Дороже жизни

Мирослав прекрасно осознавал свое положение. Такое нарушение дисциплины, как дуэль между офицерами, не могло остаться безнаказанным. В лучшем случае это десять плетей, в худшем… А вот об этом думать не хотелось. Раны его так никто и не обработал. Та, что на руке, не беспокоила, а вот на правом боку к вечеру начала ощутимо ныть, видимо питье из чудо-корня прекратило свое действие. Мирослава начало знобить, то ли из-за кровопотери, то ли от того, что из одежды на нем были лишь форменные брюки и тонкая батистовая рубашка, в которой он и сражался на дуэли, чтобы ничего не стесняло движения, а в карцере, расположенном в подвале, было прохладно и сыро. Когда ему принесли ужин, Мирослав попросил одеяло, и дежурный солдат быстро исполнил требуемое. При этом в глазах рядового Мирослав с удивлением увидел уважение и даже восхищение своей скромной персоной. Солдат поведал Мирославу о состоянии здоровья его противника, а вот на просьбу позвать Егора ответил отказом и долго извинялся за это, не смея нарушить приказ. Зато он вызвался принести от Егора нужные мази и настойки, как только сменится с дежурства, и через два часа Мирослав получил практически все необходимое для раны и питье, успокоившее боль. Рубашка присохла к ране на боку, так что пришлось воспользоваться водой, отдирая ее. Это вызвало новое кровотечение, но не обильное, а вот о бинтах никто не подумал, поэтому пришлось оторвать правый рукав, сооружая что-то наподобие повязки. К тому времени дергающая боль понемногу стихла, и Мирослав, завернувшись в одеяло и устроившись максимально удобно на жестком соломенном матрасе, провалился в сон. Завтрак утром он не получил, только кувшин с водой и чашку с горькой настойкой от Егора. На его удивленный взгляд дежурный пояснил, что экзекуция назначена на утро, сразу после завтрака, и лучше господину капитану пока воздержаться от приема пищи. Видимо, питье Егора хорошо действовало не только на боль, поскольку, услышав о скором наказании, Мирослав ничуть не заволновался. Он равнодушно пожал плечами, понимая, изменить что-либо не в его силах. Выпил принесенное питье, морщась от горечи, и, завернувшись вновь в одеяло, решил еще немного поспать. Спокойно спящим его и застал конвой, присланный для препровождения к месту наказания. Будили его вежливо, обратившись по званию и легко тронув за плечо, а когда Мирослав открыл глаза, конвойные отдали ему честь, приглашая следовать за ними. У конюшен, где должно было состояться наказание, собрались жители едва ли не всей крепости. Мирослав шел к месту наказания, гордо подняв голову и прижимая согнутую правую руку к раненому боку, чтобы зря не тревожить рану, а в кулаке правой руки он сжимал кусок свернутой кожи размером с палец. Его тайком сунул один из конвойных, посоветовав сжать зубами, когда будут пороть. В ответ Мирослав благодарно кивнул, прекрасно понимая, не испытывай солдаты к нему уважения, ни одеяла, ни питья, ни какой-либо другой заботы с их стороны ему было бы не видать как своих ушей. За что он заслужил это уважение? Ответа не было. Не за дуэль же. По здравому размышлению это была глупость, а не подвиг, но спрашивать о причинах неудобно, да и некогда. Перед Мирославом и его конвоем все расступались, храня угрюмое молчание. Он оказался у «позорного столба», рядом остановился генерал Гончаров, бросивший на интенданта странный, тревожный взгляд, и лично зачитал обвинение и приговор — десять ударов… ремнем. Мирослав даже вздрогнул, услыхав слово «ремень». Он ожидал кнута, а тут… Ни слова не говоря. Мирослав начал расстегивать пуговицы на рубашке, и только тут вспомнил о шрамах. Сняв рубашку полностью, он откроет на всеобщее обозрение левую руку и бок, а демонстрировать свое уродство не хотелось категорически. На мгновение заколебавшись, Мирослав сбросил