Сломленная / Broken

      Часть первая: Время остановилось.       — Что такая хорошенькая девушка, как ты, делает в таком месте?       Гермиона посмотрела на мужчину с темными глазами, который только что сел на пустой стул рядом с ней. Он поставил пустую банку из-под пива с легким звоном и заказал еще одну у настороженной официантки, после чего сверкнул улыбкой, от которой Гермионе стало не по себе.       Он был пьян, от него разило пивом и каким-то странным мускусным запахом, который она не могла определить. От него пахло женщиной, но это ее не удивило. Он полуулыбался с тем остекленевшим взглядом, в котором она узнала удовлетворенного мужчину.       — Занимаюсь своими делами. Тебе тоже стоит попробовать, — холодно отрезала она, отодвигая свой стул от него.       — О, не стесняйся, котенок, — он провел пальцем по ее подбородку. — Ты такая нежная, такая невинная.       Гермиона тут же шлепнула его по руке.       — Считай это первым и последним предупреждением. Не прикасайся ко мне.       Он придвинулся ближе.       — Ты дерзкий котенок, не так ли? Мне это очень нравится… Ты могла бы стать хорошей.       Испытывая отвращение, она заплатила за еду и спрыгнула с табурета, желая поскорее уйти от него.       Она не знала, что он последовал за ней из гриль-бара, пока не свернула в переулок, который вел в сторону отеля. Это была особенно ясная и безоблачная ночь, последовавшая за потрясающим закатом, и это завораживало ее. Переулок, по которому она шла, был частично освещен и пуст, если не считать нескольких бездомных собак, из-за которых ей было немного неуютно.       — Кис-кис, кис-кис, — раздался за спиной угрожающий голос.       Месяцы пребывания в режиме «Постоянной бдительности» вернулись в полную силу, когда она развернулась и встретилась лицом к лицу с придурком из бара. Гермиона слегка расслабилась в присутствии маггла и передумала использовать магию.       Ее палочка осталась в заднем кармане.       — Почему ты преследуешь меня? — Гермиона уперла руки в бока.       Словно не слыша ее вопроса, незнакомец ответил:       — Ты пахнешь божественно, как фрукты… Персики, — и тихо застонал, как будто только что откусил спелый персик.       Встревоженная Гермиона повернулась, чтобы бежать, но он оказался намного быстрее, чем она ожидала.       Прежде чем с ее губ сорвался удивленный вскрик, Гермиону яростно дернули назад за волосы и прижали к стене здания, из которого она только что вышла. Это было больно, но адреналин был на пределе, и она ничего не чувствовала, кроме острой потребности убежать.       Драться или бежать… Она выбрала драку. Гермиона не совсем понимала, как драться, она ни с кем в жизни не дралась физически (если не считать пощечины Малфою), но инстинкт быстро взял верх. Она боролась, царапалась и пыталась ударить его коленом; ей было все равно, что произойдет, но будь она проклята, если сдастся, не вступив в борьбу за свою жизнь.       Сначала он, казалось, был удивлен ее силой.       — Ну-ну, котенок, ты будешь вести себя хорошо, — его голос был прерывистым; он запыхался, пытаясь подчинить ее.       — Отпусти меня!       Он улыбнулся, и только тогда она поняла, что больше не может видеть его лица из-за лунного света.       — Такой дерзкий котенок. Возможно, мне придется держать тебя при себе, а не избавляться, как от других.       У Гермионы застыла кровь в жилах.       — Ммм, котенок, мне не терпится покорить твой дух.       В истинной манере Гермионы Грейнджер, она спланировала свой побег ровно за девять секунд, и все, что ей нужно было сделать, это заставить отпустить ее руку.       — Сколько тебе лет?       — Мой возраст не имеет никакого значения.       Как она и планировала, он поднял руку, чтобы ударить ее, но у него не было и шанса.       В момент, когда его рука отпустила ее, Гермиона выхватила палочку из заднего кармана, ударила его освобождающим заклинанием, которое заставило отпустить ее, выпустила спотыкающийся сглаз, от чего он упал на задницу с удивленным и сердитым вскриком, и была уже на полпути вниз по переулку, прежде чем быстро наложила на себя дезиллюминационное заклинание и отступила к стене, пытаясь отдышаться.       