Сломленная / Broken

      Часть первая: Они.       20 октября       Гермиона медленно поболтала коричневато-красную жидкость в стакане; все замедлилось, когда она поднесла стакан к губам.       Жидкость обожгла ей горло, и она поймала себя на том, что хотела бы, чтобы она подожгла все хотя бы на мгновение. Она найдет облегчение везде, где сможет его получить. Когда стакан снова выровнялся, Гермиона посмотрела сквозь жидкость. Мир был розовым и смутно прозрачным, и это никуда не годилось.       Гермиона не носила розовых очков.       Она была реалисткой даже больше, чем в свои восемнадцать. Не было никакого спасения от сурового мира. Она больше не говорила себе по неведению или из страха, что все будет хорошо, если она этого захочет. Реализм был единственной причиной, по которой она не сдалась окончательно. Прагматик в ней знал, что пессимизм так же разрушителен, как и слепой оптимизм. Речь идет о равновесии; должно быть место и время для того и другого. Но жизнь казалась такой безнадежной, ее одиночество было таким подавляющим, что легче было утонуть, чем плыть.       Потому что, в конце концов, ничего не изменится.       Глядя сквозь розовое стекло, Гермиона поняла, что дело не в оптимизме или пессимизме. Возможно, она просто хваталась за этот последний клочок целостности обеими руками в надежде отбиться от правды. Потому что правда не была простой. Она поднесла бокал к губам и одним глотком допила остатки. Все горело, но она не вздрогнула. Она наслаждалась этим, в надежде, что оно очистит ее грехи.       — Конечно, ты не начала без меня, — раздался надменный голос у двери.       Гермионе не нужно было оборачиваться, чтобы узнать говорившего. Это был тот же голос, который прошептал «Поттер-придурок» и потащил ее в сторону туалета.       Пэнси Паркинсон.       — Это мой первый бокал. Ты знаешь, где стаканы.       — Ага, — и она направилась в сторону кухни.       Гермиона смотрела ей вслед, вспоминая их первый настоящий разговор. Это было в самолете, как ни странно.       — Что ты здесь делаешь? — бесцветным голосом спросила Пэнси.       Гермиона оторвала взгляд от книги и посмотрела на говорившую.       — Полагаю, мы здесь по одним и тем же причинам, Паркинсон. Я еду в Австралию, хотя я не понимаю, почему ты путешествуешь маггловским путем.       Пэнси проверила билет, вздохнула и села на свое место, прямо рядом с Гермионой.       — Не думай, что знаешь меня, Грейнджер.        — Туше.       — Я путешествовала так много раз.       Это было удивительно, но Гермиона знала, что нельзя показывать своего шока.       Час спустя Пэнси спросила:       — Зачем ты едешь в Австралию?       Гермиона разочарованно выдохнула от того, что ее отвлекли.       — Почему ты со мной разговариваешь? Мы не друзья.       — Я просто поддерживаю… Разговор, это отвлекает меня от… Мыслей.       Гермиона точно знала, что она имеет в виду. Она была там, когда избалованная жизнь Пэнси Паркинсон изменилась навсегда. Для жаждущих мести Пожирателей Смерти стало большим сюрпризом и прекрасной возможностью то, что семьи Паркинсон и Забини вели переговоры об объединении своих нейтральных семей. На них напали во время одной из их «брачных бесед». Это была хорошо спланированная атака, но они не планировали нападать на Патронуса миссис Паркинсон.       Авроры и Орден прибыли на место почти сразу, и то, что произошло, было сражением, которое напомнило Гермионе о финальной битве в Хогвартсе два месяца назад. Битва продолжалась, и Гермиона, только что победившая Пожирателя Смерти на дуэли, заметила истеричную Пэнси, рыдающую над явно мертвым телом своего отца. Когда Пожиратель Смерти направил свою палочку на скорбящую девушку, она сделала первое, что пришло в голову.       Она спасла жизнь Пэнси Паркинсон.       — Как справляется твоя мать?       Пэнси носила маску безразличия, которую Гермиона часто видела на лице Драко Малфоя на протяжении многих лет.       — Мою мать замучили до безумия и поселили у Лонгботтомов. Мы не были близки, так что это не имеет значения.       — Она твоя мать.       — Не делай вид, что тебе не все равно, Грейнджер. Ты, наверное, думаешь, что я получила по заслугам.       — Никто такого не заслуживает.       — Нам восемнадцать, — прошептала Пэнси. — Но почему мне кажется, что наша жизнь уже закончилась?       Она должна была знать тогда, что их пути снова пересекутся. Брисбен был не таким уж большим.       — Я не слышала, как ты прошла через каминную сеть.       Пэнси со свежим бокалом вина сидела на противоположном конце дивана с бутылкой, которую принесла с кухни, наливая в нее щедрое количество янтарной жидкости. Пэнси быстро осушила его несколькими глотками, поморщившись, когда жидкость обожгла ей грудь.       — Это потому, что я этого не делала, — ответила она и налила себе и Гермионе второй бокал. — Твои охранные чары позволили мне аппарировать прямо сюда. Надеюсь, это не значит, что ты считаешь меня другом, — печально усмехнулась она.       — Нет, — отрезала Гермиона. По правде говоря, у нее не было никаких охранных знаков над домом.       — Хорошо, — ее ответ прозвучал глухо даже для ушей Гермионы.       — Почему ты здесь, Пэнси? — лучше было бы спросить, почему она продолжала приходить, но она знала, что лучше не стоит.       — Блейз сказал мне, что Драко попросил его откопать для него записи вашего министерства.       Гермиона не удивилась. На самом деле этого она и ожидала. Малфой пошлет кого-нибудь делать за него грязную работу. Он никогда не оставлял ее в покое, но Гермиона не ожидала, что он будет ждать так долго. Эй, терпение, тебя не звали Драко Малфой.       — Дай ему их, — она рассеянно махнула рукой и отхлебнула вина.       — Но Гермиона…       — В моих документах нет ничего важного. Я убедилась, что все чисто.       Тишина окутала их, как густой туман, и каждый из них спокойно выпил свой второй бокал; тишина была нарушена беспокойством Пэнси.       — Он обязательно узнает, — когда Гермиона попыталась возразить, Пэнси оборвала ее. — Не стоит недооценивать его, Гермиона. Когда он хочет что-то узнать, он не остановится ни перед чем, пока не заполучит это.       — Я никогда не недооценивала его.       Неумолимое честолюбие Малфоя было почти легендарным. Она знала, что он никогда не остановится, пока не получит то, что хочет. Какая-то извращенная часть ее хотела, чтобы он узнал, раз он так сильно этого желал. Наказать его так, как наказали ее. Но не совсем. Секреты — ужасная вещь, если хранить их в себе, но иногда они становятся еще хуже, если их раскрыть. Именно поэтому она так крепко держалась за свои. Достаточно было того, что Пэнси знала; она рассказала ей все в момент своей уязвимости, но Гермионе не нужно было, чтобы Малфой тоже узнал.       — Ты должна рассказать кому-нибудь, что случилось. Твои секреты убивают тебя.       Пэнси никогда не говорила ей того, что она хотела услышать, а скорее то, что ей нужно было услышать.       И это действовало ей на нервы.       — Мне не нужны твои придирки, Пэнси.       — Нет, тебе нужна помощь, — выругалась Пэнси, наливая себе новую порцию. — Тебе нужно поговорить с кем-нибудь об Австралии, об Италии, обо всем, в том числе и о них.       Гермиона попыталась скрыть это, но лицо выдало ее, когда она поморщилась.       О них.       — Я не хочу о них говорить.       — Ты никогда этого не делаешь, Гермиона, вот в чем проблема. Ты никогда ни о чем не говоришь, никогда не оплакиваешь, но и никогда не отпускаешь. Не думай, что я не знаю, что у тебя на уме. Ты не сможешь запереть их навсегда. Ты не сможешь скрыть тот факт, что они существовали.       Ее гнев был горячим и ярким. Не успев опомниться, она уже кричала:       — Я знаю, что они существовали! Мне не нужно, чтобы ты напоминала мне об этом!       — Неужели? — Пэнси оставалась смертельно спокойной. — Потому что мне кажется, что ты делаешь все, что в твоих силах, чтобы забыть.       Гермиона с горечью покачала головой.       — Даже если я не показываю свою боль, это не значит, что я забыла.       Как она могла, когда они уже оставили свой след в ее душе?       — Ты не говоришь об этом. Во всяком случае, со мной.       — Что хорошего в разговорах? Это ничего не изменит. Это не вернет их обратно. Это не остановит кошмары.       — Зависит от того, с кем ты разговариваешь… — она замолчала, допивая вино. — Я говорила с Блейзом.       Кровь отхлынула от ее щек, и она в ужасе уставилась на Пэнси.       — Ты… Ты сказала Блейзу?       Пэнси торжественно кивнула.       — Перед тем, как я попала в больницу Святого Мунго.       — По крайней мере, теперь я знаю, почему он так добр ко мне, — она ненавидела то, как обиженно прозвучал ее голос. Более того, она ненавидела, что каждая доброта имеет свою цену.       — Дело не только в этом, Гермиона. Он все понимает. Я сомневаюсь, что ты найдешь кого-то, кто не поймет.       Она провела пальцем по краю стакана и устало вздохнула.       — Я рада, что у тебя есть кто-то, кому ты доверяешь.       — Ты тоже могла бы впустить кого-нибудь. Ты никому не доверяешь; ты даже мне не доверяешь, хотя знаешь, что я скорее отдам свою жизнь, нежели ударю тебя ножом в спину. Я простила тебя за то, что ты лгала мне, и я молчала, я сделала все, о чем ты просила — все, что было в моих силах, чтобы показать тебе, что ты можешь впустить меня, но ты все равно этого не делаешь. Ты страдаешь молча.       Гермиона закрыла глаза. Пэнси была права, но она просто не могла решиться.       — Однажды, — честно ответила она. — Когда-нибудь я впущу тебя. Я буду доверять тебе безоговорочно. Но не сегодня.       Между двумя женщинами воцарилось молчание. Оно было густым и напряженным от невысказанных слов. Пэнси придвинулась ближе и нерешительно протянула руку, убирая прядь волос Гермионы за ухо. Она положила голову на плечо Гермионы, и они дышали вместе, пока их дыхание не совпало. Время остановилось. Все было тихо. Гермиона расслабилась, соприкоснувшись головами.       — Может быть, — прошептала Пэнси. — Может быть, к тому времени, когда ты будешь готова, я буду достаточно сильной для нас обеих.       Гермиона промолчала.       Пэнси выпрямилась и налила себе третий бокал вина, пролив немного на деревянный стол, потому что у нее сильно дрожали руки.       — Я расскажу Драко про Австралию, — одним махом она выпила содержимое своего бокала.       Она серьезно посмотрела на нее. Гермиона не была ни расстроена, ни удивлена. Встревоженная, конечно, но она не могла сказать ей «нет». В конце концов, это был не только ее секрет. Пэнси тоже была там. А Малфой был лучшим другом Пэнси. Он стоял рядом с ней на похоронах ее отца и, сам того не зная, был рядом с ней, когда у нее случился нервный срыв после Австралии. Пэнси писала о нем в своих письмах. Честно говоря, Гермиону удивляло, что она до сих пор не сказала ему.       — Ты думала об этом?       — Только каждый день в течение последних двух месяцев. Он заслуживает знать то же, что и Блейз.       Но это пугало ее, что объясняло ее сильное пьянство. Гермионе, вероятно, придется открыть вторую бутылку до того, как закончится ночь.       — Я готова жить дальше. Я не хочу быть такой, как ты. Я не хочу иметь секретов и больше не хочу лгать. Я хочу спать по ночам, не слыша ни твоего, ни моего голоса в своей голове. Я хочу победить своих демонов, чтобы помочь тебе победить твоих.       В окно ее кухни слабо постучали.       Вопреки здравому смыслу, Гермиона быстро поднялась на ноги и впустила сову. Пэнси последовала за ней из любопытства. Автоматически она узнала ее владельца: своего босса, Грегори Кингстона.       — От кого оно?       — От моего босса.       — Так поздно? Я думала, ты в отпуске.       Гермиона вскрыла письмо.       — Да, и сейчас не так уж поздно.       Мисс Грейнджер,       Я понимаю, что у вас выходной, и я понимаю, что час достаточно поздний, но у нас чрезвычайная ситуация. Не могли бы вы, пожалуйста, без промедления зайти в офис? Спасибо.       Грегори Кингстон.       Она взглянула на часы на стене и вздохнула, подумав о том, чтобы просто проигнорировать письмо; ее интуиция подсказывала ей скомкать его и притвориться, что ничего не знает в понедельник, когда она вернется на работу. Но сова исчезла.       — Он хочет, чтобы я пришла на работу.       — Ты ведь не пойдешь, правда? — тихо спросила Пэнси.       — Мне больше нечем заняться.       Пэнси фыркнула, но Гермиона знала, что лучше не думать, что она обиделась на ее комментарий.       Кроме того как напиться до бесчувствия с Пэнси, беспокоиться о том, что скажет Малфой, когда узнает об Австралии, и позволить депрессии съесть ее до глубины души, у нее не было других планов на этот вечер. Было всего семь часов вечера.       Кроме того, ей было любопытно, зачем ее вызвали.       Любопытство победило.       Она нашла свою палочку, спрятанную между подушками дивана, и достала свою рабочую сумку из шкафа. Пэнси сидела на диване, нервно постукивая ногой. Она тут же встала, стоило Гермионе приблизиться к ней, и посмотрела на нее встревоженными глазами.       — Скажи ему, — Гермиона слабо улыбнулась, положив свои руки поверх рук Пэнси. Они перестали дрожать. — Ты права. Ты заслуживаешь свободы.       — Ты тоже ее заслуживаешь.       Гермиона печально покачала головой.       — Нет-нет… Не знаю.       Пэнси обняла ее, но она просто стояла, опустив руки по бокам.       — Ты должна простить себя за все.       — Мне нужно идти.       Они аппарировали вместе, но в разные места.       Часть вторая: Поместье Маркетт.       Что-то было не так.       Чувство страха охватило Гермиону, когда она заглянула в главный конференц-зал. Ее настроение не смягчало ощущения в голове. Воздух в комнате был спертым и слегка пах табаком и кофе; тошнотворно, но терпимо. Свет в комнате был ярким, достаточно, чтобы у кого-нибудь разболелась голова, но она была не из тех, кто жалуется. Девять полированных мягких стульев были аккуратно расставлены вокруг сверкающего круглого стола из красного дерева для совещаний.       Один был пуст, но остальные восемь — нет.       Три из них были заняты чиновниками министерства: министр Шеклболт, одетый в великолепные одежды, его заместитель и помощник заместителя министра. Еще одно, рядом с министром, занимал ее босс. Трое заняли авроры: ни одного она не узнала, но была уверена, что один из них — глава Департамента Авроров. Она видела его лицо в «Ежедневном Пророке» несколько раз с тех пор, как вернулась. Последнее было занято не кем иным, как идеально одетым Драко Малфоем, который, казалось, боролся с равнодушием и смутным раздражением. Раздражение, вероятно, победило, потому что его пустой взгляд превратился в хмурую гримасу, когда человек рядом с ним сказал что-то об испытаниях Визенгамота.       Она не хотела знать, о чем они говорят.       — Мисс? Не хотите чего-нибудь выпить? Может быть, кофе? — спросила невысокая брюнетка в очках в тонкой оправе.       Гермиона несколько раз моргнула, пытаясь вспомнить ее имя, но знала только, что она была помощницей заместителя министра. Она отрицательно покачала головой.       — Нет. Но у нас есть чай?       Женщина не ответила; вместо этого она повернулась, занялась приготовлением чая и через минуту подала его Гермионе. Тихо поблагодарив, Гермиона наконец дала знать о своем присутствии.       Министр Шеклболт любезно кивнул ей со своего места, прежде чем указал на последний свободный стул между главой авроров Робертом Дорчестером… И Драко Малфоем. Она потягивала чай и надеялась, что Малфой ничего ей не скажет.       Им нечего было обсуждать.       — Ты не хочешь объяснить, почему пахнешь, как винодельня? — бесстрастно протянул Малфой так, чтобы слышала только она.       — У меня выходной, но меня вызвали на работу, хотя то, что я делаю в свободное время, тебя не касается, Малфой.       — Не нужно так чертовски обороняться, Грейнджер, — насмешливо сказал он, плавно закатив глаза.       Она пробормотала что-то грубое себе под нос. В конце концов, она имела полное право защищаться рядом с ним.       Самодовольная ухмылка превратилась в нечто похожее на улыбку.       — Боже, что у тебя за панталоны?       — Будь добр, отвали, — она сделала глоток чая, прежде чем вытащить перо и кусок пергамента из своей сумки.       Он притворился, что не слышит ее.       — Как уроки итальянского с моей мамой?       Вопреки самой себе и компании, которую она временно вынуждена была составить, Гермиона улыбнулась. Чем больше времени она проводила с Нарциссой Малфой, тем больше ей искренне нравилась эта женщина. Чрезвычайная ситуация в семье не позволяла им начинать уроки в течение целого месяца, но после первого урока все пошло гладко.       