Дороже жизни

Павел Гончаров, граф и самый молодой генерал за всю историю империи, третий день следил за капитаном-интендантом, повадившимся на рассвете посещать тренировочную площадку. Когда это началось — неизвестно. Три дня назад, мучимый бессонницей из-за отсутствия ответа из столицы, он, стоя у окна, впервые увидел, как сильно прихрамывающий капитан практически выполз с площадки, поминутно останавливаясь, переводя дыхание, а потом делая пару шагов, чуть приволакивая ногу. Генерал уже хотел было отойти, мало ли откуда на рассвете идет его подчиненный в таком… «усталом» виде и чем он ночью занимался, главное, чтобы службе это не мешало, но тут у конюшни появились зевающие конюхи, бредущие на службу, и интендант в мгновение преобразился. Он еще немного хромал, но спина выпрямилась, плечи расправились, и шагал он так, словно только что на прогулку вышел. Эта метаморфоза удивила генерала Гончарова и заинтересовала, поэтому на следующий день, на рассвете, он вновь оказался у окна и все повторилось. Только на этот раз никто интенданта не видел, он так и дохромал до офицерского крыла крепости и скрылся за дверью. И вот третье утро генерал вновь встретил у окна, только на этот раз он пришел раньше, рассвет только занимался, и он застал капитана-интенданта, идущего на тренировку. Тот почти не хромал и был бодр, а через час едва переставлял ноги, уходя. Изнуряет себя тренировкой? Зачем это надо столичному хлыщу? Генерал задумчиво нахмурился, провожая взглядом капитана-интенданта, и впервые задался вопросом, а правду ли утверждали столичные сплетники, когда передавали истории о распущенности молодого Александрова? Да и хромота эта… Хотя… — Хромота вполне может быть объяснима переломом, — пробормотал генерал, вспоминая своего отца, до самой смерти мучающегося после полученного в детстве перелома руки. Болела она временами, особенно в сырую, дождливую погоду и зимой, когда родителя донимал холод. Но почему капитан скрывает свой недуг? И как с такой проблемой он мог попасть в армию, пусть и приграничную крепость, а не действующую армию, но все же. А тут еще кстати вспомнились рассказы, гуляющие по крепости, что оборону в отсутствие старших офицеров возглавил именно капитан-интендант. Все это было в высшей мере странно. Если бы не столь долгое отсутствие вестей из столицы, он не отмахнулся бы от тех рассказов, а теперь… Генерал Гончаров хотел было окликнуть адъютанта, но вспомнил, что побудки не было, и его порученец спит сном младенца в своей комнате. А он покой потерял, десять дней прошло со времени атаки на вверенную его заботе границу и крепость. Тогда, едва вернувшись в крепость и выслушав доклад оставленного за старшего молодого офицера, он первым делом написал письмо в столицу и отправил его с голубиной почтой, а сам сел писать более подробное письмо, ушедшее императору на следующий день с курьером. Генерал Гончаров метался по крепости и приграничью, пытаясь лично охватить все и сразу, ведь не зря народная мудрость гласила: «Хочешь, чтобы все было сделано хорошо — сделай все сам!». Вот он и делал, только все чаще его посещало чувство, что для этого ему придется разорваться на десяток маленьких генералов или довериться помощникам. Довериться? Полного доверия как раз у него не было. Зря? Возможно. Но как быть уверенным, что все будет сделано как надо, если лично это не проконтролировать? Генерал прошелся несколько раз по кабинету, задумчиво шевеля губами, разговаривая с собой и делая мысленные умозаключения о возможности доверия отдельным подчиненным. Когда сигнальный горн пропел побудку, решение было принято, одновременно объявился посыльный, въехав на едва переставляющем ноги коне в крепость. Прочитав послание императора, генерал Гончаров кликнул адъютанта и велел после завтрака привести капитана-интенданта Александрова к нему в кабинет. — Посмотрим, можно ли тебе