Сломленная / Broken

      Часть первая: Бессонные ночи.       27 ноября       — Как долго он будет без сознания? — спросил Драко целителя, глядя на своего спящего отца.       Промежутки между психотическими срывами отца в последние несколько месяцев быстро сокращались. За прошедшие две недели их было три, и это заставляло Драко нервничать. Больше, чем когда-либо, он умолял маму образумиться и поместить его под постоянное наблюдение в больницу Святого Мунго, где отец мог бы находиться под присмотром и в безопасности от самого себя.       Антипсихотические зелья не действовали.       Маггловские лекарства тоже не помогали.       Ничего не помогало.       Его органы медленно разрушались, а его магия становилась все более нестабильной. Было совершенно очевидно, что Люциус Малфой либо покончит с собой, либо окончательно сойдет с ума прямо у них на глазах.       — Может быть, день или два, — голос целителя звучал не слишком уверенно.       — Что это значит: один день или два? — рявкнул он.       — Драко, — устало сказала его мать.       Он бросился к маленькому диванчику, где его мать сидела вместе с Блейзом; она была близка к слезам, и ее вид приглушил его гнев. Если не считать синяков на руках, синяка под глазом и растрепанного вида, в остальном она не пострадала от последнего инцидента с отцом.       Драко тяжело вздохнул, взял себя в руки и прислушался к болтовне целителя о действии зелья, которым он накачал его отца.       — Мистер Малфой, — Драко заметно ощетинился, услышав это обращение, — простите, Драко, но дело в том, что эти зелья…       Ранее в тот же вечер мать застала его отца за попыткой заколоть себя кинжалом. Заколдовав кинжал, чтобы он исчез, она не ожидала ярости Люциуса. Он свирепо набросился на свою жену, выкрикивая слова на вымышленном языке, когда он повалил ее на пол и жестоко ударил. Драко отказывался думать о том, что могло бы произойти, если бы он не вошел в комнату вовремя. Это была столь же болезненная мысль, сколь и вызывающая гнев.       — Вот почему я не могу сказать вам, один или два дня будет действовать зелье, — Драко не слышал ни слова, но кивнул, и целитель продолжил, — я собираюсь залечить синяки вашей матери; если еще имеются какие-то вопросы — не стесняйтесь спрашивать, — с этими словами молодой целитель повернулся и направился к Нарциссе.       Между Блейзом, его матерью и целителем произошел небольшой обмен репликами, прежде чем последние двое вместе покинули комнату. Только когда массивная дверь спальни закрылась, Драко посмотрел на своего лучшего друга. Блейз, конечно же, расслабился на футоне, как будто он инстинктивно знал, что вот-вот должна начаться тирада Драко Малфоя. Он был свидетелем достаточно многих из них в прошлом, чтобы знать признаки: слегка раскрасневшиеся щеки, типичная малфоевская усмешка и сверкающие глаза.       — Я практически сыт по горло этой чепухой, — бушевал Драко, раздраженно расхаживая рядом с кроватью отца, — что еще ему нужно сделать, чтобы это заставило ее выслушать меня и навсегда отправить его в больницу Святого Мунго? Неужели он должен убить нас всех во сне, прежде чем она мне поверит?       — Драко, — Блейз внезапно поднялся со своего места.       — Нет! — все еще свирепствовал Драко, — он мог убить ее, и я бы ничего не смог с этим сделать!       — Драко… — Блейз осторожно полез в карман.       — Его нужно положить в больницу: куда-нибудь, где за ним смогут присмотреть и убедиться, что он не пытается повеситься на чертовых люстрах!       — Ради всего святого, Драко! — довольно резко крикнул Блейз.       — Что? — крикнул он в ответ.       — Рука твоего отца движется, — загадочно сказал он.       Какого черта? Драко обернулся и, конечно же, левая рука отца действительно двигалась; сжималась и разжималась, как рефлекс. На самом деле, это выглядело так, как будто он использовал свою руку, чтобы изобразить человеческое сердцебиение. Его взгляд медленно поднялся и остановился на закрытых глазах Люциуса. Тот выглядел умиротворенным… будто он спал.       — Не волнуйся, он все еще спит, — усмехнувшись, Драко повернулся к встревоженному, но стойкому Блейзу.       Напольные часы пробили.       Была полночь.       Свет погас и комната погрузилась в тьму.       Ад вырвался наружу.       — Люмос! — Драко услышал, как Блейз произнес заклинание, и маленький луч света вырвался из конца его палочки, но этого было недостаточно, чтобы хорошо видеть.       — Драко?       — Я в поря… — Драко почувствовал мозолистую ладонь у себя на затылке. Инстинкт заставил его отступить в темноту, но там был лишь воздух.       — Нокс!       Рука вернулась. Он снова качнулся назад: только воздух. Блейз выкрикивал все известные ему заклинания света в надежде, что одно из них заставит тот включиться. У Драко вырвался сдавленный крик, когда сзади его толкнули на пол.       — Драко, ты в порядке?       Не то чтобы он мог ответить.       У Драко не было ни секунды, чтобы подготовиться к падению, и он рухнул как подрубленное дерево. Боль охватила все его чувства. Он искал и искал, но не мог отдышаться и перевернулся на спину в надежде найти палочку, которую потерял. Он слабо слышал Блейза сквозь гудение в собственной голове, но не мог задерживать на нем внимание слишком долго. Все, на чем он мог сосредоточиться — это прилив крови к голове и дурманящее ощущение в животе.       — Драко, ответь мне!       Он пытался, действительно пытался, но когда он попробовал собрать достаточно сил и воздуха, чтобы ответить на почти отчаянную команду Блейза, то почувствовал, что будто пытается вдохнуть через тонкую соломинку: в его легкие просто не попадало достаточно воздуха, и они ужасно горели.       — Это как щит, я не могу пробиться сквозь него! — в глубине своего сознания он услышал грохот и красочное ругательство Блейза.       Драко знал, что он облажался.       Тихий голос заговорил над ним, загадочный, спокойный и лишенный всяких эмоций:       — Веглы хотят твою душу, Драко… им нужна твоя душа и жизнь. Не бойся. Я буду с тобой на каждом шагу, — затем та же самая шершавая рука обвилась вокруг его шеи.       И она сжалась, полностью перекрыв ему поток воздуха. Драко, хотя и размахивал руками и ногами изо всех сил, впервые за очень долгое время почувствовал себя беспомощным. И когда Люциус Малфой с силой сдавил горло, пытаясь удержать его, он на самом деле испугался за свою жизнь.       — Отец, пожалуйста… — прохрипел Драко, когда глаза того загорелись.       В последнем мучительном усилии он обхватил отца за запястья, отчаянно пытаясь оторвать его руки от горла.       Они только сильнее сжались.       — Ш-ш-ш… отпусти… прими это. Как и я.       Это была борьба, которую он быстро проигрывал.       Снейп однажды сказал ему, что он не боится смерти; что это ставки, которые ставятся, чтобы играть в игру жизни. Что ж, это была полная чушь. Снейп всегда был слишком загадочным и философичным ради собственного блага. И Драко был в ужасе.       Драко не хотел умирать. Не так. Не в эту ночь.       Руки Люциуса крепче сжали горло сына; казалось, он сдавливает горло тисками. Разум Драко кричал от боли, голова пульсировала от недостатка кислорода, и он ощутил, как его сердце замедлилось. Слабея все больше и больше с каждой секундой, Драко почувствовал, что его ноги медленно перестают дико дергаться, теперь просто время от времени подрагивая, а глаза беспорядочно вращаются по сторонам.       Его разум кричал, чтобы он продолжал бороться, но у него просто не было на это сил.       — Ш-ш-ш, все будет хорошо, вот увидишь… Я спасаю тебя, сынок, я спасаю тебя…       Драко закрыл глаза, перестал брыкаться и драться; его рот был приоткрыт, как будто он все еще пытался втянуть воздух.       — Фините!       Ничего не произошло.       — Всю свою жизнь ты не знал, каково это — быть свободным… Вот твой шанс. Веглы хотят тебя. Им нужна твоя чистая кровь, — он понюхал кожу на шее. Это было так, будто он чувствовал запах крови, которая медленно текла по артериям его сына.       Драко захрипел.       — Ш-ш-ш, не сопротивляйся этому, сынок. Ты станешь таким же, как мы, Драко.       — Фините Инкантатем!       Свет зажегся снова, дверь распахнулась. Он едва расслышал испуганный крик матери.       — Ступефай!       Тело Люциуса беспрепятственно рухнуло рядом с сыном.       Да, давление рук исчезло, но Драко чувствовал себя так, словно попал в ловушку наподобие сна: ни здесь, ни там. Он многое слышал, но ничего не чувствовал; и все, что он мог — это задаваться вопросом, действительно ли то, что его чуть не задушил сумасшедший отец во второй раз за три года, было всем, что можно было сказать о его жизни.       — Не стой просто так, ты, глупый целитель, позови кого-нибудь на помощь! Пошли Патронуса, сделай что-нибудь!       Драко услышал, как хлопнула дверь.       Еле слышно до него донесся голос матери, которая сдавленно говорила сквозь слезы:       — О Мерлин, Блейз, он дышит?       — Едва ли. Послушайте, я собираюсь сделать то, чему научился недавно… Я запрокину его голову назад, и мне нужно, чтобы вы зажали ему нос и вдохнули ему в рот, вы сможете это сделать?       — Да… — в ее голосе не было сомнений.       Его грудь обожгло, когда он резко вдохнул.       Мерлин, это больно! Его голова ужасно пульсировала, а шея чертовски болела. Повернув голову в сторону, Драко кашлял, казалось, несколько часов, пока не восстановил дыхание, и даже тогда он задыхался как сумасшедший. Как будто его тело не могло захватить достаточно воздуха. Его эмоции бушевали; он был счастлив снова дышать, но был чертовски зол, что оказался в такой ситуации. Драко слышал, что его мать ужасно плачет, и это стало водой, затушившей пламя его гнева.       Драко начал двигаться, но почувствовал руку Блейза на своем плече, которая заставила его остаться на месте.       — Не надо.       Но он медленно открыл глаза и остановил свой взгляд на матери.       Она выглядела невероятно потрясенной и еще более растрепанной, чем раньше.       — Мама, — прошептал он, не в силах обрести дар речи.       Тело Нарциссы сотрясалось, когда она плакала несчастными слезами, не только из-за своего сына и мужа, но и из-за себя и из-за выбора, который они были вынуждены сделать на этом пути; выбор, который она приняла бы в одно мгновение, если бы могла, если бы это означало возвращение ее семьи.       После того, как целители на неделю отвезли Люциуса в больницу Святого Мунго в его личную палату, где он будет находиться под наблюдением как самоубийца, мать умоляла его остаться в Мэноре, но Драко не смог. Он договорился, чтобы она остановилась у подруги, и заплатил за то, чтобы они вдвоем отправились в спа-салон на отдых. Ничто так не отвлекало ее от реальности, как выходные с подругами.       Блейз предложил остаться у него дома, но Драко отказался. Ему нужно было побыть одному, но все, чего он действительно хотел — это ночь; ночь под его собственным одеялом, в его собственной постели, в его собственной комнате, в его собственном доме, где он мог бы поразмыслить об этой ночи и спокойно поспать.       Конечно, когда Драко устроился под одеялом, он с минуту ворочался и ерзал, не в силах уснуть.       Но бессонница не была чем-то новым для Драко.       После войны, даже после большой дозы зелья сна без сновидений, он обычно просыпался с криком и дрожа в холодном поту; его кошмары вызывали у него тошноту. Все эти смерти и пытки, постоянная угроза быть съеденным Нагайной, Темный Лорд и чувство вины, которое он испытывал из-за того, что сделал, чтобы спасти свою семью; никакое количество зелья не могло помешать ему переживать все это заново, когда он закрывал глаза.       Его первым решением после финальной битвы было вообще не спать. Драко провел месяцы, бродя по коридорам Мэнора всю ночь, пока где-то не рухнул. Домашние эльфы отнесли его обратно в постель, где он проспал около часа, прежде чем проснулся в холодном поту и снова беспокойно прошелся по поместью. Это был порочный круг, который длился более девяти месяцев, прежде чем его мать вмешалась со всевозможными зельями, которые помогали ему спать по ночам.       Но Драко был достаточно умен, чтобы понять, что принимать зелья каждую ночь было пагубной привычкой, и обуздал ее, прежде чем это стало проблемой. Кошмары никогда не ослабевали, даже после всего этого времени, но он привык к ним.       У него не было другого выбора.       Он думал, что однажды они пройдут, и он будет спать спокойно.       Фыркнув, Драко перевернулся на спину и уставился в потолок, дотрагиваясь до своей больной шеи.       