Дороже жизни

Пять деревень они объехали за день, две не успели, иначе до темноты не вернулись бы в крепость. Мирослав прекрасно слышал, как ворчали сопровождающие, что из-за столичной неженки им приходится тащиться по дороге, словно улиткам, но изменить что-либо было не в его силах. Конечно, он мог бы пустить Лешего галопом, но гарантии, что вскоре не окажется на дороге под копытами, дать не мог. В каждой деревне они спешивались, чтобы пройти в дом старосты, желавшего приветить дорогих гостей, а потом ходили с ним и по амбарам, и по полям, выясняя, что уже собрано и какие виды имеются на оставшийся урожай, а также цену, по которой гарнизон мог выкупить излишки. Всю информацию Мирослав тщательно записывал в благоразумно прихваченную с собой книжицу, а заодно договаривался о закупках необязательных, но столь необходимых зимой продуктов вроде квашеных овощей, моченых яблок и брусники, сушеных ягод и грибов, меда и масла. Свою десятину они должны были получить со дня на день, причем о пшенице Мирослав договорился так, что часть они получат цельным зерном, а остальное мукой. Сено и фураж для животных и птицы уже начали запасать, но многое еще предстояло убрать в закрома. Кроме того, селяне обещались продать к зиме излишки птицы и мяса, а в одном поселке, на берегу реки, Мирослав договорился о поставке засоленной рыбы, чем очень удивил своих сопровождающих. Оказывается, в прежние зимы они ели мясо, которое удавалось добыть охотой, и несколько воинов регулярно уходили из крепости на промысел зверя, а о рыбалке зимой и не помышляли. — А если метель на несколько дней? — Мирослав, удобно устроился на привале у той самой реки и удивленно выслушал рассказ солдат Петра и Анисима. — Зерном обходились и овощами, — пожал плечами Петр, и замялся, словно желая о чем-то спросить, но Анисим незаметно, как он думал, ткнул напарника локтем, тот так и не задал свой вопрос. Мирослав открыл свою котомку с провиантом и понял, почему дежурный по кухне на него так ехидно поглядывал. Лепешки ему положили черствые, хорошо хоть не плесневелые, сыр тоже оказался старым, пах прокисшим молоком, а сушеное и жутко соленое мясо нужно было долго вымачивать, прежде чем употреблять в пищу. При всем этом воды ему с собой никто не дал, хорошо, что заботливый Егор флягу со своей настоечкой сунул, а не то пришлось бы помучиться от жажды в дороге. Мирослав, глядя на эти «роскошные» яства, усмехнулся и принялся молча жевать, запивая отваром из своей фляжки. Будь он действительно столичным неженкой, остался бы голодным, а так… Во время войны приходилось и не такое есть, да и голодали не один раз, пока обоз где-то полз, не поспевая за воинами, известное дело. Часть лепешки досталась Лешему, подошедшему к Мирославу в конце перекуса и с интересом ткнувшемуся ему в руки. Тут Петра все же прорвало: — А почему Леший вас не скинул, господин капитан? Мирослав в ответ пожал плечами, угощая буланого оставшимся в кармане кусочком сахара. — Наши как только ни пытались задобрить эту скотину: и подкармливали, и уговаривали, даже голодом морили, а он все равно всех скидывал, а с вами… Скакнул только дважды для острастки и пошел дальше смирно. Да и потом сколько раз вы его дергали «в седло — с седла», а он ничего, стоит смирно, ждет, пока усядетесь. — Наверно, я ему понравился, — тихо проговорил Мирослав, перебирая длинную черную челку и вспоминая те минуты позора, когда ему приходилось искать какую-нибудь приступку или камень, чтобы в седло сесть. Он не мог ответить по-другому. Лошади его всегда любили, и собаки не бросались, даже самые злые. Почему? Да кто ж его знает. Родислав, бывало, шутил, что им от матери (по словам отца — ведьмы) досталась толика магии, только несмотря на одинаковую внешность, магия