рубашку с правого плеча, так чтобы она повисла слева вроде гусарского ментика, и замер, надеясь, что этого хватит. Спина же оголена, пусть и не полностью, а то, что орудие наказания может превратить остатки рубашки в откровенное рванье — это уже такие мелочи. Мирослав сунул руки в петли и ухватился за них покрепче, не дожидаясь, пока его начнут привязывать. Главное, чтобы ему позволили так своевольничать. Вздохнув, Мирослав бросил вопросительный взгляд на отошедшего в сторону генерала, но тот, нахмурившись, не смотрел в лицо, а разглядывал что-то ниже. К Мирославу подошел экзекутор, сжимавший в руках широкий ремень, но генерал вдруг решительно двинулся обратно к «позорному столбу» и выкрикнул: — Стой! Мирослав замер, удивленно глядя на генерала, а тот, остановившись рядом, прикоснулся к коже на боку рядом с раной. — Почему мне не доложили о ранении? К лекарю. Немедленно. Наказание откладывается вплоть до полного выздоровления. Разойтись. Мирославу на мгновение показалось, что генерал Гончаров облегченно выдохнул, отдавая приказ, но мотнул головой, отгоняя странные мысли. Скорее всего, он собственный выдох принял за генеральский. Да и солдаты сразу загомонили, одобряя решение генерала. Гончаров вновь бросил на Мирослава странный взгляд и покинул площадку для наказаний, а к интенданту подскочил Егор, аж светящийся от удовольствия, словно начищенный до зеркального блеска медный чайник. — Пойдемте, Ваша Милость, к лекарям в лазарет, а то, я смотрю, рана ваша нехорошая. Воспалилась по краям, надо бы обработать, да и зашить не помешает, а то шрам страшный останется, — Егор помог Мирославу натянуть остатки рубашки на плечи и, подхватив под руку, повел в лекарское крыло. Прежде чем приступить к чистке и штопке раны, Мирослава напоили маковым отваром, хоть он и возражал поначалу. Дальнейшее слилось для него в череду ярких картинок, изредка выныривающих из туманной серости. Он смутно помнил, как возились с его раной лекарь с помощником, потом возле его койки оказались офицеры, что-то говорившие ему, жавшие руку, и в этой руке оказался бокал с вином. Мирослав поздно понял, что это вино, а не вода, выпив большую часть двумя жадными глотками, очень уж пить хотелось, и сообразил, что именно пил. После этого корчить из себя невинность было бы, по меньшей мере, глупо, он допил вино и благодарно улыбнулся, не очень-то понимая кому и для чего. Какое-то время рядом еще звучали разговоры, но постепенно они растворились в воздухе вместе с посетителями, и рядом возникло лицо генерала. Он был чем-то обеспокоен, хмурился, даже верхняя пуговичка воротника на мундире была расстегнута, хотя генерал себе такого никогда не позволял. Генерал протянул руку, чтобы пощупать его лоб, и Мирослав удивился, до чего же у него странная фантазия. Или сон? Нет, во сне лица никогда не было видно. — Что? — переспросил генерал. — Во сне ты подходил сзади и обнимал, а лица никогда не было видно. Только тепло твое ощущалось, ведь ты был без мундира. А теперь в мундире. Сердишься на меня? — Мирослав протянул правую руку и принялся расстегивать позолоченные пуговицы одну за другой, пока на его пальцы не легла ладонь, останавливая. — Что ты делаешь? — Хочу почувствовать твое тепло рядом. — Тебе разве холодно? — Да, — выдохнул Мирослав, потянувшись к генералу и обвивая его руками, чтобы прижаться всем телом, утягивая за собой на кровать. — С тех пор, как увидел тебя зимой на карнавале в императорском дворце, так и не могу забыть. Ты такой красивый. Мирослав благоговейно потерся щекой о плечо, поморщился от того, что жесткое сукно и эполет с золотыми шнурами неприятно царапали кожу, и решительно стал стаскивать с Гончарова мундир, продолжая признаваться: — Знаешь, как я хотел, чтобы ты хоть раз взглянул на меня? Только ты меня не замечал, и тогда я решил, что