Спустя более чем пять лет он понял, что думал неправильно.       Часть вторая: Нераспечатанное письмо.       Была полночь пятнадцатого дня с тех пор, как ее выпустили из больницы Святого Мунго, и Гермиона не спала, думала и страдала.       Ее отец всегда говорил: «Время лечит все раны, Гермиона. Ничто не остается неизменным навсегда».       Теперь она бы подавила горький смешок при этих словах. Время шло. Она пыталась и делала все возможное, чтобы начать процесс исцеления и изменить ситуацию теперь, когда вернулась в Лондон, но сейчас она твердо верила в то, что даже время не может залечить некоторые раны.       Она провела почти месяц в больнице благодаря ночи в Маркетт-мэноре с Гарри, и нельзя было передать словами, как она была взволнована в день своей выписки. Не имело значения, что она хромала. Конечно, ее рука была в гипсе. Ладно, она не могла выполнять напряженные задания или работать в течение следующих трех недель, и ей пришлось обратиться к маггловскому физиотерапевту со своей ногой, а затем и с рукой, когда ей сняли гипс. Гермиона Грейнджер даже смирилась с тем фактом, что она все еще принимала достаточно зелий, чтобы даже наркомана сделать больным.       Ничего не имело значения.       Она была благодарна за то, что выбралась из этой кровати, из этой комнаты, с этого этажа и из этой больницы.       Прощайте, неожиданные визиты Джинни с ее личными планами. Прощайте, странные разговоры на крыше с Малфоем, когда она нашла его почти приятным в общении… пока он не сказал что-то, что напомнило ей о том, кем он был. Прощайте, ведьмы-медики или «меди-сучки», как их называла Пэнси. Прощай, ужасная больничная еда, и привет ее собственной кровати.       Когда она вышла из больницы пятнадцать дней назад, Гермиона чувствовала себя так, словно каталась на коньках на вершине мира. Где-то по пути она обнаружила, что катается плохо, споткнулась и упала лицом вниз. Очевидно, ей следовало уделить больше внимания последнему посланию целителя.       Гермиона понятия не имела, что отдых в течение пятнадцати дней на самом деле означал то, что она не могла выходить из дома в течение всего этого времени, потому что огромное количество зелий, которые она принимала, не позволяло ей выполнять служебные задачи. Бывали вещи и похуже, но на самом деле она чувствовала себя пойманной в ловушку, как животное в клетке, в своем собственном доме.       И не было Пэнси, чтобы снять напряжение.       У нее была работа на Мадейре, и она оставила Гермиону с приобретенным уважением к заключенным в Азкабане, даже к тем злодеям, которые по пути потеряли рассудок. Она понимала почему. Быть запертой в одном месте ей никогда не нравилось, но она проспала большую часть первых трех дней из-за зелий, и это отвлекло ее внимание от одиночества.       Все было хорошо, пока Гермиона не окрепла достаточно, чтобы ходить по дому после приема лекарственных доз. Ей хотелось выпить, но вместо этого она провела следующие три дня, убирая все от пола до потолка маггловским способом, потому что у нее все еще не было волшебной палочки. Она убедилась, что все в порядке, привела в надлежащий вид свою кухню, посмотрела все фильмы, которые пропустила в свое отсутствие, посидела на берегу озера, отполировала полы, подумала о том, чтобы нанять кого-нибудь для ландшафтного дизайна своей собственности, упорядочила все книги по названию и фамилии автора, вычистила камин, написала ответ Шарлотте, написала Пэнси и миссис Малфой, и сидела и ждала, пока кто-нибудь ответит ей.       Никто этого не сделал.       Гермиона провела остаток седьмого дня на полу прямо перед камином, погруженная в свои мысли. Ее уже было не спасти. Бедный синий ковер; он быстро истерся, и ей нужен был новый. В течение нескольких часов она ходила взад и вперед по этому маленькому коврику, не ела, не пила, не спала, не моргала.       Просто расхаживала.       Воспоминания захлестнули ее на восьмой день.       — Со мной все будет в порядке. Мой рейс вылетает через час, — в четвертый раз с тех пор, как они прибыли в аэропорт, Гермиона заверила Пэнси.       — Я могу поехать с тобой в Венецию, чтобы убедиться, что ты там устроишься. Я имею в виду, я прекрасно понимаю, если ты не хочешь быть одна в чужой стране после всего, что случилось с твоими родителями и…       — Я в порядке, — подчеркнула Гермиона. Это была не та тема, которую ей особенно нравилось обсуждать; на самом деле, это все еще было довольно болезненно и трудно принять, — тебе нужно вернуться домой, в Лондон. Тебе нужно позаботиться о себе. Это были долгие шесть недель для нас обеих.       — А я-то думала, что уезжаю в отпуск, — печально усмехнулась Пэнси. Прозвучал последний звонок на рейс 390 в Лондон и Пэнси снова обняла ее, — я пойду на терапию, когда вернусь, ведь мне по-прежнему снятся кошмары о многих вещах — тебе следует сделать то же самое.       — Я же сказала тебе, Пэнси, я в полном порядке. Иди, или ты опоздаешь на свой рейс, — Гермиона отмахнулась от ее слов и взмолилась, чтобы она поторопилась и ушла, прежде чем раскусит ложь, которую она говорила ей в течение нескольких дней.       Когда Пэнси исчезла из виду, Гермиона развернулась на каблуках и пошла прочь.       Ее рейс в Лондон вылетел через три часа.       В лучшем случае это была тщетная надежда, но Гермиона провела девятый и десятый день, надеясь, что кто-нибудь зайдет, хотя бы на час. У миссис Малфой были семейные проблемы, которые не оставляли ее в покое, а Пэнси все еще была завалена делами. Гермиона чувствовала себя очень одинокой без них обеих. Это было странное чувство. Никто больше не знал, где она жила; она даже не была подключена к каминной сети.       Она чувствовала себя беспокойной, загнанной в ловушку и невероятно грустной.       Это была та же самая депрессия, которую она чувствовала сегодня вечером.       Рон просто уставился на нее, как будто она сошла с ума, но она не обратила на него внимания. В конце концов, у нее было много дел, и она все еще не оправилась после перелета из Австралии. Поездка в Нору должна была закончиться десять минут назад, если она хотела не отставать от своего графика.       Не говоря уже о том, что ей пришлось закрыть главу своей жизни, которую она не хотела заканчивать.       — Что значит «ты уезжаешь», Гермиона? Ты только что вернулась.       