Она слышала его сердитые проклятия, его шаги, когда он бежал по переулку в том же направлении, и когда он остановился менее чем в десяти футах от того места, где она стояла под чарами, Гермиона замедлила свое учащенное дыхание, чтобы ее не обнаружили.       — Куда, черт возьми, ты так быстро убежала? Мы собирались поиграть… — он пнул несколько мусорных баков, чтобы посмотреть, не сидит ли она за ними.       Гермиона прикрыла рот рукой, чтобы заглушить вздох.       После того как он перевернул несколько мусорных баков и пустых коробок, его тон стал более угрожающим.       — Выходи, где бы ты ни была, — раздался его певучий голос. — Ты не должна меня бояться, я не причиню тебе вреда.       Она сомневалась в этом.       — Послушай, маленькая сучка, когда я найду тебя, я заставлю тебя заплатить.       В ответ он услышал агрессивный лай собак.       — Черт! — он вскрикнул в отчаянии, заставив Гермиону подпрыгнуть от испуга. — Теперь мне нужно найти другую, чтобы заменить тебя, котенок. Это ты виновата! Черт побери! — и он бросился из переулка дальше по улице.       Только тогда она расслабилась. Только тогда Гермиона опустилась на колени, потрясенная до глубины души. Минут пятнадцать она сидела, дрожа от страха. Она просто не могла поверить, что это произошло, не могла поверить, что сбежала; вся эта ситуация привела ее в ужас.       Что, если бы у нее не было волшебной палочки?       Что, если бы ее план не сработал?       Гермиона вздрогнула; она не хотела думать о том, что могло бы произойти, потому что все обошлось. Только тогда она, к своему ужасу, поняла, что он охотился.       И следующей девушке может не повезти так, как ей.       Прежде чем Гермиона успела что-то спланировать или обдумать, она уже мчалась по улице. Она не прошла и двух кварталов, как услышала болезненный стон, доносившийся из другого переулка.       Болезненный стон… Хрюканье… Крик… Пощечина… Затем сдавленный крик.       Крик девушки как будто разбудил что-то внутри Гермионы и заставил ее вслепую мчаться по переулку. Но она замерла при виде открывшегося перед ней зрелища. Он нашел другую девушку, и она не была такой сильной или удачливой, как Гермиона.       Она потратила впустую пятнадцать минут, когда могла бы помешать другой пострадать. Она ничего не сделала, а он выместил свой гнев и разочарование на ком-то другом. Девушка снова закричала и сердце Гермионы беспомощно сжалось. Она мгновенно узнала этот крик. Что она наделала, позволив ему покинуть тот переулок?       Пэнси.       И время остановилось.       Гермиона открыла глаза.       Часть вторая: Пробуди мою душу.       24 октября       Очнувшись от ужасных воспоминаний, Гермиона вышла из своей четырехдневной искусственной комы.       Она была растеряна и напугана, но потом услышала голос Пэнси, когда та читала вслух модный журнал; статью о том, как укротить кудряшки без магии. Она не выглядела веселой.       Гермиона не могла говорить, поэтому она тихо застонала.       В мгновение ока Пэнси оказалась рядом с ней, мягко настаивая, чтобы она не двигалась. Затем она рявкнула на кого-то — Гермиона узнала позже, что это был, как ни странно, Блейз Забини, — чтобы он быстро вызвал целителя. Гермиона взглянула на ее сочувствующее лицо, подумала о кошмаре, который пережила во сне, и тут же разразилась истерическими рыданиями. Пэнси, которой было неловко от чужих слез, отступила в сторону, и кто-то другой занял ее место.       Нарцисса Малфой.       Ее слезы мгновенно прекратились из-за шока, что «ученик» у ее постели. Ее голос был как бархат, такой мягкий и заботливый, такой материнский. Она так давно не чувствовала себя настолько защищенной, что молча наслаждалась этим, не позволяя себе расслабиться. Гермиона не была ее дочерью, даже близкой подругой; она была всего лишь ее наставницей по итальянскому. Между ними не было никакой эмоциональной связи, и она понятия не имела, как миссис Малфой вообще узнала о том, что произошло в Маркетт-мэноре.       Наверное, Пэнси.       