Сломленная / Broken

      Часть первая: Делиться — это не забота.       Нарцисса Блэк Малфой любила своего сына, и Гермиона поняла это сразу, как только села.       Она души в нем не чаяла, когда он говорил или делал что-то приятное, ругала его, когда он вел себя как придурок, с которым была знакома Гермиона, и гордо улыбалась, когда он говорил по ее настоянию и к его очевидному раздражению о своей работе и многих достижениях.       Гермиона ела свой пирог с патокой и пыталась слушать, но ее мозг был на пределе. Один день, четыре беседы с четырьмя однокурсниками; все они изменились к лучшему. И где же Гермиона? На том же месте, где она была в восемнадцать лет: потерянная, страдающая, виноватая и лишенная цели.       Малфой вырос из пепла перепуганного мальчика, которого она видела в гостиной поместья, в зрелого, но слишком самоуверенного мужчину. Как она ни старалась, она не могла смотреть на него как на скользкого мерзавца из школы. Нет, все, что она видела, когда смотрела на него, был мужчина, который когда-то был мальчиком-мальчиком, солгавший об их личностях большой личной ценой и спасший их жизни. Гермиона чуть не съежилась от этого воспоминания, и отодвинула его в темные уголки своего сознания, где оно присоединилось ко всем другим болезненным воспоминаниям из ее прошлого.       Это было ужасное время для всех них, она не забыла про слухи о гневе Волдеморта после того, как они сбежали, и знала, что женщине и ее сыну, сидевшим с ней, повезло, что они остались живы и были на свободе. Гермиона была рада видеть, что, по крайней мере, на каком-то уровне война изменила их к лучшему.       — Можно мне ложечку твоего пирога с Баноффи, Драко, милый? — спросила миссис Малфой с улыбкой.       — Нет.       Первые двадцать минут после того, как она присоединилась к ним, они провели, праздно слушая их пустую болтовню на различные темы, начиная от красоты древних рун и заканчивая назначением образцов. Было легко игнорировать расчетливые взгляды Малфоя, но в глубине души Гермиона была параноиком до неприкрытой тревоги. Приглашение Малфоя на десерт было ловушкой. Она знала это. Неизвестно, на что они были способны.       Она так долго ждала, когда ловушка захлопнется, что задалась вопросом, захлопнется ли она вообще.       Возможно, их намерения были благородными.       По крайней мере, Нарциссы.       Гермиона заерзала на стуле. Даже после того, как она поняла, что они не собирались ее допрашивать, она все еще чувствовала себя напряженной и несчастной. Глубокое смущение, вызванное инцидентом с Гарри, сделало ее хрупкой и беспокойной, а разговор с Пэнси оставил ее уязвимой. И хотя она была невероятно утомлена, Гермиона держалась настороже и никогда не показывала своих истинных чувств. Она говорила уверенно, когда к ней обращались, и высказывала свое мнение, когда ее спрашивали, но оставалась задумчивой и тихой в течение остального времени. Храбрый вид, который она выставила, начинал причинять боль.       — Пожалуйста, дорогой, — миссис Малфой улыбнулась сыну.       — Нет, — повторил Малфой и закатил глаза. С безупречными манерами он съел еще одну ложку своего пирога.       Уголки ее губ проиграли борьбу и нахмурились.       — Почему нет?       — Потому что каждый раз, когда я позволяю тебе откусить кусочек, ты съедаешь остальное.       Если бы Провидец сказал ей вчера, что через двадцать четыре часа она будет сидеть на публике с Нарциссой и Драко Малфоем, есть пирог с патокой, слушая, как они препираются из-за отказа Малфоя поделиться своим пирогом с Баноффи, она бы рассмеялась этому человеку в лицо и послала куда подальше.       — О, не говори так. Кто съел весь торт «Опера», прежде чем кто-либо другой смог взять кусочек?       Несмотря на ее беспокойство, слушать, как они спорят, как будто не замечали ее присутствия, было комично.       Малфой нахмурился.       — Мне было десять, мама. Почему ты выкапываешь каждое воспоминание и бросаешь его мне в лицо?       — Потому что, — ответила она с легкой застенчивостью в голосе и глазах. — Это получается у меня лучше всего.       Он пробормотал что-то себе под нос, что было невежливо, прежде чем сосредоточился на десерте. Они были странными… И все же такими настоящими. Реальными. Семьей. Горько-сладкая боль ударила ее прямо в грудь, и ее легкая улыбка исчезла, превратившись в ничто. У нее больше не было семьи.       Она чуть не задохнулась.       — О, не будь эгоистом, всего один кусочек, — фыркнула миссис Малфой.       