Слезы навернулись ей на глаза, но она сдержала их, прежде чем он увидел, и бесстрастно ответила:       — Я уезжаю, Рон. Я переезжаю в Венецию. У меня есть отличное предложение о работе в качестве разрушителя проклятий, компания оплатит мне частного репетитора, чтобы я могла сдать ЖАБА через пару месяцев. Это прекрасная возможность, и я должна ею воспользоваться. Мой рейс вылетает завтра. Я просто пришла попрощаться. Не отговаривай меня от этого. Я должна это сделать.       Он напоминал ей помидор, его гнев был очевиден, и она знала, что ее ждет самая большая ссора за всю их семилетнюю дружбу и совершенно новые отношения. Но затем он вздохнул и пересек комнату, подойдя к ней.       Боже, она устала и не хотела ссориться, но все это было неизбежно.       Рон был в нескольких дюймах от ее лица.       Гермиона осознавала тот факт, что ее буквально прижали к стене, а Рон возвышался над ней. Вместо гнева он заговорил с чувствами, которые разбили ей сердце:       — Миона, — он мягко выдохнул ей в лоб, прежде чем нежно поцеловать его.       Вся сдержанность растаяла лужей возле ее ног, и Гермиона сжала его рубашку в кулак, когда губы Рона скользнули по ее лицу, вниз к подбородку и вверх. Она не знала, откуда у него взялась такая нежность, но это мешало ей сделать то, что она планировала. И когда он завладел ее губами в поцелуе, он сделал это почти чертовски невозможным.       Потом все вернулось к ней.       — Рон… — она медленно отстранилась, хрипло бормоча его имя.       Он прижался лбом к ее лбу.       — Ты права. Я знаю, что не могу помешать тебе сделать то, что ты хочешь, это было бы несправедливо, и я слишком сильно люблю тебя, чтобы удерживать от твоих целей. Если ты хочешь поехать в Италию, то я не могу тебя останавливать. Все, что я могу делать, это надеяться, что ты передумаешь, — потому что она направлялась туда, куда он не мог последовать. В конце концов, «Паддлмер Юнайтед» уже сделали ему предложение поиграть.       — Рон, пожалуйста, не усложняй ситуацию больше, чем нужно, — взмолилась она, едва сдерживая слезы. Она не хотела уезжать, не хотела оставлять его, но он не поймет, — я правда не хочу говорить об этом прямо сейчас. Венеция — это удивительная возможность для меня, я обдумала ее, и говорю «да». Сейчас я совершенно измотана и не передумаю.       Он вздохнул и отпустил ее; стало внезапно холодно.       Похоже, ему потребовалось достаточно времени, чтобы оставить эту тему в покое, и она любила его за это еще больше.       Гермиона молча поблагодарила его.       — Это были долгие шесть недель в Австралии… — было похоже, будто Рон собирался поговорить, чтобы отвлечься от всего, — ты нашла своих родителей?       — Да. Я нашла, — прочистив горло, Гермиона взмолилась, чтобы ее надломленный голос не выдал ее.       — Ну и где же они? Как они там? Как все прошло?       Она тщательно подбирала слова.       — Они все еще в Австралии, и с ними все в порядке. Они, кажется, находятся в мире со всем.       — Это отличная новость, Гермиона. Я знаю, ты беспокоилась, что они расстроятся из-за тебя и из-за всех этих чар памяти.       Пробили часы, и Гермиона глубоко вздохнула, поворачиваясь к своему будущему бывшему парню.       Она положила руку ему на плечо и посмотрела прямо в глаза:       — Рон, мне нужно кое-что сделать, и это, вероятно, одна из самых трудных вещей, которые я когда-либо делала в своей жизни, но я должна это сделать…       На тринадцатый день Гермиона, наконец, поняла это.       Пребывание дома дало ей слишком много времени, чтобы подумать обо всем, что она рассказала Малфою на крыше в тот день, и обо всех вещах, которые она никому не рассказывала.       Ее мысли блуждали.       — Ты думаешь, что сможешь сделать это самостоятельно? — Пэнси уставилась на нее, когда она открыла дверь.       Пожав плечами, Гермиона вышла на тротуар и вдохнула австралийский воздух. Здесь было так красиво. Жаль, что ей не удалось насладиться этим, потому что она проводила каждую свободную минуту в поисках своих родителей. В мгновение ока Пэнси оказалась рядом с ней.       — Я не уверена, — прозвучал ее правдивый ответ.       — Тебе не обязательно делать это в одиночку. Есть и другие варианты, например, рассказать отцу.       — Война все испортила, и я не могу испортить и его тоже. Мы через слишком многое прошли вместе. Он захочет жениться на мне из чувства долга, и что тогда? Мы состаримся вместе? Нет, где-то в глубине души я буду винить его. Я буду винить его и этого ребенка за упущенные возможности. Я не думаю, что смогу с этим жить.       — А как насчет тебя и твоих мечт?       — Кто сказал, что это остановит мои мечты?       — Это ребенок, Гермиона…       — Кто сказал, что я оставлю ребенка?       Пэнси ахнула.       — Это то, что я должна сделать сама, ни Рон, ни Гарри, никто другой…       — Я не позволю тебе сделать это в одиночку… у тебя есть я, — она взяла руку Гермионы в свою.       Вчера, на четырнадцатый день, Гермиона подумала, что буквально сходит с ума от стольких мыслей.       — Мне очень жаль, мисс Грейнджер, но мы ничего не можем сделать.       — Что значит «ничего»? Вы можете что-то сделать, — она была в истерике.       — Нет, мы не можем. Он слишком слаб, чтобы сопротивляться чему-либо.       — Вы сдаетесь?       — Нет, конечно, нет, но вам нужно начать готовиться, на всякий случай…       В предыдущие дни Гермиона плакала, в гневе била посуду, раскачивалась взад-вперед на полу, сидела на свежем воздухе во внутреннем дворике и смотрела на озеро за своим домом, пока не перестала видеть в двух дюймах перед своим лицом, но все равно продолжала сидеть там, хотя ей было очень холодно.       Забавно, что холод не мог оглушить ее сильнее, чем она уже была.       Было 16:38 вечера четырнадцатого дня, когда Гермиона Грейнджер достигла своего предела.       Весь разговор с Джинни заставил ее похолодеть внутри. В ту секунду, когда она развернулась на каблуках и ушла, не сказав больше ни слова, на ее душу опустился невероятный слой вины. Это был груз, который было невозможно нести; бремя, которое нуждалось в освобождении.       Несмотря на высказывание Малфоя — «она заслужила каждое твое слово» — которое немного выбило ее из колеи до конца дня, Гермиона знала, что лучше не слушать Драко Малфоя.       