доверять и насколько. *** Приказ явиться в кабинет генерала Гончарова застал Мирослава на пороге офицерской столовой: аппетит сразу пропал, от волнения вспотели ладони. Последнее время он был завален работой, что называется, по уши, плюс изматывающие утренние тренировки, и видел Мирослав генерала мельком пару раз, отдавая честь на бегу. Лишь по ночам тот являлся во сне, и то, если Мирослав не валился без сил на кровать, моментально засыпая. Собственно, в снах не было ничего сексуального: в них генерал подходил сзади, обнимал, прикасался губами к шее, а Мирослав накрывал его руки сверху своими, ощущая себя таким нужным, родным, любимым, что сердце щемило от нежности. Так они и стояли, делясь теплом друг с другом, пока сон не обрывался. И вот теперь вызов… Едва приличия позволили покинуть столовую, Мирослав оказался у кабинета генерала, но там его встретил адъютант, чем-то ужасно недовольный, и заявил, что генерал ожидает в малой гостиной собственных апартаментов. Для Мирослава такое сообщение стало еще большим шоком, так что подходил он к нужной двери на подгибающихся от волнения ногах. — Войдите, — в ответ на стук раздалось короткое разрешение, и Мирослав, сделав глубокий вдох, как перед прыжком в воду, толкнул дверь. Генерал сидел у окна, рядом с ним стоял резной столик с шахматами и пустое кресло напротив. Перешагнув порог, Мирослав сделал несколько шагов вперед и отдал честь: — Господин генерал, капитан Александров явился по вашему приказанию. — Присаживайтесь, капитан Александров, — генерал кивнул на соседнее кресло, не отрывая взгляда от доски. — Играете в шахматы? — Немного, — ответил Мирослав, занимая предложенное кресло. — Тогда, если вы не против, капитан, сыграйте со мной. Надеюсь, партия черных вас устроит? — Вполне, — выдохнул Мирослав, оценивая положение шахмат на доске. — Но вы ведь вызвали меня не для того, чтобы сыграть партию? — Верно подмечено, — генерал бросил на Мирослава насмешливый взгляд и вновь обратил взор на доску. — Нынче утром прибыл, наконец-то, курьер от Его Императорского Величества, — генерал передвинул слона, — в столице неспокойно, раскрыт заговор, но все же император внял моей просьбе и даст нам дополнительные силы, для поддержания порядка на границе. Мирослав выдвинул вперед коня, продолжая слушать генерала. Его встревожило известие о заговоре, ведь Родислав был где-то в столице. Нет, Мирослав ни на секунду не усомнился в том, что брат предан империи и в заговорах участвовать не будет, но ведь случаются ошибки, да и от наветов врагов никто не застрахован. — Так вот, — генерал передвинул пешку, — в связи с прибытием в крепость двух сотен человек, потрудитесь увеличить запасы продовольствия и фуража, чтобы нам хватило на зиму. Сотня пехоты полковника Морозова прибудет в ближайшие дни, кроме них мы ожидаем полусотню егерей, они будут несколько позже, а к концу месяца из столицы переведут полусотню улан. Если бы генерал внимательно не следил за Мирославом, он бы не заметил, как дрогнула рука с черной ладьей, прежде чем опустить ее на нужную клетку, да и в лице капитана что-то мелькнуло при упоминании улан, губы поджались, а на щеках проступил румянец. Генерал так внимательно вглядывался в лицо капитана, что заметил не только следы волнения, но и поймал полный смятения взгляд, брошенный на него, только в следующее мгновение капитан Александров вновь был невозмутим и холоден. «Прекрасно умеет владеть собой», — отметил генерал, оценивая последний сделанный противником ход. — Однако вы хорошо играете, — отметил он возникшую на шахматном поле угрозу для короля. — Давно не практиковался, — ответ Мирослава совпал с движением белого ферзя по полю, на которое он отозвался перестановкой своего коня на левый фланг. — Но хватку не потеряли, — одобрительно хмыкнул генерал Гончаров, возвращая ферзя на место, чтобы избежать мгновенного проигрыша. «И