Они спорили из-за мелочи, и у них были незрелые моменты, но они любили и уважали друг друга, и у них были проблемы, как и у всех остальных. Война изменила их к лучшему, но у них, вероятно, были и свои причины для этих изменений. Более чем вероятно, что Малфои изменили свои элитарные взгляды и убеждения о статусе крови, чтобы помочь восстановить семейное имя в теперь более терпимом волшебном обществе. В этом был смысл. Больше смысла, чем в том, что они менялись по какой-то альтруистической причине.       Альтруизм был сильно переоценен.       Гермиона посмотрела на свой недоеденный пирог и кое в чем призналась самой себе. Несмотря на ее осторожность и тот факт, что она знала, что намерения Малфоя были менее чем благородными, их приглашение, вероятно, было одной из самых приятных вещей, которую кто-либо сделал для нее с тех пор, как она вернулась.       — Как твой пирог с патокой, Гермиона? — спросила женщина.       Она успешно украла кусочек десерта своего сына и продолжила конфисковывать всю тарелку, как и было предсказано. Малфой все еще горько ворчал себе под нос, пока дулся — по-мужски, конечно.       — Замечательно, миссис Малфой.       — О, зови меня Нарцисса.       Гермиона замерла.       Бровь Малфоя вскочила.       На несколько напряженных мгновений воцарилась тишина.       Ей было все равно, насколько они реальны, но она ни за что на свете не расслабилась бы настолько, чтобы называть ее Нарциссой. Она просто не могла этого сделать. Между ними были все еще очень четкие границы. Реплики, которые она не могла игнорировать просто из вежливости. Это была сестра женщины, которая безжалостно пытала ее. Да, Гермиона пришла в себя, но мысль о том, чтобы быть кем-то, кроме как вежливой с ней, определенно не приходила в голову.       К сожалению, миссис Малфой смотрела на нее выжидающе, так тепло, что ей стало больно.       — Я просто хотела бы поблагодарить Вас, — она на мгновение уставилась в свою тарелку, пытаясь успокоить нервы, прежде чем закончить. — Спасибо за приглашение. Это было очень любезно с вашей стороны. И в этом не было необходимости.       — О, — она отмахнулась. — Не благодари меня, благодари Драко. Это была его идея пригласить тебя.       Малфой побледнел, напрягся и уронил ложку на белую скатерть. Выражение его лица подтвердило слова миссис Малфой. К счастью для нее, она была занята поеданием своего десерта, потому что если бы не это, она бы подавилась своим пирогом с патокой.       Она медленно перевела взгляд на блондина, сидевшего слева. Она не была глупой. Она не могла и не позволила бы себе поверить, что он пригласил ее по доброте душевной; это было бы слишком хорошо, чтобы быть правдой. В конце концов, он все еще оставался Драко Малфоем: война сделала его терпимым и менее высокомерным, но она не превратила его в святого. Она ни разу не ослабила свою защиту с ними, и отчасти он был тому причиной. Она знала его мотивы, знала их, как только он попросил ее присоединиться к ним, и тщательно следила за своими словами и действиями, потому что знала, что он наблюдает за ней, как врач за своим пациентом.       — Давай поговорим о том, кто или что заставило тебя бежать в Италию.       Гермиона надеялась, что он не заметил ее панической реакции, прежде чем она спрятала свои эмоции и набросилась на него в жалкой попытке закончить разговор. На самом деле Гермиона согласилась присоединиться к ним за десертом только для того, чтобы заткнуть ему рот, но у нее было подозрение, что немного болтовни с Малфоем и его матерью было недостаточно, чтобы отвлечь его любопытство.       Но сегодня это был еще не конец.       Только начало.       Хотя она прекрасно скрывала это за фасадом уверенности, она беспокоилась о каждом сказанном слове и следила за тем, чтобы ее ответы были достаточно расплывчатыми, чтобы он не читал в них слишком много, но не настолько, чтобы они это понимали. Но, конечно, она быстро стерла это ошеломленное выражение со своего лица, потому что ей предстояло сыграть свою роль, и отвисшая челюсть не совсем вписывалась в нее.       — Но ты…       Он не дал ей договорить.       Малфой бросил на Гермиону такой суровый взгляд, что она вспомнила, как на втором курсе он впервые назвал ее Грязнокровкой. Его слова не были такими резкими, как его взгляд; на самом деле, они были довольно спокойными и разумными.       — Ты правда думаешь, что пришла бы, если бы я сказал, что это я приглашаю тебя?       Хорошая мысль.       — Полагаю, что нет.       — Но ты рада, что пришла к нам на десерт? — Нарцисса, как ни странно, смотрела с надеждой.       Это было странно.       Честно говоря, Гермиона чувствовала себя довольно странно.       — Сначала я была немного насторожена, но я не жалею, что приняла приглашение.       