Джинни, хотя причины, по которым она обратилась к Гермионе, были в лучшем случае сомнительными, не заслуживала ее гнева. У Джинни были все основания злиться на нее. Рон был опустошен до потери дара речи, когда она порвала с ним. Ей потребовались все ее силы, чтобы не взять свои слова обратно и не обнять его. Ей потребовалось все самообладание, чтобы не сказать ему, что она любит его, что всегда будет любить. Потребовалось все возможное, чтобы не сказать ему настоящую причину, по которой она покидала его. Ей потребовалось все, чтобы не оглядываться назад, когда она ушла из его жизни.       Но она этого не сделала.       Она разбила ему сердце и оставила его стоять посреди гостиной, гадая, где же он ошибся. Если и было что-то, о чем она сожалела больше, так это то, что… это был он. То, что она сделала с ним.       Он не заслуживал того, чтобы она причинила ему боль. Никто из них этого не заслуживал. Гермиона знала, что она не могла изменить того, что произошло, но она могла, по крайней мере, начать процесс. Она устала от войны между ними, устала от слухов и устала от того, что они не знали правды.       Больше не было причин скрывать это; правда была… мертва.       Поэтому она проглотила свою гордость, вытащила кусок пергамента, нашла свое любимое перо и провела остаток четырнадцатого дня, составляя письмо Молли Уизли. В конце концов, это казалось подходящим местом для начала поисков ее искупления. Гарри, Джинни и Рон были слишком непреклонными; раны между ними были слишком глубокими.       В конце концов, миссис Уизли была последней Уизли, с которой она разговаривала перед отъездом пять лет назад.       — Гермиона, дорогая? — голос миссис Уизли был мягким, когда она подошла к плачущей девочке сзади, — все в порядке?       — Нет. Это безнадежно. Все это безнадежно.       — Может быть… — она пыталась утешить ее.       — Я рассталась с Роном. Я переезжаю в Италию.       Миссис Уизли ахнула.       — Но почему?       — Я не могу… Я не могу вам сказать, мне очень жаль.       — Тебе не за что извиняться…       — Если бы вы только знали…       — Я знаю, что ты можешь так думать, но это не так.       — Но…       — Не стесняйся писать мне, хорошо? Просто дай мне знать, как у тебя идут дела… и если тебе понадобится совет, я просто позвоню по камину.       Гермиона кивнула, но сомневалась, что приглашение будет долго оставаться в силе.       Письмо с извинениями миссис Уизли включало не только извинения за то, что они не общались все эти годы, но и извинения за Рона, за то, как она ушла, за всю боль и страдания, которые она причинила им всем. Гермиона не просила прощения, она не хотела его. Даже после всего этого времени не было ничего, ничего, что она могла бы вернуть обратно.       Нет, Гермиона только просила, чтобы Молли прочитала ее письмо с чистой головой и открытым сердцем.       Но то, что произошло дальше, заставило ее понять, что идти по большой дороге было нелегко. Возможно, стремление к искуплению не стоило той боли, которую оно причинило. Сегодня, на пятнадцатый день, в последний день ее домашнего ареста, письмо Гермионы было возвращено нераспечатанным.       Это было похоже на самую сильную пощечину, которую она когда-либо получала.       Последние три часа Гермиона, плача, смотрела на письмо на кофейном столике. Она плакала до тех пор, пока не могла больше издать ни звука. Она плакала до тех пор, пока не перестала видеть аккуратно выведенное «Миссис Уизли», написанное на конверте кремового цвета. О чем, черт возьми, она думала?       Налаживание связи было отчаянным шагом с ее стороны.       Больше всего на свете она устала быть несчастной. Гермиона потеряла свою человечность, решимость и волю продолжать жить так, как она жила. Проблема заключалась в том, что от этой жизни никуда не деться, потому что она была одним из ее творений. Она не могла сбежать, по крайней мере, без какого-то прощения от источника, который немедленно отверг бы ее.       Это была невыполнимая миссия, и во всем была виновата она.       Боль. Боль от правды, от ее горя и от очевидного отказа миссис Уизли причиняли страданий больше, чем когда-то ее сломанные части тела.       Боль была таким странным понятием для того, кто никогда ее не испытывал, для того, кто не знал, что это на самом деле значит. Это было странно для наивных счастливчиков, которые не могли этого почувствовать. Это слово, вероятно, напоминало им об очевидном типе боли: физической. Та боль, от которой шла кровь и оставались синяки; та боль, которая оставляла следы на теле, доказывающие, что оно было испорчено. Иногда это оставляло шрамы, а иногда эти шрамы заживали, исчезали и забывались.       Но Гермиона, которая испытала больше физической боли, чем другие, никогда не забывала.       Она помнила каждую отметину, каждый порез и каждую рану.       Она никак не могла забыть.       Но физическая боль была не самой страшной, даже близко нет. Был и другой тип боли: эмоциональная боль; единственный аспект боли, который многие не могли или, скорее всего, не хотели понимать. Многие не думали об этом так, как она, и, возможно, это было потому, что они никогда не испытывали этого так, как она. Большинство говорило, что боль — это физическое ощущение, то, что вы чувствуете только телом, но не сердцем.       И это было неправдой.       Когда страдало твое сердце, страдало и твое тело. Эмоциональная боль тоже была физической; ее разбитое сердце было таким же ощутимым, как и сломанная рука.       Гермиона бросила нераспечатанное письмо в огонь и сквозь слезы смотрела, как оно горит.       Она думала, что извинения подобны суперклею; они смогут исправить все, что угодно.       Очевидно, она думала неправильно.       Часть третья: Где, черт возьми, ее родители?       28 ноября       Драко Малфой проснулся в знакомой постели от запаха яиц… и бекона.       На мгновение ему показалось, что он в Мэноре и домашние эльфы принесут ему завтрак в постель, как и каждую субботу. Он глубоко вздохнул. Он определенно был не в своей постели в поместье, а скорее в постели в своем собственном доме. Утопая в море подушек и толстом одеяле, Драко медленно поднял голову, чтобы осмотреться.       — Яйца? — пробормотал он себе под нос, снова понюхав воздух.       