Гермионе в тот момент было все равно, кому она сказала. Она просто была благодарна, что впервые за долгое время не чувствовала себя одинокой.       Нарцисса не задержалась надолго после того, как Гермиона пришла в сознание, и Блейз тоже. Целители вывели всех, кроме Пэнси, и она не ожидала увидеть кого-либо из них снова.       Гермиону подвергли целой серии тестов: ходьбе, разговору, нескольким основным заклинаниям с помощью палочки Пэнси, которая оказалась на удивление податливой, и другим тестам. Они задали ей основные вопросы. Они спросили ее о том, что случилось, и Пэнси чуть не сломала перо в своей руке, услышав подробности. Они задавали ей вопросы о магии, истории, разрушении проклятий, нумерологии, зельях, древних рунах и ряде других предметов; вопросы, на которые она прекрасно ответила.       Это было похоже на устный тест, и хотя многое изменилось, Гермионе Грейнджер все еще нравились тесты.       Часть третья: Десять месяцев.       30 октября       Миссис Малфой и Блейз пришли вместе.       Было раннее утро, когда она открыла глаза и увидела, что они разговаривают с Пэнси у двери. Они сидели с ней, пока Пэнси ушла домой, чтобы принять душ и переодеться. Блейз принес им обоим завтрак и неловко стоял в дверях, пока Нарцисса ставила на подоконник свежие цветы из садов Малфоев, чтобы украсить комнату.       Вскоре они ушли.       Блейз вернулся в тот же день с ланчем, пока Пэнси была на совещании по работе; она была не очень голодна, но съела кусочек лимонного торта, к его большому удовольствию. Они почти не разговаривали, может быть, двадцать одно слово за все время.       — Как ты себя чувствуешь? — ни с того ни с сего спросил Блейз.       — Как будто меня швырнуло через всю комнату, — она заметила, что он слегка поморщился. Гермиона вздохнула и потянулась к нему здоровой рукой. — Блейз?       Их глаза встретились.       — Хм?       Она немного поерзала, но слова дались ей легко.       — Спасибо, что спас меня.       — В любое время, Гермиона.       Гермиона почувствовала, что он действительно не знает, что еще сказать. И это было прекрасно, потому что она не хотела, чтобы он вообще что-то говорил. Они с Блейзом были практически незнакомы, но Пэнси была их общей связью. В прошлом у них было несколько разговоров, но ничего глубокого или значимого. Тот факт, что он продолжал приходить, хотя и не обязан, говорил больше, чем слова.       Нарцисса вернулась вечером, прямо перед окончанием часов посещений, и проверила себя в итальянском алфавите и цифрах, которым Гермиона научила ее на предыдущих уроках, просто чтобы им не пришлось сидеть в тишине… А затем она сбросила бомбу на прикованную к постели ведьму.       — Пэнси сказала мне…       — Пэнси?       — Я должна была успокоить ее, когда ты прислала письмо. Она почувствовала себя преданной тобой, Гермиона. Ей было больно, что ты не доверяла ей и скрывала этот факт более четырех лет. Я должна была помочь ей понять, что есть вещи поважнее ее. Какой бы милой она ни была, иногда ей нужно напоминать, что мир не вращается вокруг нее.       Гермиона вздохнула.       — Я хотела, но просто не могла. Мне было достаточно трудно принять это в одиночку. Мы встретились в то утро, я вошла и не смогла этого сделать. Я только что потеряла родителей, я только что у-убила кого-то, и я знала, что потеряю все из-за этого, но я не смогла. Я не могла от него отказаться. Мне было стыдно, но я думала, что после всего этого опустошения может случиться что-то хорошее.       — Я понимаю, почему ты не сказала Уизли, но зачем ждать и рассказывать Пэнси спустя столько времени?       — Я нуждалась в ней тогда… Я лгала ей и всем остальным много лет, и из-за этого у меня никого не было, когда я больше всего в них нуждалась, — у Гермионы от волнения перехватило горло. — Вы должны знать, что я была в отчаянии.       Нарцисса тронула ее за плечо.       — Тебе не обязательно проходить через это в одиночку, твоя потеря совсем недавняя.       — Десять месяцев, двадцать восемь дней, четырнадцать часов и двенадцать минут, — продекламировала она.       — Ты можешь поговорить со мной об этом. Я понимаю.       