В прошлую субботу они встретились в ресторане в ботаническом саду. Естественно, Гермиона насторожилась, но в этом не было необходимости. Шесть часов они просто гуляли и разговаривали. Гермиона научила ее названиям всех растений на итальянском. Нарцисса хлопотала над стройной фигурой Гермионы, советуя ей съесть что-нибудь, кроме салата. Гермиона сказала, что после долгих лет в Италии, английская еда кажется ей довольно пресной.       После этого больше не было никакого обмена личной информацией, по крайней мере, со стороны Гермионы на самом деле, она вообще мало говорила. Миссис Малфой взяла разговор под контроль, но она сделала то, что потрясло Гермиону до глубины души. Она извинилась.       — В жизни есть так много вещей, которые я хотела бы вернуть, но я знаю, что не могу. Все, что я могу делать — это двигаться вперед и просить прощения за прошлое.       Гермиона моргнула.       — Вы хотите прощения… От меня?       — Да.       — Я давно простила всю вашу семью. У меня не было сил держаться за эту ненависть тогда и определенно нет сейчас.       Нарцисса выглядела удивленной.       — Ты действительно замечательная.       — Нет, совсем нет.       — Да, это так. Я знаю о тебе гораздо больше, чем ты думаешь.       Она попыталась проглотить ужас, который поднялся в ее груди при этих словах.       — Мы не должны говорить об этом, забудь, что я вообще это сказала. Я никогда никому не скажу. Однако если тебе что-то понадобится, я рядом.       Стремление Нарциссы к искуплению было реальным; ей не нужно было, чтобы Пэнси говорила ей об этом. И хотя ей было интересно, что именно миссис Малфой знала о ней, Гермиона решила, что лучше не беспокоиться, потому что ни одна из них больше не упоминала об этом. По какой-то причине она чувствовала, что понимает Нарциссу Малфой. В конце концов, в ее собственной жизни было так много вещей, которые она хотела бы вернуть.       Очень много.       — Отлично. Она превосходна, — наконец ответила Гермиона.       На мгновение воцарилась тишина, прежде чем Малфой сказал:       — Ты ей нравишься.       Она украдкой взглянула на него.       — Ты ей тоже нравишься.       Она часто говорила о нем во время уроков. Это немного раздражало, но Нарцисса была гордой матерью. Неохотно Гермиона признала, что у нее наконец-то появились веские причины для этого. Малфой был терпим, подумала она… Когда он не был любопытным, дразнящим, крадущим записи придурком.       Он высокомерно ухмыльнулся.       — Я всем нравлюсь. С этим ничего не поделать.       Фыркнув, Гермиона закатила глаза.       — Я вижу, ты все еще дерзкий ублюдок.       — А ты все еще всезнающий книжный червь; хорошо, что некоторые вещи не меняются… Ну, кроме твоего статуса в Армии Приспешников Поттера. Скажи мне, Грейнджер, почему моя мать и Пэнси единственные ведьмы во всем Лондоне, которым ты нравишься?       Она чуть не поперхнулась чаем.       Малфой всегда был через чур прямолинеен.       Как раз в тот момент, когда она подумала, что они могут вести приятную — ладно, сносную — беседу, он взял и вывел ее из себя.       — Это недоразумение, — ответ был достаточно расплывчатым.       Он провел длинными ловкими пальцами по своим стриженным волосам.       — Недоразумение — это когда ты получаешь помидоры на свой бутерброд, когда ты их не просил. Что бы ни произошло между тобой и бригадой Поттера, это немного больше, чем простое недоразумение, так что не оскорбляй мой интеллект еще больше своей ложью.       Холодный тон, которым он говорил, заставил ее гнев и защиту подняться самим по себе, но в комнате были другие волшебники, и она не могла повысить голос.       — А тебе-то какое дело, Малфой? Насколько я помню, тебе всегда было наплевать на всех, кроме себя и чистоты своей крови.       — Действительно?       — Да, совсем как твоему отцу.       Оскорбленный — и определенно дикий — взгляд Малфоя заставил ее почувствовать себя загнанной в угол.       — Так вот что ты обо мне думаешь? — он язвительно сплюнул. — Ты думаешь… Ты думаешь, я похож на отца? — Малфой даже не дал ей моргнуть, не говоря уже о том, чтобы ответить, прежде чем заговорил снова; его голос был низким и яростным. — Новостная лента для Грейнджер: я не похож на своего отца. На его месте я бы не сидел здесь и не разговаривал с тобой. Я бы использовал Легилименс, чтобы получить доступ к воспоминаниям, которые ты скрывала и о которых лгала последние пять лет, проклятие Империуса, чтобы вытолкнуть их из твоего рта, и если бы ты посмела заблокировать свой разум, если бы ты сопротивлялась и дальше, я бы использовал проклятье Круциатус… То есть это если бы я был похож на своего отца.       — Но…       Малфой продолжал бушевать, но его голос был холодным и ровным.       — Не смей думать, что знаешь меня, и не смей думать, что можешь просто вынести мне приговор и отнести меня к категории «злой Пожиратель смерти» вместе с моим отцом. Это так не работает. Давай проясним одну вещь, Грейнджер: ты нихрена не знаешь. Ты нихрена не знаешь обо мне, о моем отце, о моей семье и о том, через что мы прошли… И было бы разумно, если бы ты заткнула свой гребаный рот, — все это время он говорил тихо и сдержанно, но она знала, как он зол.       Ошеломленная, она просто сидела, быстро моргая, стараясь держать себя в руках. Возможно, он был прав во всем, и, возможно, он не был похож на своего отца, но он начал все это.       — Ты провела почти половину нашей жизни, думая, что я какая-то предубежденная задница, и ты была права, но кто теперь эта предубежденная задница?       — Не сиди здесь и не притворяйся обиженным, Малфой, — дерзко обвинила Гермиона, ковыряя собственную кожу. — Я имею полное право думать о тебе плохо. Не похоже, что ты дал мне повод думать иначе.       — Я думаю, что быть порядочным с тобой достаточно.       Она усмехнулась, как будто он рассказал анекдот. И это было именно так: шутка.       — Ты думаешь, это ты ведешь себя порядочно? Ха! Кроме того, когда ты вообще был порядочным? В утробе матери? Хотя, судя по ужасным историям, которые твоя мать рассказывала мне о своей беременности, я серьезно сомневаюсь и в этом.       Малфой выглядел так, словно хотел сломать перо в руке, но что-то удержало его от этого.       — Я не очень удивлен, Грейнджер, что ты знаешь меня и вполовину не так хорошо, как тебе кажется.       — Верно, но я несколько удивлена, что тебя действительно волнует, что я думаю о тебе, Малфой.       Он очень побледнел и начал было возражать, но Роберт Дорчестер вернулся на свое место, и министр Шеклболт начал совещание.       Как раз вовремя.       — Как некоторые из вас, вероятно, уже знают, сегодня вечером на поместье Маркетт был совершен налет авроров, и мы задержали все двести членов террористической группы, сторонников Волдеморта, основанной бывшими Пожирателями Смерти, и во время встречи интересов наши авроры проделали замечательную работу по проникновению. Группа, ответственная за незначительные нападения как на маглов, так и на магглорожденных за последние четыре года, была быстро арестована и отправлена в Азкабан.       Хоть убей, Гермиона не могла понять, почему она здесь, но старательно записывала.       Малфой, как она с любопытством отметила, писал ручкой.       Странно.       Однако она не была удивлена присутствием Министерства на его рабочем месте. Разрушители проклятий выполняли много контрактной работы для Министерства; они снимали проклятия с захваченных артефактов во время рейдов авроров, продавали их на аукционах за смехотворно большую сумму денег и отдавали Министерству половину прибыли. Кроме того, Разрушители Проклятий работали с различными волшебными банками по всей Европе. Компания выполняла частные задания для семей, готовых платить, покупала проклятые предметы у тех, кто хотел избавиться от них, снимала все проклятия и продавала их музеям, если они были достаточно ценными, или продавала на аукционах.       Он бубнил и бубнил в течение нескольких минут о значении налета на террористов и отдавал должное там, где это было необходимо. Он обсудил информацию об испытаниях с Малфоем, который кивал на все просьбы министра и вносил свои собственные предложения.       Что ж, это определенно объясняло, почему он здесь.       Тем не менее, это была довольно скучная встреча, и она почувствовала, как у нее отяжелели глаза.       Так было до тех пор, пока он не сказал:       — Похоже, что дом не только сильно защищен заклинаниями, которые наши авроры не способны снять, но и проклят с использованием устаревшей магии. Улики, которые находятся в доме, также прокляты, хотя и довольно простыми заклинаниями. Проблема в том, что дом не позволит никому, кто не является кровным родственником, что-либо удалять или пытаться снять проклятие с чего-либо внутри дома.       Глаза Гермионы слегка расширились. Независимо от того, сколько раз она видела подобные вещи, она все равно была впечатлена тем, как далеко люди заходили, чтобы сохранить свои секреты. Она была не одна.       — Я слышал от вашего босса, мисс Грейнджер, что вы очень хорошо знакомы с такого рода проклятиями.       Инстинктивно она кивнула, но была слишком занята своими записями, чтобы поднять глаза, не говоря уже о том, чтобы заговорить.       О, она определенно была с ними знакома. Многие из контрактных дел, которые она вела в Италии в дни, когда не работала в банке, были связаны с такими проклятиями; она уже составляла в уме список заклинаний, которые можно было использовать для взлома оберегов, а также для снятия проклятий в доме.       — Замечательно! — он передал чертежи особняка, которые хранились в Министерстве. — Мистер Дорчестер доставит вас на место происшествия, как только мы закончим здесь. Сейчас…       Часть третья: Упразднение.       Поместье Маркетт выглядело как что-то из готического романа, который она читала в детстве; тот факт, что уже почти стемнело, когда они с Робертом прибыли по Портключу, только добавлял ему жутковатой привлекательности. Там было полно авроров и довольно шумно, но по какой-то причине Гермиона не чувствовала себя в безопасности. Чертежи уже были заучены наизусть; она изучала их в течение всего совещания и даже те десять минут, которые у нее были после его завершения. Малфой, который больше не строил планы по ее гибели, остался рядом и, к ее величайшему шоку, ответил на все ее вопросы о местоположении Маркетт-мэнора.       По случайному совпадению, он находился примерно в тридцати двух километрах от поместья Малфоев. Он смотрел на чертежи с тех пор, как она их взяла, и указал несколько ключевых мест, где Поместье может быть слабее всего. Затем Малфой рассказал о том, как его семья посещала Маркетт-мэнор, когда он еще не был зачислен в Хогвартс, и как все дети с палочками практиковались в заклинаниях на домашних эльфах — к ее ужасу. Самым тревожным, однако, был тот факт, что Малфой ее предупредил. Он сказал, что домовые эльфы яростно преданы семье и, вероятно, попытаются вмешаться в расследование.       Услышав этот совет, первое, что она сказала аврорам — это убрать всех домашних эльфов.       — Место происшествия надежно охраняется? — спросил кого-то Роберт Дорчестер.       