эта отличалась кардинально. Мирослав получил возможность находить общий язык с животными, а Родислав с людьми. Родька ведь и в самом деле не только брата чувствовал, с детства он мог точно сказать, врет человек или правду говорит, только ребенку мало кто верил. Это потом брат перестал свои таланты демонстрировать, Мирослав о них даже позабыл, пока сам с его сверхчувствительностью не столкнулся. Может, и выжил он только благодаря брату, отыскавшему его в пекле войны. От воспоминаний о ранении нога разнылась, плечо ответило болью, но сидеть и жалеть себя было некогда, короткий привал окончился, и нужно отправляться в путь, благо, бревно, на котором он сидел, вполне годилось для посадки в седло. К вечеру, когда они уже были у стены пограничной крепости, Мирослав смертельно устал и держался в седле из чистого упрямства. Он не сразу понял, что больше ехать никуда не надо, Лешего под уздцы держит конюх, а Егор теребит его за руку, прося спешиться. Из последних сил Мирослав перенес правую ногу через круп, забыв прежде вынуть носок левой ноги из стремени и соскользнуть с седла, как весь день делал, за что и поплатился резкой болью в бедре, чуть не заорав на весь двор. Дальнейшее Мирослав плохо запомнил. Он куда-то шел, вернее, ковылял, опираясь на Егора, потом сидел в горячей воде, пока ногу растирали чуткие пальцы, массировали и смазывали, а потом… темнота. Проснулся Мирослав с первым лучами солнца, заглянувшими в комнату, вспомнил вчерашний день и то, что нынче с утра генерал Гончаров ждет от него отчета. Пришлось вставать, хотя натруженное за предыдущий день тело ныло и жаловалось, хромать к столу, брать записи и быстро приводить их в порядок. Когда горнист проиграл побудку, Мирослав начал писать доклад, когда созывал на построение и завтрак — продолжал писать, поэтому Егор сбегал на кухню за едой для хозяина. Он закончил с докладом, уместившимся на восьми страницах, умылся и оделся с помощью Егора, ведь генерал не будет ждать до обеда. Мирославу и так сейчас влетит за то, что он две деревни не успел охватить. И влетело! Нет, генерал не кричал, но шипел зло и смотрел так презрительно, что Мирослав помимо воли чувствовал себя нашкодившим щенком. — Идите, капитан-интендант. Сегодня займитесь складами, проверьте все, отбракуйте то, что не пригодно к использованию, приготовьте к приему зимних запасов, если, конечно, вы еще на что-то, кроме увеселений, способны. От таких несправедливых слов внутри Мирослава все скрутилось в тугой узел. Захотелось ответить так же резко, но… вышестоящим чинам не хамят, тем более, когда сердце не на месте от одной мысли о нем. Все, что Мирослав позволил себе, это гордо вскинуть голову, встретившись взглядом с генералом Гончаровым, отдать ему честь, развернуться кругом и выйти из кабинета, четко печатая шаг. А генерал так и остался стоять за столом, приходя в себя после мимолетной встречи взглядов. Потемневшие от едва сдерживаемого гнева глаза никак не могли принадлежать столичной неженке и баловню. Так мог смотреть человек, который видел не только балы и фейерверки, а хлебнул в своей жизни горя, если не половником, так ложкой, и не маленькой. В них была загнанная глубоко боль, вызов всему миру и… что-то еще такое, чему генерал никак не мог подобрать названия. Но это что-то задело его сердце и никак не давало выкинуть из мыслей тот взгляд. — А ведь ты не так прост, как мог бы быть, — тихо проговорил генерал, опускаясь в кресло. — Что, Ваша Светлость? — адъютант услужливо заглядывал в глаза, а граф так глубоко погрузился в свои мысли, что даже не заметил, когда тот вошел. — Ничего, понадобишься — вызову. Ступай. Глядя на выходящего из кабинета адъютанта, Гончаров подумал, что за новым интендантом надо понаблюдать. Очень уж разнился