Она с горечью покачала головой.       — Нет, вы не понимаете… Вы не должны были хоронить собственного сына.       Часть четвертая: Безумный путь.       2 ноября       Первым, кого она увидела, был ее босс.       Спустя почти две недели после инцидента гнев мистера Кингстона был далеко не утолен. Он все еще был так зол на Министерство и авроров за то, что произошло, что кричал два часа подряд.       — Я все еще не могу поверить, что это случилось! Ты не сможешь работать еще несколько недель, и я не позволю тебе напрягаться больше, чем следует. Я забочусь о своих сотрудниках в отличие от Министерства.       Гермиона попыталась вставить хоть слово, но тщетно.       — Знаешь что? Я расторгну контракт с Министерством. Это не повлияет на наши финансовые доходы, но их это уничтожит! Я скажу каждой компании по разрушению проклятий во всем чертовом Лондоне и, черт возьми, во всей Европе, чтобы они не позволяли Министерству Магии нанимать их ни для чего, потому что им нравится причинять вред Разрушителям Проклятий! Это научит этих ублюдков прикрываться…       Гермиона перестала слушать.       Он ругался не только по-английски, но и немного по-немецки и по-испански.       Мистер Кингстон принес ей цветы, но так разозлился, что случайно разбил вазу, разлив воду и рассыпав перуанские лилии по всему полу. Если бы не приезд Блейза с завтраком для нее, потому что еда в больнице Святого Мунго оставляла желать лучшего, Гермиона была уверена, что мистер Кингстон все еще был бы здесь, целый день спустя, разглагольствуя. И все же было приятно осознавать, что он заботится о ней по-своему.       В этот раз они с Блейзом разговаривали так, словно вчерашней неловкости никогда и не было. Он был честен и она ему завидовала.       — У Пэнси неотложные дела на Мадейре, какие-то проблемы с одной из моделей. Она взяла портключ и просила передать, что придет к тебе, как только сможет.       Она привыкла к тому, что Пэнси суетилась вокруг нее с ведьмами-медиками и целителями, поэтому казалось странным, что теперь ее не будет. Ей будет не хватать ее юмора.       — Ммм… Хорошо.       Несколько минут было тихо, прежде чем он спросил:       — Чего тебе больше всего не хватает из Италии?       Больше всего на свете она хотела сказать моего сына, но все, что слетело с ее губ, было:       — Еды.       Он усмехнулся.       — Мне этого тоже не хватает. Мама вернулась в Лондон, когда я поступил в Хогвартс, и мне потребовалось три года, чтобы преодолеть эту безвкусицу.       — Ты скучаешь по ней? — спросила она тихим голосом.       Блейз пожал плечами.       — Мы не были близки. Меня практически вырастили наши домашние эльфы, в то время как она скиталась по миру со своими многочисленными мужьями.       — Она умерла в ту ночь в Паркинсон-мэноре?       Он кивнул.       — В ту ночь я решил стать аврором. Мне не нужны были деньги. Я хотел убедиться, что никому никогда не придется нести те же потери, которые… Ну, почти все испытали.       Они снова погрузились в молчание.       — Может, это личное, но вы с Пэнси все еще собираетесь пожениться? Я помню, она говорила мне, что вы двое были обещаны друг другу после окончания войны.       Блейз на мгновение смутился, потом вздохнул.       — Я влюблен в Пэнси и, наверное, всегда буду любить ее. И если она только намекнет, я женюсь на ней хоть завтра. Однако она не готова, поэтому я буду делать то, что делаю, пока она не будет готова.       — Ты знаешь, она любит тебя, но это… Ее собственный безумный путь.       Он кивнул.       — Она рассказала мне об Австралии и о том, что ты для нее сделала. Спасибо, что спасла ее. Я хотел поблагодарить тебя с тех пор, как впервые увидел в Департаменте Авроров, но не хотел напугать.       Настала очередь Гермионы чувствовать себя неловко.       — Чего ты не понимаешь в Пэнси, так это то, что, хотя она и говорит, что исцелилась и пошла дальше, я знаю, что это не так.       — Что ты имеешь в виду?       — Иногда она вздрагивает и ненавидит, когда к ней прикасаются. Она всегда очень остро ощущает свое окружение, до такой степени, что никто не может войти в комнату так, чтобы она не заметила. Ей снятся ужасные кошмары. Она не выходит одна ночью и спит при включенном свете, потому что боится темноты. Австралия не существует в ее сознании, но она не зайдет в Дырявый котел для входа в Косой переулок из-за переулка.       — Честно говоря, я тоже не большой поклонник переулков после той ночи, — пробормотала Гермиона.       Блейз несколько мгновений смотрел на нее, прежде чем продолжить.       — Я не собираюсь торопить ее с возобновлением отношений. Когда она будет готова, она знает, где меня найти.       Разговор перешел на более легкие темы, и Блейз впервые заставил ее улыбнуться, изображая ее босса. Он принес Гермионе ее сломанную палочку в пластиковом пакете вместе с сумочкой, и она тихо выразила свою признательность.       — Почему ты все еще приходишь сюда, приносишь мне еду и сидишь со мной целый час? — удивилась она.       Блейз пожал плечами.       — Я думаю, что раз Министерство обошлось с тобой несправедливо, то я поступаю правильно.       Это было последнее, что он сказал, прежде чем мистер Дорчестер просунул голову в комнату. Блейз холодно поприветствовал своего босса и сказал, что он все еще в отпуске, прежде чем оставить их вдвоем. Мистер Дорчестер принес цветы, сказал ей, что они отстранили Гарри на две недели без оплаты и что он будет дежурить за столом, пока не добьется ее прощения.       Конечно, у его визита была и другая цель.       — Мы только что получили уведомление о том, что ваша компания прекращает работу, и если это не проблема, пожалуйста, попросите своего босса пересмотреть свое решение. Если это произойдет, это будет стоить Министерству более полумиллиона галеонов… А мне моей работы.       Поразмыслив, Гермиона прикусила губу.       — Я постараюсь, но ничего не обещаю.       Через несколько минут после того, как мистер Дорчестер ушел, Блейз заглянул, чтобы попрощаться.       Часть пятая: Лондонские бомбы.       3 ноября       Внутри нее была дыра… Такая глубокая, что Гермиона не могла определить, где именно, но она чувствовала ее. Вот где она похоронила свою вину. Она думала о ней, как о месте, которое быстро меняется. От горячего к холодному. От снега до дождя. Да здравствует мокрый снег! От спокойного до ветреного. От сухого до мокрого. И все одновременно. Это никогда не прекращалось. Единственное, что оставалось неизменным — это болезненное истощение; это была усталость, которую не мог вылечить никакой сон.       Когда усталость была особенно сильной, она обнаруживала, что смотрит в одну точку. Она смотрела и гадала, действительно ли это ее жизнь или какая-то больная, извращенная страна грез, в которой она оказалась в ловушке на вечность. Гермионе хотелось, чтобы это было так, что она застряла между мирами, во сне или, похоже, в кошмаре. Тогда она проснется семнадцатилетней.       Семнадцать.       Когда весь мир был в ее руках, а она не была такой несчастной. Некоторые вещи она могла изменить, но другие — нет. Есть дороги, по которым она пойдет, и есть те, от которых она будет держаться подальше.       Жизнь не была простой. Это был ад, но он определенно был лучше, чем настоящее.       Тогда у нее были друзья, на которых можно было положиться, поговорить, обнять, полюбить. Где же эти друзья? Была Пэнси, но это была не дружба, а только узы, выкованные из отчаяния в ужасную ночь.       Отказ Гарри причинил почти такую же боль, как когда ее швырнуло через всю комнату. Почти. Вдобавок ко всей прочей боли, которую она испытывала, она знала, что если позволит себе почувствовать боль от его ухода, то наверняка умрет.       Итак, Гермиона позволила себе подумать о жизни в семнадцать лет.       Это было одно из самых приятных времен в ее жизни, прямо перед тем, как все полетело к чертям в канистре с бензином. Семнадцать лет были большим приключением. Это было страшно, и хотя они были на войне, жизнь была многообещающей. Ее жизнь тогда была намного лучше, чем сидеть в постели в больнице Святого Мунго, пытаясь заставить себя поверить в то, что однажды она очнется от кошмара и начнет жить. Жизнь в семнадцать лет была не такой удручающей.       