стану воином, достойным тебя. Хотел пойти в армию, но отец возражал, говорил, что я еще молод. Я все ждал, ждал, а потом война. И вот теперь я калека. Зачем тебе калека? Мирослав почувствовал, как по щеке побежала горячая капля, и решительно смахнул ее. — Я не буду плакать. Не имею права. Я воин. Пусть и покалеченный. Честь дороже жизни — это наш родовой девиз. Ты знал? Теперь знаешь. Только честь — это не все. Любовь тоже дороже жизни. — Не всегда, — попытался возразить генерал, отстраняясь, но Мирослав решительно потянул его обратно, для надежности закинув на него руку и ногу, чтобы не сбежал. — Возьми меня. Хочу почувствовать, как это – стать твоим. Или тебе противно? — Не противно, — Павел Гончаров провел ладонью по волосам опьяневшего подчиненного, сожалея о том, что такой разговор состоялся у них именно сейчас. — Шрамы — украшение мужчины, ведь они свидетели доблести. Ты сейчас плохо понимаешь, что говоришь, и уж совсем не понимаешь, что именно предлагаешь. Я слишком уважаю тебя, чтобы воспользоваться твоим состоянием. — Жаль, — еще успел пробормотать Мирослав, окончательно проваливаясь в сон, — значит, и в мире Морфея я останусь один, как в жизни. — Не останешься. Гончаров лежал рядом с капитаном Александровым на узкой койке в лазарете. Его мундир валялся где-то на полу у кровати, сброшенный туда нетрезвым подчиненным, а сам он мирно спал, уткнувшись в плечо генералу. Павел Гончаров пребывал в смятении. Чего он никак не ожидал, являясь в лазарет перед самым отбоем, так это подобных откровений со стороны капитана Александрова. Он даже имя его плохо помнил. Родамир? Родислав? Да, вроде Родислав. Ему всегда было легче запоминать звания и фамилии, чем имена. Ну не вязались у него имена с людьми, если это были его подчиненные. Имена существовали для друзей и знакомых, так ему легче было переживать уход… гибель тех, кто выполнял его приказы на фронте. Солдаты, сержанты, ефрейторы, корнеты, капитаны… Сколько их полегло на той войне, а сколько еще поляжет в будущем, пока соседи не устанут проверять, как далеко может зайти их жажда наживы. С капитаном… С Родиславом с самого начала все было не так. Еще до своего прибытия в крепость он вызывал в Павле чувство неприязни, стоило только ему прочесть письмо от вдовствующей императрицы-матери. Гулена и повеса, соблазнивший молодого императора, задуривший ему голову, рвущийся к власти через постель, — это все было о нем, о Родиславе, а еще там была просьба показать недостойному повесе, что жизнь — это не только развлечение. Генералу нужен был интендант, ответственный и грамотный, а вместо него присылали развратника и безответственного мальчишку. И вот он прибыл. Усталый и какой-то… погасший, измученный. В ту первую встречу Гончаров был особенно жесток. Дал задание, прекрасно понимая, что вряд ли капитан Александров сможет полноценно его выполнить, ведь там нужен был не столичный спесивец, а человек способный договариваться, но утром генерал был удивлен и посрамлен в своих ожиданиях. Леший, самый строптивый конь приграничья, отказался играть отведенную ему роль, и капитана, взобравшегося в седло с явным трудом, не сбросил, а слегка показал свой нрав и послушно потрусил в нужном направлении. Вечером генерал получил доклад от сопровождающих капитана солдат и удивился во второй раз; утром получил полный список всего, что будет закуплено и получено как десятина от деревень, да еще с расчетами сумм и возможностей дополнительных закупок, и лишился дара речи. Пришлось напоминать себе, что это не тот подчиненный, которого можно было похвалить за старание, поэтому он мелочно прицепился к недостаточно выполненному заданию и, нарявкав для острастки, отправил капитана Александрова работать дальше. И тот пошел, не попытавшись вытребовать для себя каких-то привилегий или