его образ в реальности и слухах. Словно два разных человека. — Что-то тут не то… И вновь трудился до темноты капитан-интендант Александров. Пересчитал все, сверил, проверил качество, отбраковал часть зерна, потравленного грызунами, заставил пару солдат, отбывающих наказание, отыскать щели, которые наделали грызуны в большом складе, и заделать их. Нашел нестыковки по количеству и качеству сукна, нарычал на швей и прачек, работающих в крепости, поскольку учета тканей и моющих средств не велось, сцепился с поварами по тому же поводу, требуя раскладки на блюда, чтобы хоть примерно рассчитать, каких и сколько продуктов понадобится на зиму. Те побежали жаловаться генералу, но сами огребли по полной, чтобы не мешали работать. В результате Мирослав к вечеру добился таки от них нужных сведений в письменном виде, но сколько нервов он на это извел – не передать. Инвентаризацию оружейных складов он оставил на послеобеденное время, предчувствуя, что здесь-то проблем не возникнет, очень уж генерала Гончарова побаивались подчиненные и с таким важным делом мухлевать или вести учет спустя рукава никто не осмелился бы. Бочонки с порохом хранились на сухом складе за кухней под винным погребом, если и случись какая диверсия, то разрушений было бы не так много. Мушкеты и пистоли содержались в специальной комнате в подвальной части офицерского крыла, за массивной дверью, обитой железом, и доступ туда был весьма ограничен. Рядом в точно такой же комнате хранился запас холодного оружия на случай, если нужно будет дополнительно вооружить местное ополчение из крестьян. Еще накануне, побывав в поселках, Мирослав выяснил, что у каждой деревни в лесах есть свои схроны на случай нападения врагов. Туда уводились женщины и дети, по возможности сгонялся скот, а мужчины уходили в крепость, вступая в ополчение. Словоохотливые местные много успели рассказать новому интенданту, поняв, что их охотно слушают. Оказывается, крепость после войны буквально отстроили заново и всего за два года. По настоянию генерала Гончарова вдоль всей границы с Англами и Нордами, в том числе и вдоль морского побережья, хотя скалы там считались неприступными, были созданы смотровые вышки, на которых посменно дежурили глазастые и быстроногие местные мальчишки, едва не лопающиеся от гордости, что им поручили такое важное дело. В случае опасности им нужно было плеснуть маслом на дрова, сложенные на вышке, поджечь и сбежать. Дальше дым делал свое дело, предупреждая людей об опасности. Это, конечно, не отменяло обязательные конные разъезды вдоль границы, но подспорьем эти вышки были существенным. К счастью, соседи, получив знатную трепку пару лет назад, сидели смирно, засылали изредка торговые караваны в приграничье, старательно делая вид, что они миролюбивые люди, только веры им не было. Закончив осмотр, Мирослав потратил еще час за письменным столом вместо ужина, чтобы подать в тот же день генералу рапорт о состоянии дел в крепости, куда присовокупил и свои предложения по улучшению быта и питания воинов. Генерал прочел сразу, при Мирославе, зыркнул на него отчего-то зло и велел идти отдыхать, поскольку… — Вам завтра еще два поселка предстоит посетить, господин капитан-интендант. Сопровождающие будут те же. Мирослав в ответ привычно козырнул и отправился к себе, предвкушая ужин, который верный Егор, наверняка, припас для него, и отдых. Спал он две последние ночи крепко, без сновидений, поскольку выматывался очень сильно. Вот и этой ночью он заснул практически сразу, не дослушав рассказ Егора о жизни и нравах в крепости, а утром проснулся сам, как только Егор завозился за ширмой, готовя воду для умывания. В назначенное время у конюшни его поджидали те самые Петр и Анисим. Оба были явно недовольны новой