Голова Гермионы оторвалась от списка заклинаний, которые она планировала использовать в доме, чтобы не только разрушить чары, но и снять проклятие; ее взгляд упал на высокого Блейза Забини, человека, к которому обращались.       — Да, сэр. Мисс Грейнджер, следуйте за мной, — он сделал плавный жест правой рукой.       Это был первый раз, когда она увидела его после их разговора в Министерстве, а также первый раз, когда она увидела его, понимая, что он знает об Австралии. Излишне говорить, что Гермиона была довольно встревоженной в его присутствии.       Первоначально.       Она быстро пришла к выводу, что Забини не был обычным аврором.       — Это была хорошая идея — отослать домашних эльфов, — довольно спокойно проговорил он, когда они шли через море авроров в направлении ярко освещенного особняка.       — Ну, я не могу взять на себя ответственность за это. Малфой рассказал мне. Я не знаю, как домашние эльфы могут быть так преданы семье, которая позволяет своим детям использовать их в качестве мишени для заклинаний, которые они изучали в школе.       — Да, я полагаю, ты бы этого не сделала.       Она резко повернула голову в его сторону.       — И что это должно означать? — она не смогла скрыть досаду в своем голосе. Он начал говорить, как шестнадцатилетний Малфой, и Гермиона была не в настроении иметь дело с еще одним предубежденным ублюдком.       Темные глаза Забини на мгновение метнулись к ней, прежде чем он поднял свою палочку, чтобы открыть массивную входную дверь.       — Надеюсь, ты не обидишься, но я просто указал на то, что кроме Добби, Винки и Кикимера у тебя не очень большой опыт общения с домашними эльфами.       — Откуда ты знаешь?       — Я работал с Поттером последние пять лет. Мы разговариваем… Иногда.       Этого было достаточно, чтобы заставить ее сжать губы, желая сменить тему.       Забини воспринял ее молчание как разрешение продолжать.       — Представь, что у вас в семье есть одно кольцо с бриллиантом. Оно передавалось из семьи в семью, из поколения в поколение, и теперь оно ваше. Это бесценно. Оно значит для вас больше, чем сам мир, потому что символизирует вашу историю и ваше будущее.       Гермиона хотела посмотреть, к чему приведет эта линия рассуждений, и сложила руки на груди, ее ноги приросли к месту в большом, но далеко не величественном фойе. Последние авроры и служащие министерства суетились вокруг, но они остались незамеченными парой, которая только что вошла.       — Допустим, для тебя наступают трудные времена, и кто-то говорит, что ты должна продать бриллиант. Ты бы хотела?       — Разумеется, нет! — она сохранила все, что принадлежало родителям. Все вещи были для нее сокровищами. Бесценные сокровища, хоть и запертые у нее на чердаке, потому что смотреть на них было слишком больно.       — Так и с домовыми эльфами. Их семьи подобны этому бриллиантовому кольцу в том смысле, что они обычно были с ними сотни лет; в них есть преданность, которую не может понять даже самый благородный гриффиндорец. Домашние эльфы семьи Маркетт жили с ними с четырнадцатого века. Я думаю, что я бы защищал то, частью чего был последние семь столетий.       Он был прав, но у нее не было возможности ответить.       — Эй, вы двое закончили болтать? — вопрос, прозвучавший у них за спиной, заставил все тело Гермионы напрячься. — Если да, то не могли бы мы, пожалуйста, приступить к работе, чтобы я мог вернуться домой где-нибудь до следующей недели?       Гермионе не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто это сказал.       — Да, мы закончили, Поттер. Она вся твоя.       Что это должно было означать?       — Ну, Грейнджер, это было весело.       — Ты уезжаешь?       Чувство покинутости поднялось в ее груди, и на долю секунды ей почти захотелось схватить Забини за руку и умолять его не уходить.       — Поттер был назначен ответственным за твою безопасность, пока ты работаешь в доме.       Ее глаза метнулись к мужчине, который должен был защищать ее. Он совсем не выглядел взволнованным своим заданием. На самом деле он выглядел довольно сердитым. Ладно, злым; так же, как и в ресторане, когда он полностью переступил через нее. Гермиона съежилась от воспоминаний и от статьи в «Ежедневном пророке» об инциденте на следующее утро под заголовком «Официальный конец Золотого Трио и роль Парвати Патил в исполнении Пэнси Паркинсон».       — Было приятно поговорить с тобой, Грейнджер, как и всегда.       Гермиона беспомощно смотрела, как Блейз Забини вышел за дверь и скрылся из виду.       Она была обречена.       Следующие два часа были настоящей пыткой, пока она работала. Теперь опустевшее Поместье было столь же красивым, сколь и жутким, но она не чувствовала себя ни в малейшей безопасности под защитным щитом, который предоставил Гарри; ее заклинания выходили наружу, но все, что отбрасывал дом, не могло попасть внутрь. Вместо обычного теплого щита ее был ужасно холодный; такой холодный, что у нее стучали зубы и болели мышцы. Гермиона знала, что означает холодный защитный амулет, и это делало работу почти невыносимой.       Тем не менее, она успешно уничтожила все обереги особняка, кроме одного. Единственное, что было слышно, — это раскаты грома снаружи; признак надвигающейся бури. Это была метафора ее жизни в данный момент.       Напряжение в комнате было огромным, но напряжение между ними было мучительным. Если бы она не была такой холодной и оцепенелой, то смогла бы почувствовать жар от его взгляда… И дыру, которую он просверлил в ее затылке своими глазами. Гермиона была уверена, что он добрался до серого вещества полчаса назад. Теперь она ждала, когда плотина напряжения прорвется и испортит красивые полы и высокие богато украшенные стены.       