих слов, то ли от того, как Фёдор их сказал. Он не стал думать. Не стал сомневаться. Руки сами потянулись к лицу Фёдора, притягивая его вплотную. — Д... да... — выдохнул Иван ему в губы. — Хорошо... Он поцеловал его, глубоко, отчаянно, с той горькой сладостью, которая бывает только тогда, когда понимаешь: как ни крути, а он влюблён. В этого человека. В этого грубого, сложного, пугающего человека, который сейчас смотрел на него так, будто Иван был единственным, что у него есть. Эта любовь могла заставить закрыть глаза на всё. Наверное, она уже заставила. Фёдор улыбнулся краешком губ, той редкой, тёплой улыбкой, которую Иван видел, может, раз или два за всё время. И после этого продолжил его трахать. Темп стал жёстче, злее, отчаяннее. Фёдор вбивался в него снизу, хватаясь за бёдра, задавая ритм, от которого у Ивана подгибалась спина и срывался голос. Кожа шлёпала о кожу, влажно и громко, смешиваясь с прерывистыми стонами и сбитым дыханием. Комната наполнилась жаром, запахом пота и секса, и Иван чувствовал, как внутри всё сжимается, пульсирует, готовое взорваться. Фёдор кончил первым, глубоко внутрь, с хриплым, почти звериным рыком, впиваясь пальцами в кожу Ивана так, что тот вскрикнул. Тёплая влага разлилась внутри, и это чувство, наполненности, близости, принадлежности ударило Ивану в голову, заставляя его кончить следом, дрожа и всхлипывая. Несколько секунд они лежали неподвижно, тяжело дыша, мокрые, слипшиеся друг с другом. Потом Фёдор медленно перекатился, укладывая Ивана рядом с собой на спину. Он поправил его, подоткнул одеяло, убрал влажные волосы со лба. И просто лежал рядом, глядя в потолок.

***

Фёдор ходил по дому, едва касаясь босыми ногами холодного деревянного пола. На нём был только шёлковый халат, свободный, тёмно-вишнёвый, скользящий по коже при каждом движении. Отдохнувший, с влажными после душа волосами, он как хищник который на время насытился и позволил себе расслабиться. Иван заварил чай, сам, без просьбы, просто потому что хотелось сделать хоть что-то полезное. Фёдор принял чашку, кивнул и сел в кресло напротив. А потом, покрутив чай в руках, начал говорить. Иван слушал, не перебивая, грея остывающие пальцы о кружку. Фёдор рассказал ему о «Крысах мёртвого дома». О движении, которое он возглавлял. Это было братство, созданное, чтобы защищать одарённых,тех, кого боялись, кого ненавидели, кого убивали только за то, что они родились другими. Да, люди боялись. Боялись, что те, кто сильнее, однажды восстанут и уничтожат их, потому и нападали первыми. Фёдор давал этим людям защиту. Власть. Право жить, не прячась. — Но это работает только если каждый из нас будет предан братству до конца, — голос Фёдора звучал ровно, но в нём чувствовалась сталь. — Если хоть один сломается, утечка поставит под удар всех. Я не потерплю этого, Иван. Протестов не будет. Иван молча кивнул, не находя слов. Вскоре в комнату влетел Ярослав,возбуждённый, сияющий, с новой коробкой в руках. Он сиял так ярко, что, казалось, сам освещал тусклый вечерний свет. — Я купил себе новые очки! — объявил он, водружая их на нос. Тонкая металлическая оправа, стёкла с лёгким розовым отливом. — Смотрите! — Очень красиво, умница, — Фёдор усмехнулся, и в его голосе скользнула тёплая усталость. Ярослав перевёл взгляд на Ивана, окинул его оценивающим, но добрым взглядом, и вдруг выдал с лёгкой игривостью: — А вы так хорошо выглядите, хозяин! Иван смутился, опустил глаза в чашку. Фёдор же хмыкнул, но ничего не сказал.

***

Ночь. Иван лежал в кровати Фёдора,на той самой, где всего несколько часов назад его тело выгибалось от удовольствия. Фёдор спал рядом, тихо и ровно дыша, одна рука покоилась на подушке у головы Ивана. Иван встал и пошел выпить воды. Ярослав не спал, он закрыл дверь на кухню. Встав в двери. Иван посмотрел на него. — Шлюха. — Ярослав не менялся. Столько в нем желчи. — Самому не противно? — Не лезь, в не свое дело. Ясно? — Гончаров оттолкнул этого ревнивого ребенка. И вернулся в покои своего хозяина, его любимый мужчина. И плевать он уже хотел, кем он стал и так далее. Привыкает.