встречей. Из их ворчания Мирослав понял, что этот день для солдат был банным, только этим двоим не суждено было попариться с веничком, поскольку медлительный интендант хорошо если к вечеру вернется в крепость. Захотелось огрызнуться, поставить солдат на место, только… чего на правду обижаться. Ему и самому хотелось в баню, попариться после недели в дороге, но представил себе, как он заголится при других офицерах, демонстрируя свои шрамы… Нет, лучше уж так, в раздобытой Егором лохани. Мирослав сделал вид, что не слышал рассуждения солдат, сел в седло, благо конюх расторопно подал «ступеньку», и тронул поводья, отчего Леший неспешно потрусил за ворота, даже не подумав брыкаться или еще как-то выражать свое недовольство. Дальние деревни ничем не отличались от тех, в которых Мирослав уже побывал. В первой же староста усадил их за стол, хоть Мирослав и пытался скромно отказаться, мотивируя выданным в дорогу пайком. Староста на это махнул рукой и чуть ли не силком завел в дом нового интенданта, солдаты подтянулись сами, решив не отказываться от дармовой кормежки. Хлебосольный хозяин им еще и с собой пирожков дал. Хотел бражки дать, но Мирослав командным тоном велел: «Отставить! Никакой выпивки!». Уезжая, Петр и Анисим жалостливо вздыхали, оглядываясь на дом старосты, но жестокий капитан-интендант оказался неумолим. Пришлось довольствоваться пирожками и водой из колодца. Во второй деревне их так не привечали, но и с делами удалось разобраться намного быстрее, так что уже в четыре часа по полудню верхушки башен крепости и вымпела имперских цветов показалась между деревьями. Солдаты радовались, что еще успеют в баньку, а Мирославу отчего-то было не по себе. На душе было тревожно, словно кошки скреблись, последние полчаса его не оставляло ощущение чужого взгляда. Но кто мог следить за ними в лесу? Когда дорога пошла через поля, стало чуть полегче, а потом он увидел далекий черный дым, поднимающийся над лесом за крепостью. И тут же в крепости горнисты «запели» тревогу. — Галопом марш! — выкрикнул Мирослав, подстегнув Лешего, тот рванул с места в карьер и вскоре перед ними уже распахнулись ворота крепости. Внутри организовывался конный отряд под предводительством самого Гончарова. Мирослав хотел попроситься с ними, но генерал рыкнул на него и велел убираться на склады и не крутиться под ногами. Мирослав хоть и понимал, что как воин теперь немного стоит, но такое открытое пренебрежение задело его, ранив до глубины души. Пока Мирослав спешивался, передовой отряд в пятьдесят сабель покинул крепость, а второй отряд, больший по численности в два раза, с шестерками лошадей, впряженными в три лафета с легкими пушками, только формировался. Понимая, что после жесткой отповеди генерала его и во второй отряд не возьмут, Мирослав отвел Лешего в денник, расседлал и обиходил, задав корма и воды. Когда он покинул конюшню, в крепости, естественно, остались только воины для охраны и один старший офицер. Они рассредоточились по стене и с тревогой поглядывали в ту сторону, куда ускакали отряды. Мирослав прекрасно их понимал: нелегко остаться в тылу, когда там сейчас будут умирать твои товарищи и тот, кто занимает мысли и мечты, тоже среди них, а ты сидишь в безопасности и ничем не можешь им помочь. Разве только молиться. Молиться и ждать. Мирослав, поколебавшись, поковылял к ступеням и поднялся наверх, только посмотреть в нужную сторону не успел. В глаза в одно мгновение сверкнул луч света, мелькнувший из-за сосен с той стороны, откуда Мирослав с сопровождавшими его солдатами только прибыл. Луч мелькнул и пропал, но дело в том, что его там вообще не должно было быть. Нечему отражаться там, между деревьев, разве кто в подзорную трубу неосторожно глянул, и лучи заходящего солнца