Ссоры, дружба, привязанность

      Он живой и он светится. Рэки действительно сравним с солнцем, таким ярким и тëплым, что Ланга порой начинает сомневаться, что такое вообще может существовать. Каян шепчет на ухо секреты, слова восхищения и обожания, смеëтся громко и звонко. Хасегава с трудом сдерживается, чтобы не купить себе на последние карманные деньги небольшие беруши, просто так, чтобы хоть чуток приглушить звуки, рвущиеся из одноклассника с чересчур большой громкостью. Смотреть же на рыжеволосого ещë сложнее, для этого очки нужны, такие, солнцезащитные, с тëмными-тëмными толстыми стеклами, чтобы ненароком не ослепнуть от ярких, словно бы солнечных световых лучей. Они скачут шустрыми зайчиками по всему скейтпарку, резво перепрыгивают с места на место, дразнят шутливо, до веселья заманчиво. И в то же время, отводить взгляд от юноши вовсе не получается, да и не хочется, собственно. Улыбка Рэки открытая, сияющая во все тридцать два ещë чудом не выбитых от падений со скейта зуба. Канадец, глядя на неë, даже, кажется, перестает дышать, да и зачем ему, зачем всем остальным, если Каян в сто тысяч раз больше похож на живого, чем любой другой человек. В эти моменты Ланга чувствует себя влюбчивым наивным мальчишкой, поймавшим причудливый блик, яркое зарево в волосах незнакомца. Вот только Каян не незнакомец вовсе, да и Хасегава сам не ребёнок, а значит всему этому свечению упорно должен противостоять, но вот только от чего-то не может, снова не хочет, наверное. Рэки, без привычной синей повязки на лбу, мрачный, поникший, весь покрытый ссадинами да ушибами, стоит под дождëм где-то на перекрёстке и кричит, срывая голос, и едва ли не рыдает от отчаяния. Его шевелюра мокрая, потемневшая, взъерошенная. В ней до сих пор можно найти блики света, если постараться, только теперь далеко не настоящего, обычного, безмерно далекого от былого прекрасного великолепия, в его волосах, в нëм самом поселившегося. Каян всë ещë существует, такой же реальный, почти что как и всегда, настолько, что даже слишком. Словно кто-то внезапно, абсолютно неожиданно, переделал его в картонного персонажа чëртовой антиутопии из самого что ни на есть счастливого флаффа. Ланге это до жути не нравится, он не успевает привыкнуть, точно так же, как человеческие глаза, не успевающие свыкнуться с внезапно выключенным освещением, не различают очертания предметов в знакомой комнате. Через чур резко, мгновенно. Фонари на ночной улице постепенно гаснут, намного позже, чем это делает, и куда более предсказуемо. Циферблат наручных часов уже давно указывает короткой стрелкой на коварное число двенадцать. Хасегава смотрит на друга как раньше, с той же детской доверчивостью, бесхитростно, но видит только одно: Он живой и он, кажется, потух.