сдаваться не собирается», — отметил про себя генерал, задумчиво потирая подбородок. Если интендант стремился услужить командиру, он бы легко проиграл эту партию, но подхалимажем тут и не пахло. Капитан Александров играл честно, без поддавков, осталось только понять, как он будет держать язык за зубами. Если через день-два по крепости поползут разговоры о подкреплении — понятно, откуда у этой информации ноги растут. А еще генералу Гончарову стало интересно, отчего новость об уланах вызвала такую реакцию? Боится, что вместе с ними в крепость прибудет любовник? Или надеется на это? — Все интереснее и интереснее, — пробормотал генерал, задумчиво разглядывая доску. Он прекрасно видел три варианта потерпеть поражение от противника: один вариант – затянуть агонию проигрыша на более долгое время, а если повезет, то и свести партию вничью, а посему… — Сдаюсь, — генерал положил фигурку короля на бок и поднял обе руки, шутливо улыбаясь. — Какие будут еще распоряжения? — не отвечая на улыбку и шутливый тон, капитан Александров поднялся, одернув мундир. «Заигрывать, чтобы привлечь к себе внимание, он тоже не собирается, — отметил генерал. — Слишком строг. Слишком холоден. Все слишком, чтобы быть реальным, но в глаза не смотрит. Так взгляда избегают те, кто боится показать свое истинное «я». Зато сам генерал Гончаров сохранить полное спокойствие не мог. Он вдруг понял, что присутствие капитана Александрова странно влияло на него. Стоило поближе узнать нового капитана, и в душе что-то встрепенулось, как в юности, когда гормоны готовы толкать на любые безумства и было все равно кто перед ним, мужчина или женщина, а сам он желал только одного — покорить, завоевать, получить в собственное распоряжение. Но... «Так нельзя. ОН мой подчиненный!», — генерал глубоко вздохнул, сжал кулаки так, что на коже внутри остались следы от ногтей. Боль мигом притупила странные мысли и желания. — Подготовьте вторую казарму для приема дополнительного контингента и вторую конюшню. Офицерских комнат должно хватить, но их требуется вымыть и привести в надлежащий вид. Думаю, женщины из ближайших деревень не откажутся помочь с уборкой за несколько серебряных монет. Время у вас есть, но слишком расхолаживаться не советую. Дня три вам хватит на подготовку и договоренность с деревенскими старостами. Пополнение может прибыть раньше. Расходы оформите как положено, и мне на подпись. Ступайте. Отдав честь, Мирослав вышел, с трудом переводя дыхание. Он не ожидал, что находиться рядом с мечтой в неформальной обстановке будет так тяжело. Хотелось улыбнуться, принять шутку и ответить на нее, хотелось прикоснуться, хотелось… Много чего хотелось, но он давным-давно запретил себе мечтать о том, чтобы оказаться в объятьях генерала, не говоря уже о том, чтобы сделать что-либо подобное реально. Однако, такой внутренний запрет изматывал не хуже утренних тренировок, выпивая если не телесные силы, так душевные. — Так, отставить думать о себе. Служба прежде всего. Думай о службе. А еще этот заговор в столице… Ну, Родька, хоть бы весточку прислал, шалопай. С уходом капитана Александрова генерал Гончаров откинулся на спинку кресла и принялся вновь анализировать состоявшийся между ними разговор. Он лишний раз убедился, что капитан Александров не так прост. Если Александров столичная штучка и неразборчивая в связях фифа, как утверждала молва, то он — Архангел Гавриил. — Что-то тут не то, — выдохнул генерал, расставляя фигуры как было при появлении Александрова, чтобы продолжить прерванную партию, но вскоре поймал себя на том, что повторяет все действия капитана, проигрывая их партию еще раз. При этом с каждой минутой в штанах становилось все теснее, особенно когда он вспомнил тонкие пальцы с ухоженными, аккуратно подстриженными ногтями, трогающие эти самые фигурки всего несколько минут назад. — Проклятье! — генерал