отразились от линз. Больше Мирослав глаз с той дороги не спускал и, заметив движение среди деревьев, закричал: — Нападение с правого фланга! Закрыть ворота! Приготовиться к обороне! Пушки и пищали на башнях расчехлить! Сигнальщик, подать с главной башни дымовой сигнал о нападении! В крепости все пришло в движение. Солдаты четко выполняли приказы, занимая свои места и готовясь отразить нападение. Оставленный за старшего молодой капитан штаба пытался командовать, призывая выйти из крепости и дать бой, но стушевался под пристальным взглядом Мирослава и был только рад, когда тот предложил ему возглавить оборону на правой куртине, куда ожидался основной удар. Нападавших, одетых как лесные разбойники, было не очень много, около полусотни: они рассчитывали захватить крепость врасплох, да не вышло. Пробная атака показала, что крепость имеет «зубы». И хотя большая часть гарнизона отсутствовала, оставшиеся защитники прекрасно умели стрелять. Генерал не зря в мирное время гонял солдат на многочасовых тренировках. Когда прозвучала команда: «Мушкеты к бою! Стрелять наверняка! Беречь патроны и порох», никто более не усомнился в том, что новый интендант имеет право командовать обороной. Разбойники одновременно атаковали стену справа, там, где кладка была совсем свежая, и ворота, но их нападение было успешно отбито, а потом и еще одно. Стало понятно, что крепость с наскока и без тяжелого вооружения не взять, нападавшие растворились в лесу, оставив у стен трупы своих менее удачливых товарищей. Однако Мирослав не решился посылать за ними погоню. Как известно, пока враг бежит — он заяц, а если остановится — может оказаться львом. Это вполне могла быть очередная обманка, ловушка, как и та, которая выманила из крепости большую часть гарнизона. Молодой капитан настаивал на преследовании, и даже сам вызвался возглавить погоню, пришлось Мирославу усмирять его юношеский пыл. — Обратите внимание, господин капитан, на ружья, которые принесли с собой эти липовые разбойники. Вон, валяются возле трупов. Они новые, скорее всего нордского производства, очень уж приклады у них характерные, да и сами эти разбойники слишком хорошо организованы, воинская выправка видна даже сквозь крестьянские рубахи. В крепости осталось меньше полусотни воинов, из них десяток легкораненых и трое тяжелых, окажись это ловушкой и попади вы в засаду с теми, кто пойдет с вами, кто защитит крепость? Я с женщинами? Не вздумайте выходить, даже ради того, чтобы собрать их мушкеты. И вновь смущенный молоденький капитан замолчал, но теперь Мирослав уловил на себе его восхищенный взгляд. Запоздалое осознание того, что он мог невольно выдать себя, накрыло его волной тревоги, но, взвесив все произошедшее, Мирослав успокоился. Повторись вся эта ситуация еще раз, он поступил бы точно так же. Всю ночь дежурные сменяли друг друга на стенах, вглядываясь в темноту, но все было спокойно. Ворота крепости так и остались закрыты, пока перед рассветом не вернулись основные части гарнизона во главе с генералом Гончаровым. По солдатам было видно, что они побывали в бою. Некоторые были ранены, а троих или четверых везли на повозке, накрытыми дерюгой с головой. Мирослав, наблюдавший их возвращение, содрогнулся, вспоминая, как возили погибших к местам захоронения. Молоденький капитан подскочил к генералу, рапортуя о произошедшем в крепости, а Мирослав, понимая, что теперь и без него со всем разберутся, молча ушел к себе. Отдых ему был нужен не меньше, чем остальным. Выспаться не получилось. Проклятые сны о том бое, когда он попал под некромантское заклятие, не оставили его. Несколько раз Мирослав просыпался, терзаемый болями в покалеченном теле. Дежуривший у постели Егор подавал воду или отвар с несколькими каплями макового молочка, но