Все произошло довольно быстро и с одним мягким, но резким словом из его уст.       — Почему?       Когда он сказал это в первый раз, она притворилась, что не понимает его. Им нечего было обсуждать. По крайней мере, так говорила себе Гермиона. Поэтому, не отвечая, она продолжала бормотать заклинания себе под нос дрожащими руками, старательно пытаясь пробить последнюю защиту, чтобы снять проклятие с дома и вернуться домой.       Но потом он снова спросил.       — Почему?       Пузырь гнева образовался у нее в животе. У него хватало наглости стоять здесь и спрашивать ее, почему. Он никогда раньше не утруждал себя вопросами, по крайней мере, когда это действительно имело значение. Он всегда принимал все за чистую монету и никогда не утруждал себя тем, чтобы заглянуть глубже. Он просто взял более семи лет дружбы и выбросил их в мусорное ведро, даже не… Гермиона сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, но слезы угрожали закипеть в уголках ее глаз.       Она не позволяла ни одной из них скатиться в его присутствии.       Гарри повысил голос и в третий раз спросил:       — Почему?!       Всякие мелочи будоражили ее чувства. Дедушкины часы звенели прямо за пределами бального зала; это был новый час — одиннадцатый час. Гром снаружи был громче, чем раньше; гроза приближалась. Слабые голоса последних авроров на месте происшествия; остальных отправили домой отдыхать, потому что следующий день обещал быть долгим для всех. Неровное дыхание Гарри. Стук дождя по крыше; теперь он лил без конца и края. Звук ее собственных стучащих зубов, когда холод его защитного заклинания пронзил ее кожу.       И все же она проигнорировала его.       Невежество всегда было лучше блаженства.       Треск молний встретился с раскатами грома, и по взмаху ее палочки рухнула последняя защита. Все события объединили свои силы и довели враждебность в комнате до пика.       Громкий голос Гарри эхом разнесся по комнате, когда он взревел:       — Почему?!       Гермиона застыла в тревоге, она не шевельнула ни единым мускулом, потому что не могла. Холод, напряжение и нарастающий гнев заставили ее напрячься. Двигаться было больно. Дышать было больно. Она чувствовала слабость. Больше всего на свете ей хотелось закричать в ответ, но слов не было. Вместо этого она стояла, твердо упершись ногами в пол. Она не понимала, дрожало ли ее тело от страха, от холода или от гнева, поселившегося в ее груди.       В окнах сверкнула молния, и мгновение спустя она услышала гром, который звучал так, словно он был прямо за окном. Это мало помогло заглушить непрекращающийся и оглушительный вопрос Гарри.       — Почему?!       Гермиона не понимала его, но можно было с уверенностью сказать, что все еще кричащий Гарри тоже ничего не понимал. Она не сказала ему ни слова. Неважно, как больно ему было кричать. Однако в груди у нее что-то сдавило. Это было так сильно, что она едва могла дышать, когда он снова и снова выкрикивал одно и то же слово: почему.       Все шипело, потрескивало и пенилось внутри нее, и прежде чем Гермиона поняла, что происходит, она развернулась на каблуках и прокричала в ответ пронзительным от разочарования и холода голосом:       — Почему что? Гарри! Что «почему»?       — Почему ты здесь? — он горько сплюнул, его лицо покраснело. Если бы он сжал кулак еще сильнее, его палочка сломалась бы.       Несмотря на то, что она совершенно онемела от холода, Гермиона оставалась спокойной.       — Как и ты, я здесь только для того, чтобы делать свою работу. Позволь мне сделать ее в спокойствии.       На несколько благословенных мгновений воцарилась тишина.       — Не могу поверить, что застрял здесь с тобой.       Это был ее переломный момент.       — Ты думаешь, я хочу быть здесь с тобой? — Гермиона вызывающе уставилась на него. — Ты думаешь, я хочу жить с тобой в одной стране, не говоря уже о том, чтобы находиться в одной комнате? Я бы в любой день предпочла тебе Забини. Я не хочу быть здесь так же сильно, как ты не хочешь, чтобы я была здесь!       — Тогда уходи! — он ткнул пальцем в сторону двери. — Вон отсюда! Моя жизнь была намного лучше без тебя! — он кипел от злости; его растрепанные волосы буквально наэлектризовались. — Ты выставила нас всех дураками, и я тебя ненавижу.       Ее губы задрожали, а гнев превратился в печаль. Он озвучил то, что она и так знала: Гарри ненавидел ее.       — Вступай в клуб, — пробормотала Гермиона так тихо, что он не расслышал. Вступай в клуб, потому что она тоже ненавидела себя. И видеть его — видеть их всех — было жестоким напоминанием об этой истине.       Слезы подступили к глазам, и следующие ее вдохи были неровными. Мгновение она прислушивалась, пытаясь успокоиться. Она не собиралась плакать. Не перед ним; ее слезы были подобны кислороду в бушующем огне, это только подогрело бы его гнев. Оставалось наложить еще одно заклинание, и она могла бы оставить холод его защитного заклинания, покинуть бальный зал, покинуть Поместье и оставить его. Этого было более чем достаточно, чтобы заставить ее произнести следующие слова.       — Спасибо, что так красноречиво выразился, Гарри, но у меня есть работа, которую нужно выполнить, и у тебя тоже. Так что повзрослей и дай мне закончить свою работу. Тогда ты сможешь свободно ненавидеть меня на расстоянии, сколько захочешь.       Она ожидала, что он усмирит свой гнев, согласится и отступит.       