смахнул шахматы с доски, и они со стуком покатились по столику. — Что в этом мальчишке такого заставляет думать о нем раз за разом? Я же не зеленый юнец, охочий до секса! Сплетни по крепости не поползли ни через день, ни через два, и только когда женщины из деревень пришли и занялись уборкой помещений, а всех проштрафившихся солдат отправили готовить вторую конюшню, в крепости заговорили о пополнении, но при этом все терялись в догадках, кто это будет. Адъютант загадочно молчал и задирал нос, делая вид, что он в курсе всего, но молчит по приказу генерала, а капитан Александров… В его жизни практически ничего не изменилось. Все те же утренние тренировки, отсутствие в бане в офицерские дни и каменное выражение на лице, когда они с генералом пересекались по службе или в столовой. Обоз из столицы с фуражом, зерном, запрошенным оружием и порохом прибыл в крепость накануне появления пехотной сотни, склады оказались забиты под завязку, и капитан-интендант рапортовал начальству о том, что голодать зимой не будут ни люди, ни животные. Вновь прибывших солдат отправили в баню с дороги, а офицеры посетили ее на следующий день, знакомясь со старожилами в непринужденной обстановке за закусками и квасом. Конечно, многие предпочли бы что-нибудь покрепче, хотя бы пиво, но в отношении выпивки генерал был строг, так что пришлось довольствоваться квасом, но и этого хватило, чтобы языки развязались, передавая последние имперские сплетни. Сам генерал при этом не присутствовал, но последствия чужой невоздержанности не остались незамеченными. Началось все на следующее после офицерской бани утро. Генерал Гончаров с полковником Морозовым с раннего утра отправились в объезд границы, собираясь организовать дополнительные посты, а решать, что и как сделать, следовало на местах, не полагаясь даже на самые точные карты. Тем временем поручик Миронов вывел солдат на утреннюю разминку, а капитан-интендант Александров как раз с нее возвращался и имел несчастье столкнуться с ним нос к носу. — Ба, какие люди, — поручик Миронов радостно оскалился, приветливо раскинув руки, только в глазах его полыхнула злоба, а не радость. Мирослав замер, пытаясь понять, кто это и чего ожидать от неожиданной встречи. — И что же самая знатная шлюха столицы делает в приграничной крепости? Никак генеральскую постель греешь по высочайшему повелению?! И как оно? Славно обслуживает тебя наш гений тактики и стратегии? А то могу и я… Шедшие мимо солдаты остановились, прислушиваясь, да и местные стали подтягиваться, предчувствуя развлечение, и не ошиблись. После слов о шлюхе Мирослав оскалился и шагнул вперед, всем своим видом предупреждая о том, что не потерпит подобных высказываний, а когда Миронов вскользь упомянул генерала, да еще в таком похабном смысле, не выдержал и двинул кулаком по наглой морде, сворачивая нос злопыхателя набок. Миронов взвыл, заливаясь кровью, но не успокоился. Теперь с его губ слетал такой отборный мат, что кое-кто из солдат даже зааплодировал, впрочем, стоило офицерам оглянуться на звуки хлопков, как те смолкли, но народу на месте набирающего обороты скандала стало только больше. Миронов, уже мало что соображающий от ярости, кинулся на обидчика, но Мирослав увернулся от первого удара в голову, зато сам не промахнулся, и нахал получил с двух рук сначала в челюсть, потом в живот. Тут их растащили, но просто так окончиться все не могло. Разозленный Миронов прокричал вызов на дуэль, а капитан Александров принял его, прекрасно понимая, что против полного сил, здорового противника вряд ли выстоит, но девиз рода «Честь дороже жизни» был для него не пустым звуком. — В три часа пополудни на тренировочной площадке, — ответствовал Мирослав на приглашение к смерти, прикинув, что генерал и полковник со свитой вряд ли успеют к этому времени вернуться, а значит, им никто не помешает. — Мои секунданты свяжутся с