Она почувствовала руку на своем плече, которую проигнорировала; она не могла оторвать взгляда от окна.       Это было похоже на грех — оказаться здесь в ловушке, потому что снаружи было так чертовски хорошо и приятно. Осеннее небо было идеальным и безоблачным, насыщенного лазурного цвета; светило солнце, но оно не выглядело слишком жарким или холодным. Просто… Мило. Дул легкий ветерок; она знала это только потому, что деревья очень нежно покачивались.       Рука нежно убрала ее волосы с ее лица. Гермиона моргнула всего один раз и почесала кожу на руке, как будто она не подходила. Казалось, ничего не подходило, и все, чего она хотела — это онеметь. Онеметь ко всему. Онеметь от чувства вины. Онеметь от боли. Онеметь от всего этого.       Боже, ей нужно было выпить… И очень много. Это и заставит ее онеметь. Однако со всеми зельями, которые сейчас принимала Гермиона, напиться до одури было в лучшем случае мучительной мыслью. В своей жизни она видела несколько проблесков боли, которую испытывали люди, абсолютные минимумы, которые заставляли их принимать вещества, чтобы заглушить боль и заменить ее чем-то другим.       Руки стянули ее спутанные волосы в беспорядочный хвост.       Гермиона невольно поморщилась: ее голова, хотя и зажила, все еще болела.       В глубине души Гермиона знала, что если она сейчас не остановится, если ей не помогут, если она не освободится от огромного чувства вины, которое душило ее, она закончит так же, как эти подавленные и погруженные в депрессию души. Но сейчас она предпочла проигнорировать эту правду. Да и какое это имело значение? Если бы ей помогли, если бы вылечили, и что дальше? Она была бы счастлива?       Руки шевельнулись, и она почувствовала, как они надели носки ей на ноги. Она даже не поняла, что они были холодными, но она была слишком погружена в свои мысли, чтобы говорить.       В любом случае, что такое счастье и каково это — быть по-настоящему счастливым? Смеялся ли кто-нибудь сильнее? Была ли улыбка такой, будто каждый момент был искренним и настоящим?       И после того, как эта улыбка исчезнет, что тогда?       Гермиона так давно не была по-настоящему счастлива, что даже не знала, способна ли она снова испытывать такие чувства. Она знала, что может солгать и сказать, что не хочет этого чувствовать, но это будет смешно. Все хотели быть счастливыми, верно? Может быть, счастье ускользало от нее по какой-то причине.       Это была единственная подсказка, в которой она нуждалась.       — Гермиона?       — Простите, — пробормотала она в ответ, впервые взглянув на нее. — Я была погружена в свои мысли.       — Все в порядке, я, кажется, тоже сегодня погружена в свои мысли, — пожилая женщина слабо улыбнулась, протянула ей флакон и вернулась к установке нового букета цветов, который она принесла. Закончив, она с гордостью огляделась вокруг: — Здесь выглядит оживленно… Выпей это, — наставляла она материнским тоном.       На лице Гермионы появился намек на улыбку, но он испарился, как только она выпила содержимое флакона. На вкус оно было ужасным, она взяла стакан сока, который протягивала миссис Малфой и залпом выпила его. На языке все еще чувствовался горький привкус, но она уже привыкла.       Она села в кресло.       — Как ты себя сегодня чувствуешь?       Гермиона нахмурилась и уставилась на свою руку, удобно затянутую на перевязь.       Хотя она немного прихрамывала — она надеялась, что временно — Гермиона чувствовала, что ей повезло, что они смогли вылечить все остальное… Ну, кроме ее руки. Судя по всему, повреждение было настолько серьезным, что даже после того, как они заново отрастили кости, нижняя часть ее руки была хрупкой до такой степени, что ей пришлось носить маггловский гипс для защиты в течение месяца и принимать отвратительные зелья, чтобы укрепить кости.       И вот она с гипсом, который шел от локтя до запястья… И даже с противозудными и подсушивающими чарами это все еще было очень неудобно. Гермиона решила, что жаловаться не стоит. Все могло быть гораздо хуже. Именно это она говорила, когда чувствовала себя подавленно.       — Лучше, чем вчера, — ответила она, пожав плечами.       — Это хорошо. Я собираюсь уходить, тебе что-нибудь нужно?       Гермиона покачала головой.       — Большое Вам спасибо… За все.       Она одарила молодую женщину еще одной слабой улыбкой.       — Это не проблема. Я всегда забочусь о тех, кто заботится обо мне, — невольно ее сердце воспарило. — Мое предложение все еще в силе. Если ты хочешь поговорить о своем…       Гермиона съежилась, и ей потребовалось все, что было в ее силах, чтобы сдержать слезы.       — Нет.       Нарцисса посочувствовала и больше не упоминала об этом.       — Я не смогу заглянуть в ближайшие пару дней, но думаю, что Блейз зайдет.       Она взяла свою палочку и, слегка похлопав по руке, направилась к выходу. Она была менее чем в метре от двери, которая уже закрывалась, как Гермиона снова услышала голос Нарциссы. Он был пронизан удивлением, и к абсолютному ужасу Гермионы, она ахнула:       — Мистер Поттер?       Она действительно надеялась, что есть еще один человек с фамилией Поттер… Может быть, Мелвин или Кортни Поттер. Она бы даже приняла реинкарнацию Джеймса Поттера. Кого угодно, только не Гарри.       Но это было не похоже на нее — получить то, чего она хотела, поэтому она собралась с духом и посмотрела, как дверь снова открыл не кто иной, как Гарри Поттер.       Она чувствовала себя так, словно в комнату вошел Дементор: каждая крупица счастья, которую она чувствовала, была высосана прямо из ее тела. А потом все похолодело, как и в ту ночь, когда он оставил ее. Гнев и боль клокотали у нее в животе, когда она положила руку на раненую, как будто защищая ее от холода в комнате.       Все было тихо и неподвижно.       Гарри прочистил горло.       Гермиона проигнорировала его.       Гарри подошел к краю кровати.       Гермиона отвернулась и посмотрела в окно.       — Гермиона?       Она больше не могла скрывать свой гнев.       — Пришел, чтобы сломать мне все остальное?       Он выглядел слегка озадаченным.       — Нет.       — Почему ты здесь?       Он сделал глубокий, терпеливый вдох, прежде чем сказал почти неохотно, как ребенок, которого заставляют извиняться за неудачную шутку.       — Я пришел… Извиниться.       — Извинения не приняты, — она пренебрежительно махнула здоровой рукой. — Убирайся.       — Послушай…       Она оборвала его, прежде чем он успел начать.       — Нет, ты послушай, Гарри. Я не хочу слышать твои вынужденные извинения так же сильно, как ты не хочешь их произносить. Пощади нас обоих и убирайся.       Он выглядел оскорбленным.       — С чего ты взяла, что это по принуждению?       — Если бы ты действительно хотел этого, ты бы не ждал так долго, чтобы прийти. Может, я и отсутствовала пять лет, Гарри, но мой мозг не вывалился из ушей по пути, — отрезала Гермиона. — Дай угадаю, они сказали, чтобы ты получил мое прощение, чтобы они не продлевали твое отстранение… — она замолчала, глядя на его быстро меняющееся выражение лица.       Выражение лица Гарри сменилось с оскорбленного на ошеломленное.       Высший балл Гермионе Грейнджер.       На какую-то долю секунды она глупо подумала, что он будет отрицать это, скажет, что пришел сюда по собственной воле, что не собирался ее бросать, и извинится за то, что позволил ей пострадать из-за своего гнева и незрелости. Она чувствовала себя глупо, думая об этом.       — Ну… — сказала она довольно легкомысленным тоном. — Надеюсь тебе понравится жизнь за письменным столом. Я слышала, это довольно увлекательно.       Эти слова заставили его покраснеть приятным оттенком красного, который смутно напомнил ей Рона в его самом эпическом возрасте.       — Ты виновата во всем этом! — крикнул Гарри.       Гермиона пришла к выводу, что он может идти дальше. Он мог кричать до тех пор, пока у него не перехватит дыхание, проклинать ее, говорить, что это она виновата в том, что оказалась в больнице Святого Мунго. Он мог бы рассказать о том, как она разбила всем им сердце. Она могла принять его критику; она взяла от себя больше, чем он когда-либо мог выразить.       