Драко даже не знал, что у него есть яйца; он, черт возьми, точно не умел их готовить.       Он перевернулся и сел прямо в постели. У него болела шея, но в целом он оправился после предыдущей ночи. Ну, все, кроме его гордости. Откинув одеяло, он поморщился, когда прохладный воздух коснулся его обнаженной груди, и решил, что ему нужна рубашка, но это может подождать. Как только он застелил кровать, заправив простыни по углам так, как ему нравилось, Драко зевнул и потянулся высоко над головой; облегченный стон сорвался с его губ, когда кости в спине и плечах хрустнули.       Затем он надел рубашку, которую нашел в корзине для грязного белья в прачечной. После трех неудачных попыток выяснить заклинание для волшебной стирки в двухнедельных промежутках между визитами его экономки, Драко сделал быструю мысленную заметку, чтобы убедить Пэнси сделать это за него, и вернулся в свою спальню, где нашел свою палочку там, где оставил ее. Он почистил зубы, не обращая внимания на волосы, и уставился на видимые синяки на шее, там, где были руки его отца.       Нахмурившись, он вздохнул. Жизнь продолжалась. Он отказывался думать о своем предсмертном опыте.       Одна проблема за раз — это все, с чем он мог справиться, и, убедительно кивнув, он решил, что пришло время разобраться с незваным гостем.       В любом случае, это был не настоящий злоумышленник.       Со всеми оберегами и защитой в его доме, они должны были дружить с ним, чтобы попасть в его дом. Тем не менее, Драко изобразил устрашающую усмешку и спустился по ступенькам с палочкой в руке, все еще растрепанный и со слегка затуманенными глазами, но уже не без рубашки. Но то, что он обнаружил посреди своей кухни, было хорошо одетой Пэнси Паркинсон с развратной ухмылкой и сковородкой в руке.       Он не знал, что она умеет жарить яичницу, не говоря уже о том, чтобы кипятить воду. Зрелище было почти устрашающим.       — Утреннее солнышко!       — И что именно ты здесь делаешь? — его бровь медленно приподнялась, пока он наблюдал за ней со смесью восхищения и любопытства.       — Разве это не очевидно? — ее голубые глаза перевели взгляд с него на кастрюлю.       Очевидно, внешний вид Пэнси был в стиле современных маггловских домработниц. На ней была черная рубашка в четверть от обычной длины и короткая, но стильная маленькая черная юбка, которая облегала ее фигуру, подчеркивая ее идеальные бедра и демонстрируя великолепные и слегка загорелые ноги. Пэнси была благословлена, вероятно, лучшими ногами, которые он когда-либо видел у женщины. И тот факт, что она носила черные туфли на каблуках, делал их длиннее и ещё лучше. Она была прекрасна. Она всегда была такой. В такие моменты он задавался вопросом, почему они не встречаются.       — Когда ты решишь перестать пялиться на меня так, будто хочешь сорвать с меня одежду, твой завтрак будет ждать тебя на столе.       Драко мысленно застонал.       Конечно, она должна была напомнить ему, открыв свой раздражающий рот, что он не чувствовал ничего, кроме платонических вибраций от женщины, о которой идет речь. Ну, и угроза Блейза убить его семьюдесятью пятью различными способами, если он посмеет встречаться с ней. Блейз не был таким собственником ни в чем, кроме как в отношении Пэнси.       — Я пялился на тебя не потому, что хотел сорвать с тебя одежду, не дай бог, чтобы такое дерьмо когда-нибудь случилось, — возразил он с ноткой почти игривой злобы в голосе, — я пялился, потому что мне было интересно, кто, черт возьми, опоил тебя. Пэнси, которую я знаю, не может даже вскипятить воду без магии.       Она сверкнула глазами, это было холодно и противно, и делало ее похожей на мопса, прежде чем уголки ее губ медленно изогнулись в злой, но милой ухмылке.       — Ты прав, — холодно протянула Пэнси, — я попросила домового эльфа прийти сюда и приготовить. Мерлин, запрети мне тратить свое время на такую глупость, как готовка, я лучше оставлю это Гермионе, — сообщила она, прежде чем бросить кастрюлю в раковину, как будто она обжигала ей руку, и скорчила гримасу.       Когда они вместе вошли в столовую, у стола стоял домовой эльф.       — Бинки, — обратилась к эльфу Пэнси, — я уверена, что у Драко есть кое-какое белье, которое нуждается в стирке. Не могли бы вы с Докси, пожалуйста, пойти разобраться с этим и немного прибраться?       Домашний эльф кивнул и, щелкнув пальцами, исчез, чтобы выполнить приказ.       Драко только улыбнулся ей, когда она сняла фартук и села за стол, скрестив ноги, и элегантно взяла свою кружку с кофе и сделала тихий глоток из нее. Никакого прихлебывания, Пэнси была не так воспитана. Затем она движением запястья указала на его тарелку с дымящейся едой.       — Сядь и поешь.       Это прозвучало как приказ, но он все равно сделал это.       Он уже наполовину закончил есть и на четверть допил свой кофе с болеутоляющим зельем — на всякий случай — когда Пэнси начала говорить:       — Блейз заходил вчера. Я вернулась всего на час и собиралась пойти к Гермионе, но он был расстроен и курил одну сигарету за другой. Теперь в моей гостиной пахнет табачным дымом. Мне пришлось напоить его зельем сна без сновидений, чтобы он уснул. Что, черт возьми, произошло прошлым вечером, и что, черт возьми, с твоей шеей?       Драко фыркнул в свою кофейную кружку и поставил ее, объясняя все, что произошло, как бы ему ни было больно. Когда он закончил, Пэнси выглядела обеспокоенной.       — Ты в порядке?       — Я в порядке, — заверил он мягко, похлопывая ее по ухоженной руке.       — Ты знаешь, если я могу что-нибудь сделать…       — Ты знаешь какие-нибудь гламурные чары?       — Конечно знаю, — улыбнулась Пэнси.       Было много вещей, которые он любил в Пэнси Паркинсон.       Во-первых, ее неизменная преданность. Драко знал Пэнси сколько себя помнил; их матери были хорошими подругами и открыто лелеяли надежду, что эти двое вырастут и поженятся. Очевидно, из-за войны и всего остального этого не произошло, и он был чертовски уверен, что это никогда не произойдет. Теперь, если бы он подумал об этом, мог бы громко рассмеяться; они бы убили друг друга в первый же день.       Зачеркните это, в первый же час.       