вами по поводу оружия. — Сабли! — выкрикнул поручик Миронов, некрасиво брызжа слюной и пуская носом кровавые пузыри. — Я выбираю сабли, ублюдок, так что не надейся, второй раз ты от меня не уйдешь. За все с тобой поквитаюсь, подстилка императорская! Стоящие вокруг солдаты и офицеры оживились, перешептываясь. Об Александрове ходило много сплетен, но о том, что он состоял в любовной связи с самим императором, никто не слышал. Правда это или нет… По большому счету всех больше интересовала предстоящая дуэль, а о поводе для нее можно будет поговорить позже. Это только народная молва приписывает женщинам излишнее любопытство и желание поболтать. На деле же от свежей сплетни мало кто отказывается, а иные мужики, даже с седыми усами, не прочь перемыть косточки ближнему своему, не хуже базарных торговок. Пара младших офицеров предложила свои услуги капитану Александрову, на что он согласно кивнул. Собственно, ему было все равно, те или эти, а вот поручик Миронов никак не успокаивался. Когда Мирослав уже уходил, до него донеслись новые выкрики: — Думаешь, генерал твой успеет вернуться и спасти свою подстилку от позора? Да я тебя прилюдно отделаю как бог черепаху! Я тобой, как половой тряпкой… Пришлось ускорить шаги, иначе он не выдержал бы, вернулся и просто убил бы крикливую тварь. Ему было не интересно, какой зуб имел этот человек на брата, прощать подобное оскорбление никак нельзя. Его можно смыть только кровью. Мирослав в ярости влетел в свою комнату, едва не сбив с ног Егора. — Господи, Ваша Милость, что случилось? — слуга поднес воды тяжело дышащему Мирославу, а тот вцепился в стакан двумя руками и залпом осушил его, выдохнув: — Дуэль. — Господи Боже! — перекрестился Егор. — Как? С кем? А как же карцер? — С поручиком Мироновым. В три часа пополудни, поэтому мне нужен твой чудо-корешок. Без него, сам понимаешь, шансов у меня немного. А что касается карцера — так до него еще дожить надо. — Так нельзя же, Ваша Милость, корешок пить. Вчера только пили. Скоро очень. — Выхода у меня другого нет. Да и у тебя тоже. Успеешь к нужному времени заварить? — Успею, Ваша Милость. — Вот и ладно. А теперь давай мыться. Перед богом лучше всего предстать с чистой душой и телом. В данном случае о душе заботиться не время, так хоть о теле позабочусь. Мирослав рассчитал все правильно. К началу дуэли генерал со свитой и полковником еще не вернулись, и вмешаться и отправить забияк в карцер до боя никак не мог. Миронову подлечили к тому времени нос, но желание сквернословить, поливая грязью род Александровых, не остыло. Мирослав же, напротив, был сосредоточен, а сабля в его правой руке блестела так же холодно, как и взгляд. За спиной интенданта в кругу зрителей переминался с ноги на ногу его денщик, бормотавший молитвы одну за другой, только на мальчишку никто внимания не обращал. Зрители, собравшиеся на площадке, внимательно следили за противниками, оценивая шансы на победу каждого, и вскоре большинство присутствующих высказывались за победу интенданта, чем еще больше злили пришлого поручика. — Бой! — махнул рукой секундант, и противники устремились навстречу друг другу. Поручик Миронов использовал силу, напор, неукротимую ярость, раз за разом налетая на противника, словно волна на скалу, и так же как та волна, разбивался о непоколебимую стойкость Александрова. Мирослав старался отражать удары, изредка отступая, так как понимал: чем скорее противник выдохнется, тем больше у него шансов победить и остаться в живых. Боль в ноге он практически не чувствовал, но все же уверенности в том, что она не подведет в самый ответственный момент, не было, а значит, нужно поменьше прыгать и терять силы. Пусть прыгает тот, у кого мозгов не хватает. Поручик Миронов постепенно сдавал позиции. Дыхание его становилось все тяжелее, движения все медленнее, но он успел пару раз зацепить Мирослава. Первый порез