Она сохраняла невозмутимое поведение.       — И в чем же моя вина?       — Ты появляешься здесь спустя пять лет, думая, что можешь просто вторгнуться в мою жизнь, но ты не можешь, Гермиона. Ты испортила нашу дружбу. Я отлично справляюсь и без тебя.       Он мог бы пойти дальше и обвинить ее в том, что она является причиной всех его проблем. Гермионе было все равно. Но чем скорее он поймет, что отчасти в этом была и его вина, тем лучше.       — Я не знаю, какое это имеет отношение к тому, что ты оставил меня беззащитной.       — Я…       Ее голос дрожал, когда она говорила.       — Независимо от того, что ты использовал в качестве защиты, это ты был неправ, а не я.       — Ты та, кто…       — Я думаю, что твоя память о той ночи сильно искажена, — она неуверенно перебила Гарри. — Я ничего не сделала, кроме как предложила закончить работу, чтобы мы могли уйти. Ненавидь меня сколько хочешь, Гарри, но ты все испортил, а не я. Ты заслуживаешь своих нынешних служебных обязанностей.       — Что?! — взревел он.       Гермиона бросила на него свирепый взгляд и, несмотря на собственные чувства, холодно выплюнула:       — Тебе повезло, что у тебя вообще есть твоя чертова работа, потому что если бы я захотела, я бы так быстро предъявила обвинения твоей заднице, что у тебя голова пошла бы кругом. Ты даже не смог бы произнести слово «Аврор», когда я закончила бы с тобой.       Ее последние слова были встречены молчанием Гарри, и она использовала это молчание, чтобы взять себя в руки; она была в двух секундах от того, чтобы развалиться в его присутствии, но сдерживала слезы.       Несмотря на то, что она сказала ему, она все еще винила себя во многих вещах, которые произошли между ними. Они оба сделали так много плохого.       — Я вижу, ты прекрасно ладишь с Пэнси Паркинсон и Малфоями, — с отвращением заметил он, как будто проглотил кусок гнилого фрукта. — Интересно, что сказала бы твоя мать о том, что ее единственная дочь дружит с двумя предвзятыми…       Каждая частичка сдержанности, за которую она ухватилась в предыдущие минуты, была мгновенно разорвана на мелкие кусочки, которые никогда больше не сойдутся вместе.       — Не надо, — сказала она тихим шепотом, демонстрируя всю свою ярость и страсть. Внезапно почувствовав себя неловко с перевязью, она сорвала ее с руки и швырнула через всю комнату. — Моя мать была бы счастлива, что я заключила такой союз, что я выполнила свою работу по преодолению разрыва между старыми предрассудками. Пэнси и Малфои — лучшие люди, чем мы с тобой когда-либо могли бы стать. Они относятся ко мне лучше, чем кто-либо другой. Если ты хочешь увидеть предвзятого, отвратительного человека, посмотри в зеркало, Гарри.       Он выглядел ошеломленным ее словами и их громкостью.       — Ты всего лишь их маленький благотворительный фонд. Им наплевать на тебя. Они просто используют тебя, чтобы выглядеть лучше в обществе.       Гермиона жалобно покачала головой.       — Ты такой лицемер.       — Что?! — крикнул Гарри.       — Ты тоже меня используешь! — закричала Гермиона, уставшая от этого разговора. — Вот почему ты стоишь здесь и просишь у меня прощения, Гарри. Я тоже всего лишь средство для достижения твоих целей, так что не веди себя так, будто ты святой покровитель всего хорошего и правильного в мире, потому что мы оба знаем, что это не так.       — О, а ты мисс совершенство, да?       — Отнюдь, — он начал было говорить что-то еще, но она не позволила ему. — Я прошла через ад, и я устала от твоих попыток затеять драку.       Гарри издал разочарованный звук.       — Я просто хочу твоего прощения, чтобы я мог жить своей жизнью.       Она могла вынести так много от него. Было так много случаев, когда она позволяла ему причинять ей боль, просто потому, что чувствовала себя виноватой за то, что сделала с ним. Но это был конец. Ей так много хотелось сказать ему. Она хотела рассказать ему об Австралии, о своих родителях, обо всем, что она сделала и о лжи, которую она им всем наговорила, но все, что она могла сказать, было одно слово: ее голос был низким и требовательным…       — Убирайся.