Пэнси была красавицей, но он не женился бы на ней, не говоря уже о том, чтобы встречаться с ней, за все галлеоны во вселенной. Несмотря на то, что она была уверена в себе и быстро проклинала его, если он вел себя как мерзавец, Пэнси была воспитана так, чтобы выглядеть и вести себя как идеальная чистокровная невеста: послушная до такой степени, чтобы быть покорной, верной чести своей семьи и удивительной в сохранении лица в трудные времена. Ее происхождение становилось болезненно очевидным всякий раз, когда они оказывались рядом с выжившими членами ее семьи.       Определенно это не то, что он искал. Совсем нет.       Честно говоря, Драко не совсем понимал, что он ищет в жене, не говоря уже о спутнице. У него не было времени для этого аспекта жизни. Конечно, он встречался со множеством женщин, но только для того, чтобы соблюсти приличия. Драко не заботился ни об одной из них, и он также не потрудился узнать их получше. В конце концов они выполнили свои задачи и ушли. Они были не тем, чего он хотел.       Но чего же он хотел?       Подумав об этом, Драко понял, что ему нужен кто-то достаточно умный, чтобы поддержать разговор, кто-то независимый, кто свободно бы высказывал свое мнение. Он не знал, что ещё, кроме вышеперечисленного, но прежде всего должна была быть искра.       Независимо от того, насколько сногсшибательно выглядела Пэнси на каблуках, в ней определенно не было искры.       Но он получил нечто более важное, чем жена, благодаря своим отношениям с Пэнси. У него был верный друг; тот, кто заботился о нем и его интересах; тот, кто никогда не причинил бы ему вреда и не обманул бы его никоим образом. Она была другом, который убил бы, да, убил бы любого, кто попытался. Как и в случае с Грейнджер, Пэнси яростно защищала его, почти до такой степени, что это раздражало его до бесконечности, но в отличие от Грейнджер, доверие Драко к ней простиралось до границ вселенной. Оно было безгранично. И его преданность ей была взаимна.       Он убил бы любого, кто повредил бы хоть один черный волосок на ее хорошенькой маленькой головке, и в глубине души ему было больно, что кто-то это сделал. Этому человеку повезло, что Грейнджер убила его, потому что то, что он сделал бы, если бы нашел его сам, было бы бесконечно хуже.       — Итак, — Пэнси, только что использовавшая гламурное заклинание, чтобы скрыть его синяки, наклонилась и украла кусок его бекона, — что ты делаешь сегодня? — спросила она, вежливо прикрывая рот рукой, пока жевала.       — Работаю над делом Маркетт, — Драко посмотрел на неё.       — Ты слишком много работаешь.       — Это отвлекает меня от мыслей, — признался он.       — Тебе нужно отдохнуть, Драко, и у меня есть идеальный план. Я иду к Гермионе…       Мысли Драко о прошлой ночи разлетелись вдребезги в тот момент, когда Пэнси произнесла ее имя.       — Она была одна с тех пор, как вышла из больницы, и в своем письме казалась довольно подавленной. Я хочу компенсировать свое отсутствие, пригласив ее завтра на ужин.       Если бы он собирался быть честным с самим собой, Драко признал бы, что в последнее время она занимала его мысли больше, чем обычно, но он не знал почему. Он легко мог бы обвинить в этом мать, которая не переставала говорить о ней, работу, на которой он только что закончил операцию «Прикрытие», Блейза, который спрашивал о ней прошлой ночью перед тем, как произошло фиаско, или его воспоминания об их разговоре на крыше.       Но он этого не сделал.       Честность, хотя и сильно переоцененная, вероятно, была необходима в случае с Гермионой Грейнджер. Так что, да, он думал о ней, не постоянно, но несколько раз, когда его мысли блуждали или кто-то вспоминал о ней.       Прямо как сейчас.       Она прекрасно отвлекала его от проблем. Раскрытие тайн испорченной жизни Грейнджер было хорошим отвлечением от его личного домашнего ада.       Но все, что он узнавал о жизни Грейнджер до сих пор, вызывало реакцию, противоположную той, которую он ожидал. Хотя он ожидал, что ее история заинтересует его до бесконечности, Драко не ожидал, что то, что она преодолела в своей собственной жизни, заставит его уважать ее. Он не ожидал, что это заставит его больше думать о своей собственной жизни. Конечно, это не уменьшило его любопытства, почему «Золотое трио» распалось. На самом деле, его любопытство возросло до предела после их разговора на крыше и ее спора с девчонкой Уизли. Он был заинтригован почти до такой степени, что это поглощало его мысли, когда ему было скучно или когда у него было свободное время.       Нужно было собрать воедино множество кусочков, и он хотел убедиться, что все соединятся правильно.       Но были некоторые серьезные пробелы, которые необходимо было заполнить:       Например, почему она вообще оказалась в Австралии. Почему она ушла от Уизела, если она (вот так шутка!) любила его? Он знал, что это было от отчаяния, но что могло привести ее в такое отчаяние, что она уехала из страны? Почему младшая Уизли и Грейнджер не поладили? Он уловил небольшие намеки, вроде того, что целью Уизлетты было разлучить Грейнджер и Поттера? Но почему? Грейнджер была всем, что было у Поттера в рукаве в школе; весь мир знал, что она много раз спасала его задницу своими обширными знаниями и репертуаром заклинаний. Почему Пэнси была единственным человеком, который знал, почему Грейнджер уехала из Лондона?       Вопросов было больше, чем ответов.       И что заставило Пэнси посетить Грейнджер девять, нет, десять месяцев назад? Эта маленькая оплошность со стороны Пэнси не давала ему покоя, но он решил, что ему придется подождать, чтобы получить ответ; нужно было заполнить более важные пробоины. Например, вопрос, который постоянно крутился у него в голове.       Где, черт возьми, были ее родители во время всего этого испытания?       Очевидно, он очень мало знал о Грейнджер, и то, что, как он думал, он знал, было очень далеко от истины, но Драко понял, что она любила своих родителей. Она просто была из тех, кто сделает все, чтобы защитить свою семью; в этом смысле она была очень похожа на него. Казалось довольно странным, что она вообще не говорила о них. Но еще более странно было то, что он ни разу их не видел, даже во время ее пребывания в больнице после инцидента в поместье Маркетт.       В газете о них не было ни строчки, так что он знал, что они живы.       