был на руке, чуть выше локтя, но это действительно был лишь порез, только испортивший рубашку и вызвавший несколько капель крови, а вот вторая рана была серьезнее. Сабля противника после обманного выпада скользнула ниже, раня правый бок, поэтому Мирослав вскоре почувствовал, как постепенно накатывает слабость от кровопотери, благо, боли он практически не ощущал после чудо-корешка Егора. С противником нужно было решать сейчас, пока он еще в состоянии держаться на ногах и контролировать свое тело. Отбив очередную атаку, Мирослав атаковал сам, тесня поручика, делая один ложный выпад за другим, пока тот не ошибся, позволив сабле миновать защиту и впиться в грудь, нанося довольно тяжелую рану. Поняв, что это победа, Мирослав сделал два шага назад, внимательно следя за тем, как противник, хрипя что-то невнятное, опускается на колени, роняя саблю и хватаясь руками за грудь в тщетной попытке задержать кровь. К нему бросились секунданты и лекарь, уложили на спину, чтобы проверить насколько тяжело тот ранен и перевязать. Мирослава попытался обследовать Егор, только капитан жестом отказался. Егор смущенно отступил в сторону, понимая, что едва не раздел хозяина на глазах у сотни зрителей, а ведь там шрамы. Лучшего времени для появления в крепости генерала со свитой нельзя было и предположить. Солдаты мигом разлетелись в разные стороны, заслышав злобный генеральский рык, офицеры тоже попытались исчезнуть, но кто ж им даст. В результате двухминутного разбирательства капитан-интендант Александров получил приказ сдать оружие и был отправлен в карцер, а его противник, стонущий на манер умирающего, в лазарет, вплоть до дальнейших распоряжений. *** Ужин генералу Гончарову в кабинет принес адъютант. Накрыв маленький столик в углу, он тихой мышкой выскользнул прочь, не желая попасть под горячую руку командира. Стоило двери за ним закрыться, как карта, которую усиленно изучал генерал, полетела в одну сторону, а письменный прибор в другую. Хорошо хоть чернильница была походной непроливайкой, и коврам на полу и стенам ничего не угрожало, только перо жалобно хрустнуло, столкнувшись со стеной. Генерал вскочил и заметался по кабинету, решая важнейшую для себя дилемму на этот день: казнить или миловать? Случись подобная дуэль в походе – оба могли бы поплатиться головой за нарушение дисциплины в боевых условиях, чтобы другим задирам впредь неповадно было, но с одной стороны, войны нет, а с другой, обстановка на границе была приближена к боевой. Значит, обоих следовало примерно наказать, но… опять это проклятое «но», которое генерал терпеть не мог. Наказывать капитана Александрова, особенно после того, как ему передали едва ли не дословно причину ссоры, рука не поднималась. Он и сам бы не стерпел подобных слов в свой адрес, а уж оскорбление императора… Как бы то ни было, правда между императором и капитаном Александровым что-то было или нет, мерзавец действительно заслуживал трепки за то, что позволил себе такие высказывания при подчиненных. Как они за таким командиром в бой должны идти? Однако воинский закон о нарушении дисциплины строг, без наказания никак нельзя было обойтись, чтобы избежать повторения, а это минимум десять плетей. Рапорт на Миронова генерал Гончаров уже написал, оставалось только отправить с нарочным, так что отставки ему не миновать, а вот Александров. Если бы свидетелями не была вся крепость, генерал готов был бы закрыть глаза на его выходку с дуэлью, а так… — Будь оно все трижды проклято! — одно из кресел полетело в стену и жалобно хрустнуло, развалившись. Адъютант за стеной вжал голову в плечи и украдкой перекрестился. Еще никогда он не видел генерала в такой ярости. — Вот это маниакальное стремление к дисциплине, — прошептал адъютант и начал прикидывать, как скоро он сможет перевестись в другое место, если отправит прошение о переводе прямо завтра, а то мало ли что.