Мирослав только отмахивался от него, жалуясь на жару и головную боль. В глубокой древности один из великих полководцев сказал: «Раны победителя не болят»*, эти слова накрепко врезались в память увлекающегося историей мальчишки, но сейчас Мирослав совсем не чувствовал себя победителем, он чувствовал себя больным и немощным. — Я проиграл? Это значит, я проиграл? — раз за разом спрашивал он сам себя, а в ответ получал невнятное лепетание Егора и край чашки с немного горчившим напитком у губ. Мирослав пробовал отвернуться, но Егор оказался настойчивым, пришлось выпить то, что предлагали, чтобы его оставили в покое и дали поспать. Оставили. Дали. Проснулся Мирослав на следующее утром бодрым и практически здоровым, каким давно себя не ощущал. Даже проклятая нога не болела и не дергала, когда он встал, чтобы умыться. — Как самочувствие, Ваша Милость? — улыбнулся Егор, подавая кувшин с водой для умывания. — Отличное. Чем ты меня напоил? — Травки новые и корешочек чудный. Повариха местная оказалась из знахарок, посоветовала травку, ее корень прямо чудеса творит, он только тут и растет, у нас о нем только аптекари знают, а уж цена и вовсе страшная. Я измельчил и добавил, как она велела. Вы, Ваша Милость, не сомневайтесь, я прежде тот отвар сам попробовал, чтобы, значится, никаких там странностей не было или еще чего, а потом вам предложил. Только часто ее пить нельзя, раз в три-четыре дня, и то если невмоготу будет, так что вы не обессудьте, к вечеру вновь боль может вернуться. — Ничего, — отмахнулся Мирослав и бодро поплескал водой, ощущая на лице небольшую щетину. — Какой сегодня день? — Осемнадцатый** от начала месяца. Бой был позавчера. Вчера вы, Ваша Милость, весь день проспали. Генерал два раза присылал справиться о вашем самочувствии, но я ответствовал, что горячка у вас, так он лекаря прислал в вечеру**. — И что лекарь? — Так ничего, — пожал плечами Егор, доставая бритву и помазок и двигая стул ближе к окну, чтобы хозяину было удобнее сидеть, а ему лучше видно. — Лекарь справился, не ранены ли вы, пульс пощупал, руку на лоб положил, только вы уже спокойно спали, он и ушел. — А что генерал? И что вообще там было? — Бой был, Ваша Милость, — Егор ловко намылил щеки и принялся водить по ним бритвой, поясняя: — Норды через реку переправились небольшим отрядом, наши их погнали и хотели рвануть за ними, но мальчишка один из местных сказал, что на том берегу еще несколько отрядов стоят. Кроме того мальчишки никто ничего не видел, и ему не поверили. Генерал как услыхал, приказал пушки развернуть и дать залп, тут-то все и выяснилось. Эти тати, видать, думали генералу в спину ударить, когда он будет уверен в своей победе. В общем, сеча была знатная. Раненых много, четверо погибли там, трое вчера скончались, а лекари говорят, что еще пятеро между жизнью и смертью бродят. Генерал вчера глаз не сомкнул, у раненых был, с каждым разговаривал, потом удвоил патрули, всех в крепости гонял, императору написал и с голубиной почтой отправил, лично объехал верхом крепость и ближайшие деревни, а нынче изволит почивать, так в крепости все ходят на цыпочках, чтобы не разбудить, как то лихо. Вражеских воинов похоронили у балки, а наших сегодня будут отпевать в полдень. Пойдете? — Обязательно. А сейчас… — Мирослав с сомнением глянул на лохань и ведро с горячей водой, приготовленной Егором. — Повремени пока с помывкой, я схожу, разомнусь на тренировочной площадке, пока там нет никого. Сколько до побудки? — С час осталось. — Вот и ладно. Разомнусь, пока там никого нет, а потом помоюсь. Хватит уже киснуть над своей несчастной долей. Верно? Будем возвращать былую форму. — Очень верно, Ваша Милость, — поддержал его улыбающийся Егор. — Я и вашу саблю прихватил, на всякий случай.