Все эти вопросы без ответов оставили его голову в тумане, но это отвлекло его от боли в шее.       — Драко? — обеспокоенный голос Пэнси вырвал его из раздумий, — ты в порядке? Ты будто отключился.       Он изобразил фальшивую улыбку.       — Я думал о деле, — с легкостью солгал он, — ты что-то говорила?       Бросив на него забавный взгляд, она продолжила.       — Я думала о том, чтобы пригласить Гермиону завтра на ужин, чтобы отпраздновать окончание ее домашнего медицинского ареста, и я хотела знать, не хочешь ли ты прийти, я угощаю, — усмехнулась она.       — Блейз придет? — небрежно спросил он. Он не хотел сидеть с тихой, защищающейся Грейнджер и болтливой Пэнси без Блейза.       — Да. Мы, ну… — она запнулась и немного покраснела, — мы решили попробовать начать сначала. Я готова продолжать жить своей жизнью.       — Самое время, — Драко ухмыльнулся этой новости.       Пэнси легкомысленно улыбнулась.       — Так и есть, не так ли? — она отпила свой кофе, — так ты придешь?       — Хорошо, — он съел ломтик бекона, задумчиво пережевывая, прежде чем заговорить, — у меня есть вопрос.       — И, возможно, у меня есть ответ, — прозвучал ее остроумный ответ.       — Ха-ха, ты бунтарка, Пэнси, — невозмутимо произнес Драко и отпил из своей кружки, — мне интересно, как давно ты знаешь Грейнджер.       — Я «знаю» ее с одиннадцати лет, — Пэнси посмотрела на него довольно странным взглядом.       — Я имею в виду, когда ты действительно начала относиться к ней как к человеку, — его лицо исказилось в подобии усмешки.       В ней произошла перемена; он видел эту перемену каждый раз, когда они обсуждали что-то серьезное. Надменность и игривость исчезли, и перед ним сидела серьезная Пэнси Паркинсон.       Она отхлебнула кофе и целую минуту смотрела на стол, прежде чем ответить:       — Она пришла на похороны моего отца, — ее голос был едва громче шепота.       Грейнджер была на похоронах? Он ее не видел.       Пэнси закрыла глаза, как будто пыталась вспомнить тот день, и даже спустя пять лет ей становилось грустно, когда она думала об этом.       — Она стояла в нескольких футах от меня, слева от какого-то огромного дуба. Я просто случайно взглянула в ее сторону, когда они опускали его в землю, она слегка кивнула мне, повернулась и ушла, — Пэнси открыла глаза и грустно усмехнулась при воспоминании, — ей не нужно было приходить, ее, вероятно, не поприветствовали бы некоторые из моих старших, более предубежденных членов семьи, но она пришла. Это требовало мужества, и я поняла, что ей не все равно. А потом я увидела ее в самолете…       — В Австралию?       — Да. Мое место было прямо рядом с ее, и я заговорила с ней.       — Зачем она поехала в Австралию?       Ведьма внезапно почувствовала себя неловко от его вопросов.       — Почему тебя это волнует?       — Мне просто любопытно, — легкомысленно ответил Драко.       Последовала долгая пауза, и он знал, что она пытается придумать, что сказать.       — Она была там, чтобы найти своих родителей.       — Найти ее родителей? — Драко отпил еще кофе, приподняв бровь.       Легкий вздох сорвался с ее губ.       — Я не должна была тебе этого говорить. Мерлин, она убьет меня, если узнает, что я тебе сказала, но Гермиона изменила воспоминания своих родителей, отправила их в Австралию, чтобы спасти их после шестого курса, на случай, если Пожиратели Смерти решат напасть на них. Она отправилась в Австралию, чтобы найти их, снять чары памяти и привезти их обратно в Лондон.       Он чуть не выплюнул кофе во все стороны, когда все это сошлось у него в голове.       На главный вопрос в его голове, наконец, был дан ответ.       — Они мертвы, не так ли?       — Но как ты… — вздох Пэнси был единственным ответом, в котором он нуждался.       — Она не говорит о них, не они ее ближайшие родственники, а ты, — мрачно ответил он, — либо ее родители ненавидят ее, в чем я сомневаюсь, — Драко вздохнул, — либо они мертвы.       Между ними повисло долгое молчание, прежде чем она, наконец, вздохнула.       — Они умерли.       — Как?       — Этого я не могу тебе сказать, но могу сказать, что десятое сентября, вероятно, было худшим днем в ее жизни.       Даже несмотря на то, что он понял это, Драко все еще был ошеломлен этим признанием, но не подал виду.       Странно было то, что он не слышал об их смерти, ни в течение года, когда разгромили всю английскую сельскую местность, ни в годы после окончания войны. Как новость об их смерти прошла мимо него? Блейз получил ее досье утром в день инцидента в Маркетт-мэноре, но потребовалась еще неделя, прежде чем это досье попало к нему в руки. Печально было то, что, к своему разочарованию, он не нашел там ничего особенно интересного. На самом деле, досье Гермионы Грейнджер было безупречным, как ни странно.       При этом воспоминании бровь Драко приподнялась.       В нем содержалась основная информация о ней: полное имя, место рождения, адрес до ее переезда, день рождения, имена родителей, возраст, рост, приблизительный вес, результаты СОВ и ЖАБА (феноменальные, как и ожидалось), несколько наград и почестей, присужденных ей до и после войны, и т. д.       Там было три статьи: одна о ее отъезде в Италию после войны. Вторая была о том, как она поднялась в ряды одной из самых элитных женщин-разрушительниц проклятий в Европе. Третьим было расплывчатое разоблачение, написанное о ней в итальянской волшебной газете (он потратил часы, пытаясь перевести ее, но сдался и попросил Блейза о помощи, к большому замешательству своего лучшего друга), в котором ничего не говорилось о ее домашней жизни как до, так и после ее переезда в Италию, что увеличило его любопытство, если это вообще было возможно. Нигде не упоминалось о смерти ее родителей, или даже о факте их существования, который он точно знал. Он видел их еще до второго курса.       Наверняка «Ежедневный пророк» напечатал бы что-нибудь об этом, если бы знал, а это означало одно.       Они не знали.       Никто не знал, кроме Пэнси и его.       — Почему ты ничего не сказала мне об этом раньше? — Драко допил свой кофе.       — Я не думала, что тебя это волнует, — пожала плечами Пэнси.       На мгновение он задумался, а затем в его голове промелькнула самая тревожная мысль.       Она думала, что ему все равно?       Что ж, она думала неправильно.