послаблений, как поступил бы любой столичный баловень. Он на совесть выполнял свою работу, а потом случилось нападение. Гончаров корил себя за то, что расслабился, утерял бдительность за два года мирной жизни, вот и прошляпил вражескую многоходовку. Тогда крепость отстояли чудом, врагов от границы отогнали, показав, что они все еще грозная сила, а попутно генерал предложил императору проект по возрождению магических школ в империи. Врага надо бить его оружием. Ведь если бы не мальчишка, упрямо доказывающий, что на том берегу стоят чужие войска, он был бы разгромлен и, скорее всего, сам остался бы на поле боя, поскольку ни о каком плене и речи быть не могло. Тогда, поверив ребенку, он спас своих людей, а когда вернулся в крепость, так и незахваченную врагами — понял, что родился во второй раз. Воплоти Норды свой замысел, и все, что осталось бы прославленному генералу — пуля в лоб, чтобы избежать позора. И только спустя пару дней после той схватки Гончаров узнал о роли, которую сыграл в его судьбе капитан Александров. Можно сказать, не покривив душой, что тот своему генералу жизнь спас. А предрассветные занятия на площадке? Генерал Гончаров покосился на шрамы, хорошо видимые в тусклом свете ночника над кроватью. Больше всего это походило на страшные, едва затянувшиеся ожоги: левая рука от локтя до плеча, само плечо, ключица, левый бок. Дальше было не видно под одеялом, но судя по тому, как хромал время от времени Родислав, бедро и нога несли на себе такие же, а может, и более тяжелые отметины. И вот с такими ранами он ездил верхом и ходил на тренировки. Павел Гончаров мог только предположить, каких усилий от Родислава это требовало, какую боль он испытывал, но все же не сдавался. Не сдавался и не желал показывать свою боль кому-либо. Поэтому он и бани со всеми не посещал, да и от остальных офицеров и солдат старался держаться подальше. Многие, как и сам Гончаров, поначалу считали это типичной линией поведения столичного сноба, не желающего общаться с теми, кто был ниже его по происхождению, но теперь, в свете новой информации, все виделось иначе. То, что раньше принимали за снобизм, было лишь желанием защититься. Не гордыня, но гордость! Как он говорил? Честь дороже жизни? Глядя на этого человека, на его поступки, можно было поверить, что честь для него не пустой звук, и от этого в душе боевого генерала все переворачивалось, и сердце пело так сладко, словно он встретил родственную душу. А может, правда, встретил? Так, размышляя, генерал и не заметил, как заснул. Разбудил их обоих заглянувший в палату лекарь, пожелавший с утра посетить пациента. Нет, лекарь ничего не сказал, и совсем не ругался. Он тихо ахнул, поняв, кого видит в одной койке с раненым, и выскочил из палаты, плотно притворив за собой дверь. Вот этот тихий стук и вырвал их из царства Морфея. Мирослав в первое мгновение вообще не понял, кого обнимает, решил спросонок, что это брат с ним заснул на одной кровати, и хотел было пожелать тому доброго утра, когда поднял голову, улыбаясь, и взглянул в лицо… — Ваша Светлость? Что вы?.. Как?.. — Растерянный Мирослав повыше потянул одеяло, стремясь скрыть от посторонних глаз шрамы, а генерал, не менее смущенный тем, что его застали в такой пикантной обстановке, потер ладонями лицо и пробормотал, стремясь шуткой замять неловкость ситуации: — Дожился. На старости лет стану причиной сплетен, потому что провел ночь в кровати столичного… мальчика. Шутку Мирослав не понял. Слова генерала резанули ножом по сердцу, поскольку он услыхал в них совсем другой подтекст. Растерянность первых мгновений сменилась холодностью оскорбленного человека, тем более в голове начали всплывать моменты его вчерашнего пьяного бреда, оказавшегося вполне реальным. От этого стало невероятно стыдно. Сам себя предлагал, как доступная… — Столичной