Нарцисса выглядела довольной до такой степени, что Малфой бросил на свою мать странный взгляд, которого Гермиона не поняла — хотя она не понимала ни одного из его взглядов с самого начала. Этот взгляд, казалось, спровоцировал невербальный разговор между матерью и сыном, за которым она подозрительно наблюдала, доедая лучший пирог с патокой, который когда-либо пробовала.       Он закончился твердым взглядом Нарциссы, который превратился в улыбку, когда она посмотрела на Гермиону.       — Ну, нам тоже было приятно отведать с тобой десерт, верно, Драко? — подзадорила она его улыбкой, слишком веселой, чтобы в ней не было злобы.       — Конечно, — сказал он. Должно быть, ему было нелегко вести себя прилично.       Ей хотелось рассмеяться над неловким выражением его лица, но она чувствовала себя точно так же, как он выглядел.       Пока он пил воду, Гермиона впервые обратила внимание на Малфоя. В школе, по крайней мере, до падения своего отца на пятом курсе, он ходил по коридорам с таким самодовольством, что некоторые девочки находили его привлекательным. Гермиона никогда не понимала его привлекательности; она почти никогда не видела его без насмешки на лице и ненависти на языке. Но он уже был взрослым, и она должна была помнить, что даже такие люди, как Драко Малфой, способны меняться.       Он был одет в серые брюки и кремовую рубашку с короткими рукавами. Чопорная и правильная, как всегда. Он сделал прическу в стиле, который она видела у мужской модели в магловском журнале, и это выглядело довольно хорошо на нем, просто потрясающе. Он выглядел прекрасно, и она прикусила себе язык, прежде чем призналась в этом вслух. Судя по тому, как он ухмылялся каждой глазеющей на него женщине, он знал, что хорошо выглядит.       Ну конечно.       — Итак, Гермиона, чем ты занимаешься? — спросила миссис Малфой.       — Я работаю на Разрушителей Проклятий. Вы слышали о такой компании?       — Да, конечно. Я нанимала их несколько лет назад, чтобы снять проклятие с кольца, которое мать Люциуса не хотела, чтобы я носила. Я слышала, что они чрезвычайно избирательны в отношении разрушителей проклятий, которых нанимают, так что ты, должно быть, очень хороша в том, что делаешь.       Она скромно пожала плечами.       — У меня не так уж плохо получается. Работа в Венецианском банке помогла мне отточить свои навыки, — она не хотела этого говорить, но, в общем-то, это не имело значения. Очевидно, все знали, что она работала в банке в Италии; это не было большим секретом.       Миссис Малфой вздохнула.       — Я не была в Венеции с детства. Ты плавала в море?       Гермиона яростно замотала головой.       — О, нет. Я не умею плавать.       — Ты не умеешь? — в ее голосе прозвучало явное удивление.       — Нет. Я так и не научилась. У меня никогда не было для этого особых причин.       Или времени.       — Тебе стоит попробовать. Мой сын — отличный пловец, — гордо заявила она, указывая на задумчивого сына. — Возможно, Драко мог бы… — глаза Гермионы распахнулись в ужасе, от осознания того, что прозвучит дальше, — научить тебя.       Малфой тут же поперхнулся своим напитком.       — Драко! — воскликнула Нарцисса, привлекая внимание к их столику.       Пока Малфой яростно кашлял в салфетку, Гермиона схватила палочку и, взмахнув запястьем, произнесла заклинание тишины. Малфой перестал задыхаться и бросил на нее благодарный взгляд, произнеся одними губами: «Спасибо». Потрясение от его благодарности лишила ее дара речи. Все, что она могла сделать — это молча кивнуть.       — С тобой все в порядке? — спросила его мать, явно обеспокоенная.       — Да. Вода попала не в то горло. Не беспокойся, я в порядке, — убедительно ответил он своей раздосадованной матери, и серые глаза переместились с нее на Гермиону, когда он спросил:       — Итак, каково было жить в Италии?       Гермиона прекрасно знала, что он делает. Сменить тему на что угодно с ужасных уроков плавания было лучшей идеей.       — Город очень красив и богат историей, как волшебной, так и маггловской, и хотя я прожила там более пяти лет, я не думаю, что узнала все. Было слишком много всего, а у меня никогда не было времени. Люди просто потрясающие; те, с которыми я регулярно работала, были очень терпеливы ко мне, пока я учила итальянский. Я думаю, они были шокированы тем, что я действительно попыталась это сделать, — и это была вторая честная вещь, которую она сказала в этот день.       Миссис Малфой заинтересовалась.       — Ты хорошо говоришь по-итальянски?       — Бегло.       — О, пожалуйста, скажи что-нибудь, — попросила она, в то время как ее сын молчал; выражение его лица было почти задумчивым. Гермиона знала, что задумчивый Малфой — это не очень хорошо.       Кивнув, Гермиона отбросила страх в сторону, подчинилась пожилой женщине и начала рассказывать басню Эзопа под названием «Лиса и виноград» на безупречном итальянском. В басне рассказывалось о лисе, которая безуспешно пыталась дотянуться до винограда, висевшего высоко на виноградной лозе. Она сдалась и отступила, сказав: «Виноград все равно кислый!».       Мораль этой истории: легко презирать то, чего у тебя нет.       Все началось немного грубо и неровно; она не говорила по-итальянски вслух более семи месяцев, но быстро вошла во вкус, уверенно рассказав короткую историю.       Она читала ее так много раз, что запомнила наизусть.       Все это время она наблюдала, как растет восхищение Нарциссы, хоть та и понятия не имела, о чем она говорит. Гермиона посмотрела на Малфоя, который, казалось, наблюдал за ней. Он выглядел смущенным некоторыми словами, которые она произнесла, и попросил ее повторить несколько вещей. Малфой знал итальянский? Это было для нее новостью. Все, что он говорил и делал сегодня, было для нее новостью.       Закончив, она сказала по-английски: «Конец».       Миссис Малфой захлопала в ладоши.       — О, это было прекрасно! Я не имею ни малейшего представления о том, что ты сказала но это было чудесно. Как ты думаешь, ты бы могла научить меня итальянскому? Я подумываю о том, чтобы поехать туда в отпуск в августе следующего года, и я хочу быть готовой.       — Конечно, — ответила Гермиона, не подумав.       О нет.       Хуже быть не могло. Хотя она могла бы брать уроки плавания у Драко Малфоя.       Учить миссис Малфой итальянскому — ничто по сравнению с этим. Кроме того, чем больше она говорила, тем спокойнее становилась Гермиона. И тем больше она становилась к ней неравнодушна. До «нравится» дело не дошло, но со временем может. Миссис Малфой была приятной, вежливой и больше всего походила на мать, которая была рядом с ней долгое время.       Это было приятно.       Отбросив свои первоначальные сожаления, она сказала:       — Просто дайте мне знать, когда захотите начать, и я буду рада учить вас.       Гермиона задумалась, знал ли Малфой, как ему повезло, что она все еще была в его жизни. Наверное, нет. Это опечалило ее.       Она склонила голову набок и спросила:       — Ты говоришь по-итальянски?       Малфой скорчил гримасу.       — Я знаю много слов и могу написать их лучше, чем понимаю, но я далеко не бегло говорю.       — Кто тебя научил?       — Блейз, но, по-видимому, он ужасный учитель, — продолжил он, бросив быстрый взгляд.       После минутного замешательства, пока она попыталась вспомнить это имя, она, наконец, нашла нужное.       — Забини? Аврор? — он кивнул.       Она видела его в отделе авроров несколько недель назад, и он действительно завел с ней разговор о жизни в Италии. До него доходили слухи, и было приятно поговорить о стране, а не о том, почему она уехала. Он только что вернулся с секретной миссии в Польше и выглядел довольно измученным, но все же все еще привлекательным, по словам нескольких наглых ведьм. Гермиона и за миллион лет не догадалась бы, что Блейз Забини оказался бы исключительным аврором, но все было возможно, верно?       Он оказался совсем не таким, как она ожидала. Он рассказал ей о своем пребывании в Лодзе, ну, о той части, о которой он мог рассказать, и провел мини-демонстрацию польского языка, который знал. Это было очень плохо, но она улыбнулась его попыткам. Она рассказала ему о своем историческом визите в Варшаву на саммит послов, на который ее отправила маггловская школа, когда ей было десять лет. Он, казалось, искренне интересовался ее приключениями в Польше и ее жизнью в Венеции, настолько, что пригласил ее выпить кофе, чтобы продолжить разговор. Она вежливо отказалась, заявив, что у нее дела в офисе, но на самом деле он выглядел так, будто ему нужно было отдохнуть.       — Ты собиралась остаться в Италии навсегда?       Вопрос миссис Малфой застал ее врасплох, и она не смогла скрыть этого, к своему большому раздражению. Гермиона твердо намеревалась остаться там навсегда, дожить остаток своих дней в прекрасной Венеции, но, казалось, судьба не позволит этого, и это причиняло ей глубокую боль. После двух телефонных звонков и письма, она покинула Италию так же внезапно, как покинула Лондон после войны.       — Да, но все меняется.       Часть вторая: Не похож на отца.       Как только они расстались с Грейнджер возле магазина «Флориш и Блоттс», разум Драко был затуманен мыслями. Пока они с матерью пили чай в гостиной, Драко был тих и задумчив, а Нарцисса продолжала болтать о вечеринке, на которую они пойдут завтра.       — … Это будет чудесно…       Он внимательно слушал каждое слово, сказанное Грейнджер с того момента, как она села, пытаясь найти подсказки, которые она спрятала между строк. До сих пор он понятия не имел, почему она покинула Британию и что привело ее обратно. Более того, они ни разу не упомянули Пэнси в разговоре, так что он так и не выяснил, откуда они знают друг друга так хорошо. Он знал, что она специально не говорила о ней.       Ничего удивительного, но все же блестяще с ее стороны.       И все же Драко не удивляло, что он так ничего и не выяснил. Он не ожидал, что она доверится настолько, чтобы выложить все после одного десерта. Нет, вокруг нее были такие высокие стены, что их, вероятно, было видно из космоса. Он не ожидал, что она откроется ему, особенно в присутствии матери.       Было очевидно, что Грейнджер ужасно неловко рядом с ней.       Черт, его мать была такой милой, что даже Драко почувствовал себя немного нервно.       Даже несколько часов спустя он все еще был ошеломлен тем, что им троим удалось провести приличный, если не приятный, разговор, в котором не упоминались война, Темный Лорд и статус крови.       — … Я думаю, оранжевый — чудесный летний цвет…       Он собрал несколько подсказок о времени, которое она провела в Италии, даже когда она намеренно делала свои слова расплывчатыми.       — … Я думаю, что идея беседки немного маггловская, но великолепная…       Единственное, что было совершенно ясно сегодня, так это то, что он не должен недооценивать Гермиону Грейнджер. Она была совсем не похожа на тех безмозглых придурковатых ведьм, с которыми Драко регулярно имел дело, как бы ему ни было трудно это признать. Она была сломлена внутри, но все же умнее и хитрее, чем он ожидал.       — … И я думаю, что белый цвет так неприличен…       Драко заметил несколько вспышек эмоций в ее глазах в определенные моменты; в основном, когда его мать спросила ее, планировала ли она жить в Венеции вечно. Он увидел вспышки боли прежде, чем она скрыла это. Что-то там случилось. Он знал это.       — … Я думаю, тебе следует заскочить в поместье утром, прежде чем мы уедем, хорошо, Драко?       — Да, — прозвучал его отсутствующий ответ.       Его мысли продолжали нестись.       Сказать, что он был удивлен, обнаружив, что Грейнджер была гораздо более искренней, чем он ожидал — или полагал — было бы сильным преуменьшением; он был ошеломлен не только ее словами, но и очевидным отсутствием у нее здравого смысла. Она была вежлива с его матерью после того, как она пренебрегала ею в прошлом, любезна с ним после их явно непростой истории, и он не заметил ни капли фальши в ее голосе или действиях.       За час Драко узнал о ней больше, чем за шесть лет: она обладала сухим умом, свободно говорила по-венециански, по-итальянски и с трудом по-немецки, слушала только классическую музыку, не умела плавать, но жила на большом озере, любила путешествовать и изучать историю каждого места, которое посещала.       — … Я думаю, что у них есть чары, чтобы предотвратить это, так что нам не стоит беспокоиться.       Кроме того, Грейнджер сумела сделать то, чего никогда не удавалось ни одной женщине, кроме Пэнси.       Она произвела впечатление на его мать.       — … Пэнси сказала, что на ней будет лавандовая мантия…       Когда она спросила ее, рада ли Гермиона, что пришла посидеть с ними, он был уверен, что она использует Грейнджер, чтобы улучшить их положение в обществе. Бывшая подруга или нет, она была так же хорошо известна, как и Поттер. Но вскоре Драко понял, что ошибся.       Ей искренне нравилась Грейнджер. И Грейнджер, казалось, тепло отнеслась к его матери. Он видел ее лицо. Это было все равно, что дать пить человеку. Она почти не понимала доброты его матери, но все равно принимала ее. Его мать ушла, одарив Грейнджер довольно мягкой улыбкой и пообещав написать ей в течение недели, чтобы назначить время встречи.       Драко последовал за ней после жалкого неловкого прощания.       Это было преуменьшение, и он знал это.       Это было ужасно.       — Э-э-э было… Э-э-э… Интересно снова увидеть тебя, Малфой.       Он только коротко кивнул и грациозно поспешил за матерью, не оглядываясь.       — … Я думаю, может быть, синее…       Если бы он не знал ее лучше, то сказал бы, что Грейнджер была более одинока, чем ей того хотелось.       Изолированная и нуждающаяся в небольшой доброте.       — Драко? — мать несколько раз щелкнула пальцами перед его лицом.       Он несколько раз моргнул, прежде чем посмотрел на нее.       — Что?       — Ты слышал, что я сказала?       — Мне жаль, но нет, — увидев подозрительный взгляд на ее лице, он добавил. — Я думал о проекте для работы, — его извинения были искренними, хоть он и солгал о причине своей рассеянности.       Он сделал большой глоток чая.       — О, все в порядке. Наверное, я слишком навязчивая. Итак, что ты думаешь о Гермионе Грейнджер?       Во второй раз он чуть не поперхнулся благодаря ей. Откуда, черт возьми, это взялось? Он не должен так удивляться ее прямоте. Мать, так сказать, не ходила вокруг да около.       — Думаю, с ней все в порядке, — в его ответе не было эмоций, но это была правда.       Его мать скорчила гримасу, которая ему не понравилась; она была коварной.       — Она настоящая жемчужина. Такая умная и образованная. Да, она была сдержанной и тихой, но кто бы не был на ее месте? Я думаю, тебе стоит попытаться узнать ее получше.       Драко соглашался, хотя и молча, со всем, что она сказала, вплоть до последней фразы.       Он буквально слышал, как крутятся шестеренки в ее голове; от шестеренок и ее слов ему стало не по себе. Попытаться узнать Грейнджер?       — Прошу прощения?       Очевидно, он все видел и слышал.       Драко не возражал, что его матери нравилась Грейнджер; он просто хотел, чтобы он был подальше от этого. Узнать ее получше означало испортить весь план выяснить, что случилось с «Золотым Трио» и двигаться дальше. Но почему-то у Драко было чувство, что это легче сказать, чем сделать.       — Ты меня слышал. Это будет стоить твоего времени.       Он смеялся, пока не понял, что она говорит серьезно.       — Очевидно, ты сошла с ума, — мама добродушно улыбнулась и поднялась со своего места.       — Мне нужно идти. Скоро придут целители, чтобы осмотреть твоего отца и сменить некоторые снадобья. Будь в поместье завтра к одиннадцати утра, чтобы мы вместе отправились на мероприятие.       Он посмотрел на нее тревожным взглядом. Целители? В поместье?       — Тебе нужна помощь с отцом сегодня вечером?       Отец всегда был агрессивным после визитов Целителей и смены зелий.       — Вовсе нет, — она ласкового похлопала его по плечу. — Тебе не о чем беспокоиться. Они столь же сильны, сколь и сдержаны. Нет никаких опасений, что все выйдет из-под контроля, и они останутся еще на две ночи, чтобы убедиться, что он хорошо адаптируется к зельям.       — Но…       — У меня все под контролем, Драко, но если понадобится помощь, я напишу тебе, — Нарцисса поцеловала своего единственного сына в щеку и оставила его наедине с мыслями уже не о Грейнджер, а о человеке, который был важной частью его жизни.       Сказать, что Драко боготворил своего отца, пока взрослел, было бы преуменьшением. Он буквально боготворил этого человека, в его глазах всегда были восхищение и благоговение. В детстве Драко буквально поставил его на пьедестал и желал быть таким же, как он, когда вырастет. Видеть отца в том безумии, в котором он находился сейчас, было особенно тяжело для его внутреннего ребенка.       Страх его отца и преданность Темному Лорду разрушили их жизни, но Драко все еще уважал его, теперь только так, как сын должен уважать своего отца… О, но поверьте, ему потребовалось много времени, чтобы стереть всю горечь и вернуться к тому, что было раньше.       Драко Малфой перешел от уважения к своему отцу к ненависти примерно за двенадцать секунд.       Это случилось сразу после того, как шестой год обучения внезапно закончился. Он сидел в присутствии Темного Лорда, тайно напуганный до полусмерти (но скрывая это ради отца), наблюдая, как тот пытает и убивает кого-то в гостиной. Его взгляд метнулся к Люциусу, и вот оно. Явный страх. Тот же страх в его глазах, который он всегда говорил Драко прятать. Это лицемерие стало искрой, которая зажгла чувство чистой ненависти; ненависти к отцу. Она поднялась в его груди и бушевала, как лесной пожар.       Позже Драко понял, что, видя в Люциусе нечто меньшее, чем сильного, бесстрашного Малфоя, каким он заставлял быть Драко, он просто потерял всякое уважение к своему отцу. А потом все стало еще хуже. Ненависть клокотала и обжигала его кожу. Это заставило его руки сильно дрожать, а дыхание измениться. Это заставило его осознать то, чего он никогда раньше не видел в своем отце.       