Она не ожидала, что он резко снимет защитный щит и вылетит из комнаты, захлопнув за собой двери с такой силой, что комната затряслась.       Гермиона пошатнулась. Неверие: это было единственное, что она чувствовала, глядя на закрытые двери. Чистое неверие.       Он действительно ушел.       Оказалось, что в комнате было не намного теплее, чем в защитном заклинании. Она почувствовала, что снова дрожит, но у нее была работа, которую нужно выполнить, и она была полна решимости закончить ее, чтобы никогда сюда не возвращаться. Бросив быстрый взгляд на свой список заклинаний, она направила палочку и произнесла первое.       Но ничего не произошло.       Гермиона выкрикнула еще одно.       Ничего.       Слегка обескураженная, она пробормотала третье.       Все произошло так быстро и сильно, что у нее не было времени быстро поднять щит, чтобы защитить себя. На особняк обрушился град белой, сырой магии, которая лилась со всех четырех стен. Было так ярко, что она почти ничего не видела.       Комната — весь дом — содрогнулась с такой силой, какой Гермиона никогда не ощущала. Ей не за что было ухватиться, когда она упала на пол. Шары магии проделали дыры в стенах. Она попыталась вслепую доползти до выхода, но свет и магия разбили все окна высоко над ее головой. На нее посыпались осколки стекла, и Гермиона едва успела закрыть глаза. Она чувствовала стекло в своей рубашке, на волосах и руках.       Когда стеклянная пыль осела, Гермиона осторожно открыла глаза и вскочила на ноги. Она на мгновение задумалась, сколько времени потребуется, чтобы магия прорвалась сквозь стены и комната рухнула прямо на нее.       Времени на расчеты не было, потому что земля снова задрожала.       Все, что она почувствовала, была боль, когда она приземлилась на осколки стекла.       Никто ее не найдет. Никто не узнает, что она там. Никто бы не стал… Земля внезапно перестала двигаться.       Поток света продолжал падать со стен вокруг нее. Она не видела, но слышала, как дверь упала в комнату, приземлившись менее чем в десяти метрах от нее. Гермиона проигнорировала боль и быстро стряхнула стекло с волос. Времени на раздумья не было. Время бежать.       Она должна была спасти себя.       Луч света пронесся мимо нее, выбив палочку из ее рук. Следующий прошел полностью мимо нее. Она легла на пол, уворачиваясь от третьего. Четвертый заставил ее вскочить. Казалось, целую вечность она уворачивалась от лучей света, которые стены швыряли в нее по мере того, как она медленно приближалась все ближе и ближе к открытым дверным проемам.       Но это было слишком хорошо, чтобы быть правдой.       Первый луч магии ударил ее с такой силой, что у нее перехватило дыхание. Из-за адреналина она не почувствовала боли, но второй удар дал ей почувствовать настоящую боль.       И это не прекращалось.       С каждым ударом магия поднимала тело Гермионы все дальше и дальше от земли. Казалось, целую вечность ее тело беспомощно извивалось и поворачивалось, колыхаясь в воздухе. Голова над ногами, ноги над головой. Боль была неописуемой, но кричать было бессмысленно. Не за помощью. Ни за что. Ей никто не поможет. Ее никто не спасет.       Дом выпустил сильный прилив энергии и магии, который жестоко швырнул ее через всю комнату, и Гермиона приготовилась к удару. Звук ломающихся костей звенел у нее в ушах, когда ее тело врезалось высоко в стену.       А потом она упала.       Ощущение падения было таким же, как в дурном сне, только хуже, потому что она знала, что не проснется прежде, чем упадет на землю. Это была реальность. И она смирилась с тем, что больше не выйдет из этой комнаты.       Все остановилось.       Тишина и спокойствие.       Гермиона думала, что умерла, но когда она открыла глаза и увидела разрушенную комнату, поняла, что это не так. Она боялась пошевелиться или вздохнуть слишком глубоко, но все равно попыталась.       Боль.       Мучительная боль, не похожая ни на что, что она когда-либо чувствовала в своей жизни, пронзила каждую клеточку ее тела. Ей хотелось позвать кого-нибудь на помощь, но шевелить губами было больно. Хотелось лить слезы, но плакать было больно. Думать было больно. Дышать было больно. Было больно. Все болело. Так она и лежала. Лежала и плакала тихими истерическими слезами. Она лежала и пыталась убедить себя, что ни в чем не виновата.       Возможно, так оно и было.       Гермиона знала о риске еще до того, как взялась за эту работу, и все, что она могла сделать — это винить себя за то, что не была более осторожной, за то, что не остановилась, за то, что была так безрассудна со своей жизнью. Гермиона молча поклялась, что если она выберется, то никогда больше не будет такой беспечной. Она бы никогда…       Эта мысль резко оборвалась, когда она почувствовала что-то влажное на затылке. Гермиона сразу поняла, что это кровь.       Ее кровь.       Комната безостановочно вращалась. Гермиону чуть не стошнило от этого движения. Она знала, что должна держать глаза открытыми, но они все равно закрылись.       И тут она услышала шаги… И голоса.       — Мы нашли ее!       — В бальном зале!       Шаги приближались. Она открыла глаза, но никого не узнала.       — А где Поттер? — спросил грубый голос.       — Его здесь нет.       — Он оставил ее здесь?       Да, так оно и было, но она решила, что это расплата за то, что она бросила его.       Движение усилилось, и она поняла, что кто-то стоит рядом с ней на коленях. Гермиона собрала остатки сил, чтобы сосредоточиться на темных, испуганных глазах Блейза Забини.       Его лицо было последним, что она видела до того, как все потемнело.