фифы, хотели вы сказать, Ваша Светлость. Или столичной шлюхи? Таким ведь вы меня считали? — Что? — Гончаров был ошарашен такой отповедью. — Я не то хотел сказать. Ты все не так понял. — Все я правильно понял, — Мирослав поднялся, придерживая на себе одеяло. — Все правильно. Я вчера еще раз нарушил вашу хваленую дисциплину, за что и поплатился. Впредь умнее буду. Разрешите идти? Мирослав быстро устремился к двери, но уйти просто так ему не дали. Генерал догнал его, когда Мирослав взялся за ручку, и не дал открыть дверь, подперев рукой. — Капитан Александров… Родислав, стой. Услыхав имя брата, Мирослав вздрогнул, понимая, что едва не раскрыл себя, но видеть презрение в глазах того, кто был дороже жизни — невыносимо! — Каюсь. Поначалу я поверил сплетням о тебе. Поверил и хотел, чтобы ты как можно скорее убрался из моей крепости, поскольку опасался, что ты и тут начнешь вести себя… более чем свободно. Это грозило множеством проблем, ведь такой человек запросто мог поссорить офицеров, заигрывая то с одним, то с другим. Да и солдат всех перебаламутить. Это сведет на нет всю дисциплину в крепости, а ведь враги совсем рядом, ты и сам был тому свидетелем. Дай мы слабину – и они вновь окажутся на нашей земле. Поэтому я хотел избавиться от тебя. Хотел. Раньше хотел, но не теперь. Ты показал себя прекрасным офицером, грамотным, мужественным, сильным. На такого человека можно положиться и в бою, и в мирной жизни. Поэтому я… — генерал замялся на мгновение, а потом решительно выдохнул: — Я предлагаю тебе стать моим партнером. — Что? Вы… Ты… Вы… — Мирослав ошеломленно открывал рот, не в силах выдавить из себя что-то более осмысленное. — Это… шутка? — Нет. Я никогда не позволил бы себе шутить подобным образом. Вчера утром я понял, что ты ранен, и готов был собственными руками придушить поручика Миронова. Рана — это лучший способ прекратить экзекуцию, я чуть не закричал от радости. Ты вчера вечером признался мне в любви, я не знал, что ответить, растерялся, но сегодня… сейчас, я готов ответить. Я еще не уверен, что люблю тебя. Прости, но меня растили в казарме и все эти амуры — не мое. Но если ты решишь несмотря на мой скверный характер и полное неумение ухаживать связать со мной свою жизнь — я согласен стать твоим партнером. Твоей парой. Мирослав не отрываясь смотрел в лицо Павлу, пытаясь по глазам и мимике прочесть серьезность намерений, но ничего кроме уверенности в принятом решении не находил. — Но… у меня шрамы, — едва слышно пробормотал Мирослав, не находя более серьезной причины для отказа. — Что значат какие-то шрамы для человека, не раз глядевшего в глаза смерти. Единственное, что я чувствую, когда смотрю на них — сожаление от того, что такое совершенное творение Господа нашего было испорчено чужой волей. Это был пожар? Несчастный случай? Мирослав открыл было рот, чтобы ответить, но вспомнил об обещании брату не выдавать их обман, пока тот сам не разрешит ему во всем признаться, а потому он только и мог отрицательно покачать головой: — Не спрашивай. Я не могу тебе ответить правду, пока, а врать не хочу и не могу. — Я понял. Согласен подождать, а… — что хотел сказать Павел, так и осталось для Мирослава загадкой, его прервал звук горна играющего за окном побудку. Павел Гончаров поморщился, недовольно поглядел на улицу, и закончил совсем не так, как хотел: — А пока мы расходимся. Ты в кровать, я на службу. Встретимся вечером, тогда и поговорим. Мирослав послушно вернулся в кровать, укутался в одеяло и счастливо улыбнулся, глядя, как генерал пытается отряхнуть измятый мундир. Павел и сам улыбался, представляя себе, что может у них сложиться при должной удаче. — До вечера, — вернувшись к кровати, Павел чмокнул Мирослава в лоб, — поправляйся. И не пей больше. — Не буду, — пообещал окрыленный надеждой Мирослав.