Люциус Малфой был эгоистичным ублюдком. Ему было наплевать на то, что случится с ним или его матерью, когда он принял решение открыто следовать за Темным Лордом. Ему было наплевать, что это разрушило и изменило их жизнь навсегда. Ему было наплевать на последствия своих действий. Ему было наплевать на все. Нет, он просто сделал то, что хотел, и к черту последствия! К черту его и его мать, к черту вообще все. Он определенно проклинал их долгое время не только в обществе, но и в их собственных мыслях. И потом, у его отца хватило наглости бояться Темного Лорда, после того, как он годами заваливал Драко историями обо всех великих и могущественных вещах, на которые был способен Темный Лорд.       Чушь.       Все это.       А отец?       Он сливал ему эту чушь.       Драко хотел ударить его в тот момент, потому что ад, в котором они жили в следующем году, ад, через который он прошел тогда; все это было его виной. Вместо того, чтобы остаться в стороне от всего этого, потому что он был несовершеннолетним, Драко был заклеймен, посвящен и буквально втянут в мир Люциуса. О, как он негодовал на отца за то, что тот потащил их всех за собой! За то, что проложил путь, который привел Драко к тому, что его использовали в качестве сраной морской свинки в играх садиста. Миссия, которая едва не стоила ему жизни и рассудка… И когда Темный Лорд узнал, что он не смог выполнить задачу самостоятельно… Ему потребовались недели, чтобы прийти в себя.       Это был долгий путь после войны, но Драко, наконец, снова стал уважать своего отца, даже если он был сумасшедшим. Потребовалось три года, чтобы понять, что у Люциуса не было выбора, и понять, почему он делал то, что делал. Три года, но Драко узнал о своем отце больше, чем когда-либо, когда тот был в здравом уме.       Конечно, Драко никогда полностью не восстановит то восхищение, которое он испытывал к отцу в детстве. Нет, он уже был слишком взрослым, слишком изменившимся из-за войны и слишком измученным Темным Лордом-садистом, чтобы поддерживать те детские мечты и цели.       Во вспышке зеленого пламени Пэнси Паркинсон вышла из камина.       Пока она отряхивала сажу со своего плаща, он пытался понять, почему она здесь, но долго ждать ответа не пришлось.       Пэнси оглянулась вокруг, прежде чем холодно спросила:       — Я думала, твоя мама все еще здесь, — она повесила мантию на заколдованную вешалку и провела рукой по своему голубому платью, разглаживая невидимые складки.       — Она ушла минут двадцать назад.       Пэнси снова взяла мантию, готовясь покинуть поместье.       — Ну, не буду мешать.       — Останься.       — Не думаю, что стоит.       Драко поднялся со своего места на диване, пересек комнату и встал перед своей подругой.       — Теперь ты меня боишься? — спросил он мягким тоном. Меньше всего ему хотелось, чтобы она его боялась. Не после всего, через что они прошли вместе.       Пэнси уставилась в пол.       — Нет, конечно нет, — он проигнорировал свое легкое чувство облегчения.       — Тогда почему ты не смотришь на меня?       — Я не хочу быть наедине с тобой прямо сейчас.       Долгое время они молчали, потому что Драко не знал, что сказать. Присутствие Пэнси шло вразрез с его планами дать ей несколько дней, чтобы успокоиться и поговорить о ситуации с Грейнджер за приятным обедом и коктейлями. Пэнси всегда расслаблялась за выпивкой. Это был блестящий план, но теперь он провалился.       — Это из-за Грейнджер?       — Да.       — Почему ты защищаешь ее? Я просто не понимаю.       Пэнси отступала от Драко шаг за шагом, пока не оказалась около кресла.       — Кто-то же должен.       — Это не похоже на тебя — жертвовать собой. Ее бремя не твое.       Свет яростно вспыхнул.       — Посмотри на нее. В самом деле, взгляни на нее. Она чахнет, потому что не может нести даже свое собственное бремя. Я не знаю всего, что произошло, я не знаю всех секретов, которые она скрыла, но ей намного хуже, чем когда я видела ее семь месяцев назад, — с легким вздохом Пэнси прикрыла рот рукой, расширив глаза.       Она слишком многое сказала.       В его голове закружилась новая информация.       Пэнси видела Грейнджер семь месяцев назад. Должно быть, в Италии.       Он переключился на режим допроса.       — Почему ты была в Италии?       — Я не могу тебе сказать.       — Когда ты ее видела?       — Не задавай вопросов, на которые я не могу ответить.       — Что у нее на тебя есть?       — У нее на меня ничего нет.       — Тогда почему ты защищаешь ее?       — Я уже сказала тебе.       Лицо Драко исказилось в усмешке, которой мог бы гордиться любой из его предков.       — Ты лжешь мне, а я ненавижу, когда мне лгут.       — Какая разница? Ты все время мне лжешь. Ты говоришь, что эта история с отцом тебя не расстраивает, но я знаю, что это не так. Я знаю, что это не так, — Пэнси обвиняюще сложила руки на груди. — И почему тебя вообще это волнует? Ты ей не поможешь, — Драко открыл рот, чтобы возразить, но она не дала ему вставить и слова. — Ты такой же эгоистичный ублюдок, как и твой отец. Ты не заботишься ни о ком, кроме себя, Драко. Я знаю это, ты знаешь это, Блейз знает это и даже твоя мать знает, так зачем же начинать беспокоиться сейчас?       Ярость клокотала в нем, его тело раскалилось докрасна, а глаза потемнели. Драко отошел в другой конец комнаты, чтобы не наброситься на нее. Его руки дрожали; ему так сильно хотелось проклясть ее, что становилось больно. Но он не был таким. Он не был грубым. Он не был злым. Его отец был таким. Только не он. Верно. Только не он.       — Нечего сказать? — сердито огрызнулась она.       И это заставило его отступить.       — О, мне есть что сказать, Пэнси. Как ты смеешь сравнивать меня с ним? Я думал, ты знаешь меня лучше. К черту, Пэнси, пусть я и ничтожество, но ничуть не похож на него. Я не похож.       — Так и есть, Драко. Ты пытаешься не быть таким, ты пытаешься быть лучше, ты пытаешься и пытаешься, Драко, но так и есть. Ты такой же, как он.       — Нет! Нет! — закричал он. Отчаяние в его голосе было скрыто пылающим гневом.       — Ты можешь сидеть здесь целый день и отрицать это, но это так. Хоть ты не такой, каким он был в расцвете сил, но ты манипулируешь и, черт возьми, не заботишься ни о ком, кроме себя. Тебе от нее что-то нужно и ты ни перед чем не остановишься, пока не получишь это. Звучит знакомо? Так и есть, — она вызывающе встретила его взгляд. — Ты можешь рассердиться, можешь вышвырнуть меня вон, можешь не разговаривать со мной, но чем скорее ты примешь правду, тем лучше.       Драко хотел проклясть ее к чертовой матери, потому что в глубине души он знал, что она права, и ненавидел ее за это.       Это приглушило его гнев.       Немного.       — Иди к черту, Пэнси, — прохрипел он.       Прошло еще одно мучительно долгое молчание, прежде чем она пробормотала:       — Мне жаль. Я перегнула палку.       — Черт возьми, и правда.       — Я хочу, чтобы ты оставил Гермиону в покое, — холодно сказала она.       — Значит, это Гермиона? Она теперь твоя новая лучшая подруга?       — Ничего подобного, — она медленно покачала головой, все еще раскрасневшаяся от спора. — Мы даже не друзья. Ей даже не нравится это слово.       — Тогда зачем защищаешь ее? — когда она вздохнула, он понял, что измотал ее.       — Я не хочу ругаться с тобой.       Она ненавидела, когда они ссорились почти так же сильно, как он.       — Ты что-то скрываешь от меня, Пэнси. Я думал, мы уже прошли это.       — Драко, — сказала она внезапно охрипшим от эмоций голосом. — Я многое скрываю от тебя.       — Тогда расскажи мне.       — Я не могу, — ее глаза наполнились слезами. Он так давно не видел, чтобы она проявляла хоть какие-то эмоции, показывающие ее уязвимость. Драко почти хотел обнять ее, извиниться за то, что довел ее до такого состояния, но она была не из тех, кто ищет утешения. И он тоже. Поэтому он стоял и смотрел, как она разваливается на части. Его вина была почти осязаемой. — Я хочу рассказать тебе все, но я не могу.       — Пэнси, — в его голосе прозвучала нотка сочувствия, которая заставила ее посмотреть на него.       Драко не нравилось видеть, как ей больно, и в этом была поразительная разница между ним и его отцом. Отец, не колеблясь, отчитывал мать за то, что она слишком сильно его баловала, и даже не задумался, прежде чем пнуть Драко за «немалфоевское поведение» в детстве. Сам Драко отказался бы пнуть Пэнси, когда она бы уже лежала. Он отказывался повторять историю, потому что учился на ней. В конце концов, он мог столько всего вынести, прежде чем у него опустятся руки, и мысль о том, что Пэнси когда-нибудь опустит их вместе с ним, оставляла неприятные ощущения в животе. Только Мерлин знал, сколько времени ей потребовалось, чтобы добраться до того места, где она была сегодня.       И сейчас было не время для рецидива.       — Не заставляй меня, Драко, — взмолилась она сквозь слезы. — Просто поверь мне, когда я говорю, что она скрывает то, во что тебе действительно не нужно ввязываться. Жаль, что у судьбы нет для меня плана получше. Для нас.       Последовала еще одна пауза, прежде чем он спросил:       — Что ты имеешь в виду?       Она печально усмехнулась, размазывая тушь по щекам.       — Я бы лучше спала по ночам, если бы не знала хотя бы часть того, через что она прошла, часть того, что ее мучает. Если бы я не видела ее искаженное ужасом лицо в своих худших воспоминаниях или ее крики во сне. Я бы спала лучше, если бы не была единственным человеком, который знает причину, по которой она уехала из Лондона более пяти лет назад.